Личный фотограф смерти (СИ) (любительская редактура)

— Кто вы? — охрипшим голосом вопросил он.

— Я та, кто хочет и может помочь тебе, — женщина рассмеялась, глядя на вытянувшееся лицо Луиса.

— Как?

— Я подарю тебе умение, чутьё, точнее. Ты всегда будешь успевать первым. Твои снимки будут самыми лучшими. У тебя не будет конкурентов.

— А….а вам что за интерес?

— Моего интереса тут нет. Почти. Просто знай, что то, что мне нужно я получу, не думай об этом, тебя это не коснётся. Если будешь выполнять правила.

— Правила? – каждый раз вспоминая потом этот разговор, Луис думал, что находился под гипнозом. Не мог он, обычно дотошный и острый на язык, вести себя словно кроткая и послушная овечка.

— Их всего три. Первое – никогда не пытайся узнать кто я, второе – никогда не пытайся найти меня. Третье я озвучу чуть позже. Если мы договоримся.

— То есть, вы хотите сказать, что я каким-то образом буду оказываться вовремя в местах происшествий, чтобы сделать снимки? Раньше других журналистов и фотографов, и даже полиции и спасателей? – попытался собрать мозги в кучку Луис.

— Именно так, — подтвердила женщина.

— Но как? Как я буду узнавать об этом? – воскликнул Луис.

— Ты все узнаешь, как только согласишься.

— Вот так просто? Я соглашусь и получу бесценный дар? И всё?

Женщина снова кивнула и продолжила молча разглядывать фотографа своими глубокими черными глазами.

— И…и как всё это будет происходить? – Луис почувствовал запах чуда и, несмотря на примесь запаха беды, он не был готов развернуться и уйти. И хотя вера в слова женщины была неполной, ему хотелось попробовать. К тому же, кому не понравится возможность получить что-то бесплатно, не отдавая ничего взамен? – Мне нужно что-то подписать или сделать? Ритуал провести или волшебный танец сплясать, например?

На губах женщины появилась лёгкая улыбка, словно у доброй тётушки, вручающей подарок племяннику.

— Нет, ты всего лишь должен согласиться принять мой дар и дать мне свою руку.

— А вы мне её вернёте? – попытался сострить Луис. К нему постепенно стало возвращаться самообладание.

— Да, — снова улыбка. – Мне рассказывать дальше или ты все-таки хочешь уйти?

— Нет. В смысле, я остаюсь. Я согласен. Давайте, делайте, что нужно.

— Хорошо. Протяни мне свою левую руку, — Луис выполнил указание. Женщина повернула её ладонью вверх и накрыла своей рукой. Со стороны выглядело, словно она ему гадает. – Теперь мысленно произнеси: « Я принимаю этот дар, и согласен со всеми правилами».

Луис хотел сказать, что о третьем правиле ему так и не поведали, но внезапно почувствовал тепло. Словно к ладони поднесли недавно выключенную и остывающую лампочку. В голове тут же сами собой проскакали надиктованные слова. Тепло мгновенно сменилось огнём, теперь больше, похоже, было на пламя зажигалки, лижущее руку. Луис не успел ни испугаться, ни отдернуть конечность, как женщина посмотрела на него и боль пропала.

— Вот и все, — она опустила руку, а Луис уставился на свою. Посередине ладони у него словно клеймо, оказался выжжен маленький круг с каким-то символом. Не успел он, как следует разглядеть его, как круг начал исчезать прямо на глазах, словно втягиваться в кожу. Стоило Луису только моргнуть, как он пропал. « Что же я наделал? Это ведь по-настоящему!»

— Кто же вы? – промямлил он.

— Вспомни первое правило, мальчик. Тебе не надо знать моё имя, и тем более кем я являюсь, — голос у женщины стал ещё мягче и добрее. Теперь она говорила и смотрела так, словно, Луис вошёл в какой-то клуб избранных, членом которого является и она.

— А как насчет третьего правила? Я ведь принял этот ваш дар ничего о нём, не зная, — вспомнил фотограф.

— Если я в тебе не ошиблась, то третье правило исполнять для тебя труда не составит. Гласит же оно, что ты, заранее появляясь в местах, где должна произойти трагедия, и, зная о ней, не должен предупреждать людей или пытаться изменить предначертанное. Ты должен просто делать свою работу – фотографировать, — спокойно произнесла женщина.

— А если я нарушу правило? – тут же возник вопрос у Луиса.

— Последствия могут быть разные, но положительных среди них нет. Я советую тебе не нарушать правила. Это действительно серьезно, Луис, это не игра.

По коже пробежал холодок, встретившийся в пятках с душой. То, как она это произнесла, и вправду впечатлило: без лишних улыбочек, ласковых взглядов. Серьезно, даже холодно, ощущение было, словно большой и голодный зверь на мгновение приоткрыл глаза, но увидев, что маленькая мышка, Луис, недостойна его внимания, вновь уснул.

Но вот на её лицо опять вернулась улыбка, и душа кое-как выбралась из пяток.

— И что? Как я буду узнавать куда ехать? Мне что письма будут приходить? Или факс?

Женщина рассмеялась и, подняв руку, поправила свои роскошные отливающие синевой локоны. На её ладони Луис заметил тот самый круг, отпечатавшийся на его руке.

— Нет, конечно! Ты будешь просто знать, когда и куда тебе ехать. Иногда, в случае с самоубийцами, до тебя будут долетать отголоски их мыслей. Не заморачивайся и просто слушай своё подсознание.

— Это как-то странно, я не совсем понимаю…

— Не важно, как только подвернётся случай, ты всё поймешь, главное не пугайся, когда почувствуешь, что тебя куда-то тянет, — терпеливо объясняла женщина.

— Я что буду заранее знать обо всём, что должно будет произойти в городе? – Луис представил себе, сколько аварий и прочих несчастных случаев происходит каждый день в его многомиллионнике, и ему резко поплохело.

— На этот счёт не волнуйся, твой дар охватывает лишь небольшой процент происшествий, — успокоила его женщина.

— А если я не смогу приехать туда? Опоздаю там, или еще что (не захочу, например)? – продолжал допытываться фотограф.

— Ничего страшного не случится, можешь игнорировать «вызовы». В конце концов, ты же будешь продавать снимки, и в первую очередь это выгодно тебе, — женщина оглянулась, потерла висок и Луис понял, что она собирается уходить и заторопился.

— Послушайте, а я больше вас не увижу? Вдруг у меня возникнут вопросы…

— Всё что ты должен знать я тебе рассказала, Луис. Это твой дар и со временем ты разберешься. Ах да, чуть не забыла, если ты вдруг решишь отказаться от него, то тебе надо будет год игнорировать «вызовы» и не делать фотографий. И дар пропадёт. И ещё, практически самое главное, ты меня своими вопросами совсем отвлёк. Каждый месяц, тринадцатого числа, ты должен будешь собирать по одной фотографии от каждого «вызова» и сжигать. Можешь считать это четвёртым правилом и выполнять его надо обязательно. Если по какой-то причине пропустишь число, то в следующем месяце сожжёшь новые снимки вместе с теми, о которых забыл. Старайся не забывать, иначе мигрень тебе обеспечена.

— Зачем это?

— Называй это отчетами, если хочешь.

— И тут бюрократия. И кому же будут отправляться эти отчеты? – озадачился Луис.

— Ты правда хочешь знать? – зверь снова глянул на него через глаза женщины. Луис онемел и она, не дожидаясь его ответа, продолжила. – Думаю, нет. Мне пора уходить, Луис. Прощай.

Женщина повернулась спиной к фотографу и направилась к метро. Луису хотелось побежать за ней, вопросов было ещё море, но ноги словно приросли к земле. В недоумении он опустил взгляд вниз, а когда ничего там не обнаружив, вновь поднял голову, она пропала. До метро было далеко, припаркованных на обочине машин не было, но среди мчащихся по своим делам людей, Луис её так и не нашёл, хотя высматривал до боли в глазах.

С тех пор прошло пять лет, и Луис действительно научился жить со своим Даром.

И если разговор с женщиной, которую он прозвал потом Ведьмой, Луис вспоминал частенько, то, как он учился пользоваться её подарком, старался не вспоминать.

Ему не хотелось помнить свои первые вызовы, свои впечатления. Своего первого самоубийцу, мысли которого вторглись в его голову и не покидали до самого вечера, ровно до тех пор, пока он не бросился под грузовик, а Луис не сделал снимки.

Постепенно Луис привык к ежемесячным «отчётам», когда он собирал накопившиеся за месяц фотографии с вызовов, и сжигал на сковороде возле окна. Не стоит и говорить, что на ней он больше не готовил.

Первое время он забывал об «отчётах», но дикие головные боли, хаотично нападающие на него в течение следующего месяца, вплоть до тринадцатого числа, быстро приучили его к пунктуальности.

Потом к Луису пришли кошмары. Просыпаться от собственного крика стало для него обычным делом. Необходимым атрибутом для сна стало снотворное, помогающее быстро заснуть и хотя бы большую часть ночи проспать спокойно.

Но и к этому он быстро привык. Гораздо труднее было совладать с совестью. Которая, правда, после первых полученных гонораров, немного отступила. Оказалось, что газеты и журналы готовы платить хорошие деньги за эксклюзивные снимки. За такие, которых не у кого больше нет, без врачей и полицейских, без заградительных лент и тряпок, прячущих тела от объектива. Это называется чистая работа, и Луис стал в ней признанным профессионалом. Редакторы готовы были ему ноги целовать, едва заслышав его голос по телефону.

Через три года он полностью привык к дару, ему стало почти всё равно, что он снимает. Самому Луису казалось, что он не изменился, он не замечал, что перестал выходить из дома просто так, а не в случае крайней необходимости, что почти не общается с людьми, постоянно курит, пьёт виски и питается полуфабрикатами. То, что он редко моется, бреется и стрижётся Луис и вовсе не замечал.

На данный момент он и сам не знал зачем всё это делает, деньги, получаемые за работу, скопились на банковском счёте в довольно приличную сумму, которой он почти не касался. Но он с упорством маньяка срывался в путь, чуть почувствовав отголоски будущего происшествия. Делал фотографии, продавал их и снова принимался за ожидание.

Иногда он вспоминал слова Ведьмы о том, как отказаться от дара, и на его лице появлялась горькая улыбка. Продержаться целый год, изо дня в день, чувствуя, как дар тянет куда-то, где скоро прольются слёзы, завоют полицейские сирены, и где будут перемигиваться сигнальные маячки, было бы выше его сил.

Ведьма знала что говорила, отказаться от дара было практически нереально. Да Луис и не собирался, он уже сроднился со своим образом жизни, вот только получать от него удовольствие так и не научился.

Луис ещё раз просмотрел сделанные сегодня снимки самоубийцы и, выбрав один, отправил его в папку к остальным уже хранящимся там. Эта папка носила название «Отчёт» и снимки эти предназначались для ежемесячного сожжения. Первое время Луис сам проявлял фотографии. А потом, подумав, что Ведьма не уточнила, в каком качестве они должны быть, распечатал их через принтер на простой бумаге. Мигрень после их сожжения не налетела, а значит, отчёт был принят. С тех пор Луис не заморачивался, печатая их на принтере, и не задыхался, сжигая пропитанные реактивом глянцевые фотки. Сейчас в папке было уже двенадцать снимков, а до «отчётного» дня оставалось целых десять дней. Этот месяц был для него довольно плодотворным. Три дня назад ему пришлось ездить на вызовы целых два раза за сутки. Такого давненько не было, тут Ведьма не соврала, процент перепадающих на Луиса происшествий в городе за день и правда был невелик. Иногда по несколько дней было полное затишье, заставляющее Луиса нервничать и метаться по квартире. В такие моменты он сразу начинал думать, что каким-то образом потерял дар. Такие выходные он терпеть не мог.

Пройдя в кухню, Луис открыл холодильник и осмотрел его недра. Недра не впечатляли. Скорее даже удручали полным отсутствием съестного. Хотя нет, в уголке сиротливо притулилась открытая пачка молока.

Луис вытащил ее и потряс. По крайней мере внутри булькала, а не шуршала странная субстанция. Он понятия не имел, когда открыл эту пачку, и сколько она уже так стоит.

Пожав плечами, фотограф взял стакан и вылил туда молоко. Оно давно прокисло, и в стакан полилась масса довольно неприглядного вида. Луис с подозрением понюхал жидкость, потом попробовал и остался весьма доволен результатом. Вкус был как у кефира, а то что вид не слишком эстетичный, так ведь можно глаза закрыть. Он медленно выпил молоко, сунул стакан в прореху среди другой посуды в раковине и направился в комнату. С обедом было покончено и Луис собирался немного поспать.

Первым делом после пробуждения он представил пустой, от стенки к стенке перекатывается эхо, холодильник, и со стоном поднялся с дивана.

Нужно было сходить в магазин и купить еды. Луис редко ходил за покупками, обычно растягивая продукты до последнего, порой доедая то, к чему бы ни притронулся если бы у него был выбор.

Вот и сейчас уже проснулся голод, и собирающийся в супермаркет Луис, обыскал все шкафчики в поисках съестного. Единственным что он нашел, была банка с микроскопическими огурчиками, которые тут же были наполовину съедены. К сожалению, заглушить голод не удалось, а значит с надеждой оттянуть поход на завтра, пришлось распрощаться. То, что Луис шёл в магазин голодным, было даже хорошо. Так он покупал полно всякой дребедени, валяющейся потом на полках, но порой помогающей в трудную минуту перекусом, и возможностью отказаться от похода за едой ещё на один день.

Затарившись под завязку, недели на две вперёд, не меньше, Луис едва тащил два огромных пакета. Поднявшись на нужный этаж, он поплёлся по коридору к своей квартире.

Едва выйдя с лестницы, он увидел, что возле его двери кто-то сидит. Луис напрягся, раздумывая, кто это может быть, но подойдя поближе, понял, что это не его дверь оккупирована. Прямо на коврике около соседской двери сидел мальчик лет двенадцати. Он обхватил колени руками и, уткнувшись в них подбородком, угрюмо смотрел в стенку напротив. Рядом с ним лежал чёрный рюкзак с жёлтыми кармашками. Из-за двери доносилось тихое и грустное мяуканье.

Луис, сдвинув брови, прошёл мимо него, и уже оказавшись рядом со своей квартирой, оглянулся.

— Эй, приятель, ты откуда здесь? – слетел с его губ вопрос. Он пребывал в легком недоумении, так как квартира справа от Луиса пустовала уже несколько лет, и он привык к отсутствию соседей и тишине.

— Я здесь живу, — пробурчал мальчик, не поднимая головы. Из-за двери раздалось вопросительное мяу.

— И давно?

— Месяц уже почти, — мальчик наконец взглянул на Луиса. У него были потрясающие голубые глаза, почти как у Луиса, только в них был какой-то внутренний свет, в то время как у Луиса они перестали светиться уже давно. Сейчас в глазах мальчика сквозила печаль и тревога.

— Месяц? – видимо у него было довольно глупое выражение на лице, потому что мальчик улыбнулся. Фотографу было чему удивиться, у него за стеной целый месяц жили люди, а он и понятия не имел. Или это соседи такие тихие попались?

— Ну да. Мы с мамой и Лами сюда переехали. Мама всё время на работе, а мне нельзя шуметь, — мальчик вздохнул.

— Поэтому ты на лестнице сидишь? – неуклюже пошутил Луис.

— Я ключ потерял, а мама только в восемь придёт. А там Лами сидит голодный, — мальчик удручённо покачал головой и прислушался к звукам в квартире.

— А Лами это…

— Мой кот, он очень умный, — глаза у ребенка загорелись. Луис выслушал длинную тираду о достоинствах кота и кое-как отговорившись, сбежал домой. Разговоры с детьми вообще не входили в его список любимых дел, так ещё и беседы о кошках, которых он не то что терпеть не мог, а просто недолюбливал.

Разбирая на кухне продукты, Луис думал о мальчишке и сам не понимал, почему тот не выходит у него из головы. В конце концов, он бросил продукты и снова вышел в коридор. Мальчик по-прежнему сидел там, даже поза не изменилась.

— Э…приятель…У тебя имя то есть? А то я и кота твоего знаю как зовут, а тебя нет. Сосед все-таки, — сказал Луис, прислонившись к косяку.

— Я Деннис, — ответил мальчик и вздохнул. По коридору разносился аппетитный аромат, кто-то из соседей готовил ужин.

— Ясно, а я Луис Манн, фотограф, живу здесь четыре года.

— А…а зачем вы мне это говорите? – не понял Деннис.

— Ну как же, теперь мы знакомы, это на тот случай, если ты не должен разговаривать с незнакомцами. Не хочешь со мной поужинать? – по просветлевшему лицу мальчишки Луис понял, что оказался прав. Так и не попав домой Деннис жалел некормленого кота, хотя и сам был не менее голодный.

— Я не знаю, — несмотря на урчащий желудок, мальчик все равно сомневался.

— Идём-идём, я сто лет ни с кем не общался, а сегодня что-то не хочется одному есть, — Луис говорил и сам не понимал, врёт он, чтобы накормить пацана или на самом деле истосковался по живому общению. На душе у него остался неприятный осадок после утреннего самоубийцы, и сидеть одному и, правда, было не слишком приятно. Проблема была в том, что раньше он этим не слишком заморачивался, а сейчас перекинулся парой фраз с мальчишкой, и вдруг совсем расхотелось возвращаться в тишину собственной квартиры. Захотелось, чтобы ее разбил его звонкий и полный жизни голос, и чтобы снова захотелось жить. Обычно после самоубийств ему всегда было плохо, но сегодня видимо был особенно паршивый день.

— Ну, хорошо, — Деннис повеселел, поднялся с коврика на котором коротал время и, прихватив рюкзак, подошёл к Луису. – А вы покажете свои фотографии?

Луис раскашлялся и с трудом выдавил:

— Посмотрим…(если найду хоть одну, где в центре кадра не валяется труп…)

— На ресторанное меню можешь не рассчитывать, но томатный суп я обещаю, — проговорил Луис, открывая банку с супом. Деннис уселся за стол и с любопытством оглядывался вокруг.

— Я люблю томатный суп. Мама много работает и не всегда успевает готовить. Иногда я и сам что-нибудь готовлю, яичницу там или макароны с сыром.

— Да я тоже почти всё детство был один и рано научился готовить. Поэтому сейчас я ем только то, что можно разогреть. Ненавижу кухню, — пропыхтел Луис, пытаясь сдвинуть ключ. Открывалка намертво застряла и единственное что он смог сделать, это вытащить её из банки. – Проклятье!

Спустя некоторое время и некоторое количество нервных клеток Луиса, ужин бы готов.

Деннис совсем повеселел и рассказывал о матери, коте, доме в котором они жили раньше. Оказалось, что они из-за работы миссис Кейс, матери Денниса, за последние три года меняли место жительства пять раз. Отца Деннис ни разу не видел, даже не знал его имени, никаких других родственников у них нет. Почти все свободное время Деннис проводит один, друзей у него нет, если не считать кота Лами, которого ему подарила шесть лет назад мать. С котом Деннис и проводил большую часть времени.