– Не положено, черт тебя дери! – прошипел Карлтон.

– Как вы сказали?

Карлтон сильно пихнул его локтем в бок. Он не знал, куда деваться от сраму, и тем сильней злился.

– Да что я сделал? – воскликнул тот.

– Болван, сволочь проклятая! – сквозь зубы процедил Карлтон.

Тот, который был пониже ростом, шагнул было к нему, но тут что-то произошло; мгновение полной тишины, оба медлят в нерешительности – и все кончилось. Карлтона прошиб пот.

Оба иностранца с мальчиком вышли.

– Вонючки. Жрут помои и воняют, – громко сказал Карлтон.

– Они улиток едят, а может, червей или вроде того. – Рейф словно бы отвечал Карлтону, но говорил он для всех, кто был вокруг. – Там, у себя дома, всякую дрянь едят.

– Не лучше мексикашек, – сказал Карлтон.

Слева от него люди уже не напирали. Отворачивались, Отходили. Их внимание, которое казалось таким унизительным, в то же время подхлестывало, и теперь Карлтону его не хватало. Он вытащил из кармана тряпицу, развернул: два отложенных доллара.

Они с Рейфом пили виски. Говорили все громче и громче, порой хлопали друг друга по плечу. Казалось, им надо сказать друг другу что-то очень важное, но они не находят слов. Две молоденькие девчонки в ярких фасонистых платьях пробовали с ними заговорить, но Карлтона не проведешь, он уже попадался на удочку городским девицам. Запах духов и высокие, визгливые голоса будоражили его, но он и смотреть не стал в ту сторону.

– Струсил… верно, женатый. Спорим, женатый.

– Спорим, у него десяток ребятишек.

– У них у всех по десятку!

– Нет уж, это не для меня!

Девицы захихикали. Карлтона с малолетства учили уважать тех, у кого много детей, но теперь он скорчил брезгливую и злобную гримасу – ему были противны не девицы, но те, кто заводит по десятку детей. Иностранцы.

– А по мне, толстый недурен.

– Мне больше по вкусу тощий.

– У тощего десяток детей, а у толстого…

– Толстый скоро сам родит!

Карлтон так и покатился со смеху, ущипнул за руку Рейфа. Он самозабвенно наслаждался этим невесть откуда прорвавшимся хохотом. Рейф натянуто улыбался и кивал в лад его смеху. В восторженном упоении Карлтон понял, что и другие смеются, да, смеются с ним заодно, а Рейф вдруг очутился на отшибе.

Потом девчонки занялись кем-то еще. Карлтон оглянулся и увидел, что они подсели к человеку в комбинезоне, с лисьей перепачканной физиономией.

Выпили еще по стаканчику. Было что-то такое в этом кабаке, от чего Карлтон чувствовал себя счастливым. В субботние вечера, если удавалось напиться, он всегда бывал счастлив. Минувшая неделя растаяла без следа, ее словно вытянуло в окошко одного из бесчисленных автобусов, в которых они все разъезжали, или за борт расхлябанного грузовика. Если туда что бросить – мусор ли, газету, игрушку ли, которую один малыш отнял у другого, – все пропадает, остается позади. Карлтон смотрел в окно или за борт грузовика не затем, чтобы что-то видеть, ему важно было одно – он едет, движется, и все остается позади, и порой приходило на ум: можно бы вот так выбрасывать и своих ребятишек, одного за другим, потом Перл, а напоследок выброситься самому – и тогда со всем этим было бы покончено… Вот из-за таких-то мыслей он порой вообще боялся думать.

В кабаках – дело другое. Хоть это все один и тот же кабак (по крайней мере так кажется, ведь их не отличить друг от друга), там нет ничего страшного. Среди шума и толкотни Карлтон чувствовал: здесь он принят как свой, он и сам из тех, кто шумит и толкается. Иностранцев и даже Рейфа не признают за своих, а его, Карлтона, признали бы и он всем пришелся бы по душе, если б только удалось пожить подольше на одном месте. Что-то в голосах мужчин, в улыбках женщин подсказывало ему: не знай они, что он сезонник из поселка, а стало быть, почти наверняка у него пятеро детей и жена вроде Перл, они приняли бы его в компанию. Хотя, конечно, эти люди выше его. Это и по лицам видно. На следующий месяц он поедет в Нью-Джерси и найдет себе другую работу – кто-то говорил, там работники нужны. А в здешних краях работы нет, это уж точно, разве что для черномазых да еще вот сборщиком урожая, но это ведь тоже для черномазых, только никто не скажет этого вслух.

– Эй, давай, что ли? – сказал вдруг Карлтон, прочно облокотился о стойку и помахал кулаком перед носом Рейфа. Это было приглашение помериться силой. Может, думаешь, твоя возьмет?

Он всегда одолевал Рейфа, пригибал его руку к стойке и знал, что одолеет и сегодня. Интересно, мелькнула мысль, смотрят ли те девчонки…

Глаза Рейфа как-то странно, вкруговую повернулись в глазницах, будто смазанные.

– Да ну еще… – буркнул он.

– Дрейфишь?

– Кой черт…

– Одолеешь – угощаю!

– Послушай, Уолпол, чего ты…

– Ну, давай!

– Вот привязался…

– Долго будешь кочевряжиться?

Лицо у Карлтона стало жесткое. Он улыбался, а под улыбкой сквозило совсем другое лицо, и оно было жесткое, словно выжженная зноем земля. Рейф уставился на него, потом – не сразу – тоже улыбнулся. Они порывисто сцепили руки, как будто давно ждали этой минуты; Рейф поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, и борьба началась. У Рейфа ладонь была мясистая и влажная. Карлтон ощущал и свою руку – до чего она горячая, ощущал внутри каждую косточку, всю свою силу, которую долгие-долгие годы не к чему было приложить.

– Давай, тощий! Я за тощего, он миленький!

– И правда миленький!

Это вернулись те девчонки. И с ними еще одна. Какая-то из них порой, будто нечаянно, касалась Карлтона, и у него мутилось в глазах. Стиснутая внутри, словно густая кровь, что бродит от зноя, в нем накопилась глухая сила и рвалась на волю.

Он рывком подался вперед и прижал руку Рейфа к стойке.

Девицы захлопали ему, засмеялись с явным облегчением. Карлтон слышал в их смехе облегчение, но не понимал, откуда оно. С великодушием победителя он шлепнул Рейфа по мокрой от пота спине. – Молодчина! Право слово, молодчина! (Рейф пожал плечами, натянуто улыбнулся.) Ты все набираешь силу, – увлекаясь, продолжал Карлтон. – Верно, упражнялся с женой, а?

Рейф не ответил.

– Ты, верно, много упражняешься со своей толстухой, а? – входя в азарт, повторил Карлтон.

Он старался продлить удовольствие. Откинул со лба взмокшие пряди волос и огляделся – люди оборачивались, смотрели на него.

– А ты что, не упражняешься с женой? – дерзко спросила одна девица. Щеки у нее так и горели. – Может, у тебя и жены нет?

– Спорим, есть! – заявила другая.

– Может, ты не женатый? А?

Карлтон даже не взглянул на нее. Он знал, что как раз этим и привлечет ее внимание. Она со смехом придвинулась поближе, от нее пахло духами и пивом. Невозможно было понять, сколько ей лет – может, двадцать, а то и меньше, длинные черные волосы, живая смуглая мордочка. Карлтон неопределенно махнул рукой, это могло означать – отвяжись, не приставай, – и опять повернулся к Рейфу, словно с тем ему было куда интересней.

– Стало быть, мой черед угощать, – сказал Рейф.

– Да ладно. Я в эту неделю кучу денег отложил.

И Карлтон достал деньги. У него даже пальцы задрожали от волнения. Вот они, его кровные, тайные денежки – ни одна душа про них не знает!

– Плачу я, – сказал Рейф.

– Постой… Мы друзья, верно?

– Тебе деньги нужней.

– Чего-чего?

– У тебя ж пятеро ребят…

Карлтон стиснул его запястье; хотелось сжать еще крепче, чтоб у Рейфа хрястнули кости. Конечно же, девчонки слышали, Рейф нарочно для них и сказал.

– Слушай, ты, сукин сын, – задыхаясь от злости, сказал Карлтон. – У меня прорва денег отложена… мы куда больше зарабатываем, тебе с твоей толстухой за нами не угнаться… понял?

– Ты полегче…

– Мы-то из этой мышеловки выберемся, понял? А тебе век не выбраться, ты просто подонок, рвань, невесть откуда родом, все равно что черномазый или какой-нибудь…

Рейф оттолкнул его. Карлтону казалось – сейчас его лицо разлетится, точно стеклянное, на тысячи колких осколков. Самый воздух, всего лишь минуту назад полный пьянящего веселья, вдруг стал иным. В глазах прояснилось, он отчетливо видел мокрую стойку – грубые шершавые доски, и чей-то мазнувший по ним грязный рукав, и запыленное окно, которое, должно быть, выходит на главную улицу. Воздух насыщен был злобой.

– Хочешь еще разок? И сквитаемся выпивкой? – предложил Рейф.

Он сжал огромный кулак, прочно упер локоть в стойку.

– Эй, вы! – сказала женщина за стойкой. – Хотите драться – ступайте за дверь.

Они и не поглядели на нее. Карлтон нетерпеливо схватил руку Рейфа. Но не успел он приноровиться половчее, как Рейф начал отгибать его руку.

– Обожди-ка, – сказал Карлтон.

Но Рейф не слушал. Локоть Карлтона соскользнул, и тотчас горячая тяжелая ручища Рейфа придавила его руку к стойке. Оба они облизались потом, оба скалили зубы в невеселой усмешке. Карлтон улыбкой силился одолеть скверный вкус во рту, идущий откуда-то из самого нутра.

– Попробуем еще разок! – сказал он.

Они опять сцепили руки. Вокруг теснились зеваки. Кто-то коснулся плеча Карлтона – может, это опять та черноволосая девчонка?.. Он дернулся вперед, его рука скользнула в руке Рейфа. Ладони у обоих были потные. Рейф закряхтел, сопротивляясь; он был крепкий, но вся сила его тонула в толстом животе и жирных ляжках. Карлтон медленно давил на него, отгибал ему руку назад, и Рейф выгнулся, пытаясь ослабить боль. Наконец Карлтон прижал всю руку противника до локтя к доске, и тут случилось неожиданное – Рейф потерял равновесие и едва не упал. Опрокинулось несколько стаканов.

– Убирайтесь отсюда, черти окаянные! Свиньи! Скоты! – завопила женщина за стойкой.

– Пошли вон! – крикнул кто-то еще.

Карлтон и Рейф не слушали. Допили свои стаканы и поглядели друг на друга. И захохотали. У Карлтона голова шла кругом, давно уже он не оказывался в центре общего внимания – со времен последней драки, но тогда вышло поскучнее: среди зрителей не было женщин.

– Спорим на доллар, я еще раз тебя побью, – сказал он.

– Черта с два, – отозвался Рейф.

Все еще ухмыляясь, они снова сцепили руки, теперь оба тяжело дышали. Карлтону смутно чудилось: все это уже не впервые, уже сколько раз он вот так же боролся в этом самом кабаке. Он поморщился – ну и хватка у Рейфа… Сквозь вздрагивающие ресницы он видел лоснящееся от пота лицо Рейфа – казалось, это лицо маячит перед ним уже долгие годы, уже долгие годы перед ним все тот же противник, коварный и опасный чужак…

– Давай, давай, жирная сволочь! Жирный боров! – прошипел Карлтон.

Он изо всех сил упирался ногами, мышцы одеревенели от напряжения. Он чувствовал на лице дыхание Рейфа. За спиной кто-то шепчет… женщина… расслышать бы, про что она – не про него ли? И он и Рейф ухмылялись, а глаза у обоих лезли на лоб, словно у каких-то тварей, что затонули на дне морском и придавлены многотонной тяжестью. Карлтон чувствовал: враг ему не один толстый верзила Рейф, враждебны насмешливые, недоверчивые глаза всех, кто вокруг, кто не признает его за своего, потому что он не здешний, а ведь всякому ясно – кто-кто, а женщины отлично это понимают, – что он точно такой же, он ничуть не хуже всех этих людей, и, если б его признали, он бы с ними сравнялся, он был бы среди первых, ведь он крепкий, у него сильные руки и на узком лице глаза – как лезвия…

Девчонки закричали, захлопали в ладоши. Карлтон опять победил.

– Ну, сдаешься? – хрипло спросил он.

И помедлил: уж очень колотится сердце, пускай немного успокоится. Помотал головой, во все стороны полетели капельки пота, и ему стало смешно. Обернулся, перехватил взгляды тех девчонок – и засмеялся вместе с ними.

– Подумаешь, ребячья забава, – презрительно сказал Рейф.

– Чего-чего?

Рейф все улыбался, и Карлтон тоже опомнился и выдавил улыбку.

– Может, что другое попытаем, – сказал Рейф.

– Сдавайся лучше, не то твоя толстуха взбесится, – сказал Карлтон.

Рейф толкнул его, Карлтон мигнул, недоуменно прищурился. Рейф в знак дружелюбия выставил раскрытую ладонь, потом сделал ложный выпад. Оба все еще улыбались. Карлтон, смеясь, ответил тем же.

– Думаешь, меня дома отец такому не обучил? – спросил он.

Он вовсе не помнил, учил ли его чему-нибудь отец. Но от одного того, что он произнес это слово, ему прибавилось силы.

– А ну! – выдохнул он.

Рейф с маху ударил его ладонью по лицу. Будто дал затрещину неслуху мальчишке. Карлтона ожгло болью. Кто-то захихикал, и жгучая боль усилилась… На миг застлало глаза, потом все прояснилось, и он отчетливей прежнего увидел желтые зубы Рейфа, обнаженные в жесткой, застывшей усмешке, точно у статуи. Рейф подался вперед, готовый отвесить ему еще одну оплеуху, но Карлтон сжал кулак и сильно ударил его в грудь. Потом двинул еще раз – в челюсть.

– Нравится? – спросил он, задыхаясь. – Может, пойдешь домой?

– Распросукин сын, – сказал Рейф. – Быдло.

Он побелел, вся кровь отхлынула от его толстой физиономии. Неуклюже обошел вокруг Карлтона, стараясь подобраться вплотную, а Карлтон сознавал, что он – молодой, сильный, красивый, он одновременно видел себя таким, каков он, должно быть, в глазах зрителей и каков в глазах Рейфа, который давно его знает, и не мог разделить эти два обличья. Хотелось непременно выкинуть что-нибудь почуднее, выставить Рейфа на посмешище. И он стал было паясничать и приплясывать, вращая глазами. Но Рейф без улыбки пошел на него. С силой ударил в грудь. Карлтон зашатался, отлетел. Позади кто-то взвизгнул.

– Посуду перебьете, сволочи! – заорала та, за стойкой.

Карлтон медлил, прикидываясь, будто дожидается, чтоб она замолчала, а на самом деле надо было перевести дух. Он стоял, наклонив голову, и раскрытым ртом жадно ловил воздух. Но воздуха не было, во рту разливался мерзкий, какой-то сырой вкус… Только бы не вырвало, тогда его поднимут на смех…

– Ну, хватит с тебя? – сказал Рейф.

Он как-то незнакомо, неуверенно улыбался.

– Он приятней вас, мистер, – визгливо заявила одна из девиц. – Не то что вы, толстопузый!

– Где ж твой доллар? – спросил Рейф.