Себя преодолеть

«Эге, задели тебя рекорды Бубнова! — подумал я. — Зашалили нервишки». Я поставил штангу на стойки. Прошелся, налаживая дыхание. Вытер пот.

Мимо прокосолапил надутый Виктор Михайлович.

Продолговатый заговорил тоном пониже:

— Бубнов из-за сгонки слабел. С первых мест в мире скатился на шестое. Ты бы, Коля, тоже перекинулся в легкий вес.

— Не глупи, — возразил Николай. У него было смущенное и расстроенное лицо. — Чуть что, и в крайность. Такой спорт?! Брошу лучше! — И зашептал: — Бубнов донял Деда. Почти нокаут. Ясное дело, он из семи чемпионов мира самый пробиваемый: возраст. Откуда черпать силу? Вот и долбят. И крысятся. Сначала Сашка Вадков. Теперь Бубнов. Подожди, американцы привезут Роберта Хайна. Вот свалка выйдет!

Я вытянул ноги, дав мышцам свободу. Они затвердели крупными желваками. Я подумал, что неплохо бы отмассировать их. Решил сбавить нагрузку. Перехватишь — жди, пока отойдут.

Виктор Михайлович стучал штангой на дальнем помосте, перебрасываясь замечаниями с тренером Кислицыным.

— Дед всыплет, — не унимался Павел Продолговатый. — Нашли слабенького. У него рекорд в жиме. С налету не возьмешь.

— Положение Деда не из приятных, — посочувствовал я. — Рисковать именем. Проще уйти на покой.

Виктор Михайлович принял вызов и жизнь подчинил одной цели: победить на Олимпийских играх!

Он обладал звериным чутьем на работу. Выполнял ее ровно по физическим возможностям. С величайшим искусством извлекал из организма нужное усилие, не будоража нервов. Намеренно входил в опасные перегрузки. Но как искусно сочетал их с малыми и средними тренировками! Как скупо расходовал себя!

На массаже Кузьмин обычно дремал. А тут не жалел массажиста. Рьяно поучал, с какой силой и как обрабатывать разные мышцы. Десять потов с человека сходило, а не отпускал.

После тренировки, разумеется, мылся под душем. По четвергам парился в бане. Шел туда как по делу: «Выгнать усталость. Суставы прогреть для профилактики». Витаминами пичкался до смешного. Каждое утро обязательно. А перед тренировкой — дополнительный порошок. Отрекся от развлечений. В десять часов покидал самый интересный спектакль или выставлял гостей из дома. Избегал солнца, боясь слабости. Не купался.

В день отъезда на чемпионат Союза я размялся и пошел в душ. Разделся.

— Спишь в ней? — дернул за майку Кузьмин.

— Да.

— Напрасно. Плечи после работы усталые. Тепло подавай. Рубашку. Чтобы во сне не застудить. А майка? Не годится, Борис. — Виктор Михайлович взял мои ботинки. — И каблуки низковаты. Штанга в подседе валит. Подбей.

На чемпионате Советского Союза в Ленинграде Кузьмин все же уступил Бубнову первое место.

После своего выступления я пошел к Деду. Цвела белая ночь. Прозрачный разлитой свет. Мы сидели с ним в гостиничном номере. Из растворенного окна набегала прохлада. Отстукивали шаги прохожие. Света не зажгли. Лица сейчас ни к чему. Все от души.

Я раскинулся в кресле, забросив ноги на стул. Побаливала натруженная поясница. Истома.

«Чертовски приятное состояние после победы, — наслаждался я покоем. — Мир ласковый, и жизнь сказками баюкает. Все по плечу».

А Кузьмин вспоминал. Называл имена.

— Быстро позабылись, — качал он головой. — А я ведь с большинством из них выступал. Знаменитые люди. — И негромко скомандовал: — «На помост вызывается Виктор Кузьмин! Москва». Красиво звучит!

А я услышал возгласы публики. Даже жаром дохнуло, словно из полного зала.

— Шестнадцать лет тренировался и поругивал «железо». Три раза бросал. А въелось! Мясом приросло. Ох, жаль!

Я вытащил из портфеля бутылку.

Где-то часы гулко пробили полночь.

— К случаю! — усмехнулся я и подумал: «Сближают испытания. Посердечнее становимся между собой».

— В жиме не добрал семи килограммов. Юрка и насел. Публика за него. Старики проигрывают — все радуются. А он молодец. С лица свеж. Выступал азартно, — бесстрастно говорил Кузьмин. — Только долго не протянет. Последний взлет. Бубнова сгонки измотали. Упустил время. Ох, и тяжело он в Риме сгонял вес! Дня три почти не ел. В бане парился. Носился в шубе как угорелый. Едва сбросил вес. И следом шесть часов на помосте отбухал. Выносливый. А выиграл и смеялся: «Не Кузьмин — съел бы я свою золотую медаль».

Кузьмин ухмыльнулся.

— За четыре часа до выступления обедали вместе. Смотрю, тащит простоквашу. Я за руку: «Эй, нельзя!»

А на соревнованиях, как нарочно, результат с австрийцем одинаковый. Зато у Бубнова собственный вес на двести граммов меньше. Ему и присудили первое место. Вот тебе и простокваша! Австриец от обиды чуть в обморок не упал...

Кузьмин шагнул и лег грудью на подоконник.

— А он, чудак, тянул. Четыре года еще выступал, гоняя вес. Конечно, здоровье не то. Сегодня перед толчком вылакал термос черного кофе. Нервишки шалят. Не кофе — сплошная чернота. Разве это дело? Махнул бы в мою категорию четыре года назад — себя бы сохранил и результаты: другим несдобровать! Сейчас что? Выигрыш из последних сил.

Я тоже подошел к окну. Выпили. Вино слегка горчило.

Неоновый свет, как легкая ткань, накрывал сквер у Русского музея. Дорогу, мягко пригибаясь, пересекла кошка. Нырнула в кусты.

— ...Раньше Крайнин юлил передо мной. Я чемпион, он на помосте — коза паршивая. Проку никакого. Теперь в спортивных начальниках. Велеречив. Морда выхоленная. Однажды пожаловался ему на усталость. Снисходительно посоветовал отоспаться и еще три года выступать. Простить себе слабости не могу... За что человека выдвинули? Бездарен, — без обиды в голосе говорил Кузьмин. — Сегодня я вес по правилам выжал. Придраться всегда можно. Крайнин и придрался. Жюри отменило результат. Третья попытка не вышла. Сгорел я. Вот и разрыв в семь килограммов... Да ты его не знаешь, ты в школу еще бегал. Я его прозвал «Уо»: умственно ограниченным. Не забыл. Сквитался.

Я не утешал Кузьмина. Впереди неизбежно ждало то же самое: проигрыш.

В философии это называется борьбой между старым и новым. Между отмирающим и нарождающимся. Объективный закон развития.

В спортивных репортажах пишут: Победила юность».

В народе говорят: «На чемпиона сыщется свой чемпион. На рекорд — новый рекорд».

Тренер Кислицын вымолвит: «Судьба!» И вычеркнет человека из памяти.

— Вот и пришло мое время. Возраст — плохой товарищ. Уйду я из спорта. — Кузьмин сунул в карман руку и зашагал по комнате. — А знаешь, что на это скажет чуткий тренер Кислицын? — Кузьмин словно прочитал мои мысли. — С глаз долой — из сердца вон! Да-а... Долго и упрямо стоит за свои мысли и дела человек. В обидах, в ошибках изобьется. И, кажется, заметен в жизни. А ушел — будто и не был. Словно камень в воду. Всплеск — и разошлись круги. И зеркало, а не вода. Из-за таких вот Кислицыных...

На будущих Олимпийских играх борьба предстояла ожесточенная: американцы уже ярились, считая медали. Тренеры решили не рисковать призовым местом в легком весе — Федор Кубасов явно проигрывал японцу и американцу — и наметили выставить в одной весовой категории Бубнова и Кузьмина. Атлеты опытные. Полмира за плечами. И судейскую несправедливость испытали. И свист опьяневшей публики. И поврежденные суставы бинтовали туго, страхуя. И усталость вминала их в кресла, слабя мышцы. Тут бы закрыть глаза и позабыться. Но снова зовут на помост. И штанга ждет, как бессердечие целого мира. И путь на помост никак потом не припомнить. И яростное пробуждение — тяжесть в руках и крик мышц! Море непокорных мышц. И жизнь миллионами нервных клеток страждет, поет и тащит «железо».

Кузьмин и Бубнов превосходили ближайших соперников, даже грозного крепыша Роберта Хайна. Того самого Хайна, о котором французская газета восторженно писала: «Вытянутое и расслабленное предплечье американца составило в окружности сорок шесть сантиметров! Такого колоссального мышечного массива до настоящего времени не имел решительно никто из атлетов данной весовой категории. Да и не все тяжеловесы могут похвастаться такой мощной рукой...»

Мол, противник — гигант, на победу и не надейся. Только верить всему нельзя. Первые места Бубнов и Кузьмин, судя по результатам, не должны были отдать...

После долгих раздумий Кузьмин ответил согласием на предложение тренерского совета и приступил к тренировкам.

Тридцать два вечера в зале. Два с лишним месяца в надежде.

Козырем в борьбе за золотую медаль у Кузьмина оставался жим. Его коротенькие ручки, обвитые мышцами, не знали здесь равных...

Мощный срыв штанги с груди. Кузьмин багровеет, вкладываясь в усилие. Луком изгибается под тяжестью. Сейчас у него тетивой звенит все внутри от нарастающего напряжения. «Р-р-р», — рвется из стиснутых зубов воздух. «Хр-хр», — сжимаются и разжимаются мышцы. Стрелами летят из мозга команды. Упрямится воля. Штанга вздета руками! Распяты усилием плечи, вздулись и вывернуты наружу. Голова, как между гигантскими рачьими клещами...

Полтора месяца до игр Кузьмин гнал нагрузки в жиме. Только бы увеличить разрыв с Бубновым! Он бредил в разговорах трехглавыми мышцами, лопаточными, грудными.

Внешне он очень переменился. Не потерял ни грамма веса, а живот втянулся, как у гончего пса. Жирок сбежал, и мышцы еще резче обозначились под тонкой кожей. Перебираются в движении, словно ветер рябит воду. Торс будто сплетен из живых гибких стволов. Грудь упряжью — мускулы перехлестнулись на плечи. На бедрах самые могучие мышцы, огромные, длинные. Ладонью не сомнешь — змеиная плотность. Тело несут легко, как воздух — облака. Переливы и переборы изящных связок. Великая гармония тысяч мускулов. Крепкие суставы, развернутые для опоры...

Страх поражения пересилил врожденную кузьминскую осторожность. Он повторил ошибку многих старых атлетов.

Спасение в тренировке!

А возраст сузил возможности. Подкралась усталость.

На Олимпийские игры в сборную команду страны включили и меня. Поневоле я стал свидетелем финала долгой борьбы.

Соревнования начались в девять вечера.

Пока Бубнов и Кузьмин ждали своей очереди, я разгуливал вокруг дворца. Наряды полиции сдерживали публику у входов. Возбужденный смех, обрывки разговоров. Знакомства на ходу. Блестят лакированные козырьки. Белые мундиры охвачены портупеями. Женщины улыбались, взывая к снисходительности мужчин в форме.

Я уходил в тишину. Громче стучали каблуки по каменным плитам. «Не сладко сейчас ребятам, — думал я. — Разминка. Нервы на пределе».

Сбоку глухо ворчал зал.

Из олимпийской деревни неслась музыка. Пела женщина на незнакомом языке. Чистый глубокий голос проникал в душу.

«Язык не понимаю, а песня завораживает и кружит, — размышлял я. — Потому что вкладываешь свое, как в шум леса».

Навстречу шагал менеджер Генри Лэм, старый знакомый по выступлениям в Москве. Он курил сигару и разглядывал небо.

— Как дела, Боря? — спросил Лэм. Он неплохо говорил по-русски.

— Выступаю завтра.

— Спорт! — философски заметил Лэм и сказал: — Сегодня советский день. Ваши выиграют. — Он отшвырнул сигару и внимательно посмотрел на меня.

— Сколько наберет Хэйдон? — Я нарушил вопросом спортивную этику. Американец Хэйдон — Мой главный противник завтра.

— Хэйдон? — Лэм положил руку мне на плечо и увлек к фонарю над служебным входом. — Хэйдон по движениям соберет... — Он вырвал листок из блокнота и вывел цифры.

Результаты явно завышенные. Я улыбнулся. Взял листок и спрятал в карман.

— Сегодня поздно кончат, — сказал невозмутимо Лэм. — Надоело мне все это.

Я с тревогой подумал, что и мне соревноваться ночью.

Мы шли рядом.

— Очень поздно, — повторил Лэм. Он забавно коверкал слово «поздно». — А завтра участников еще больше!

У входа Лэм махнул рукой и нырнул в толпу. Я немного постоял, разглядывая людей. И побрел к своим.

В коридоре меня задержал египтянин Хамуд, красный от волнения, потный.

— У Хэйдона болит плечо, — жарко лопотал он по-французски. — И спина поранена два года назад. Зацеплюсь вторым за тобою! А Фолц... — Лицо Хамуда искривила гримаса. — В коране сказано: «Кто хочет себе награды в здешней жизни, тому мы и дадим ее!» Потрогай мышцы. Скалы! — Хамуд теребил мои пальцы своей широкой мягкой ладонью. — Фолц — осленок...

Я высвободил руку. Хлопнул Хамуда по-приятельски в спину. Улыбнулся и пошел.

«Ни черта ты не выиграешь, — подумал я. — Хэйдон и больной задавит тебя. И Фолц — орешек не по зубам. И полыхаешь ты, Хамуд, за сутки до соревнований, как пожар. Завтра будешь вываренным мясом».

Наших в раздевалке не было. Я кинулся за кулисы.

Кузьмин уже готовился к выходу. Сгрудились ребята, врач, тренеры, массажист.

Кузьмин затянул потуже ремень. Пригладил волосы и двинулся на сцену. За ним — тренер Порошин. На сцене они остановились. Кузьмин взял у Порошина вату, смоченную нашатырем. Натер виски. Вздохнул глубоко.

Штангу Виктор Михайлович поднял легко. Уверенное и красивое движение. Зал восторженно охнул.

— Молодец, Витя! — выпалил Порошин и накинул ему на плечи шерстяную рубашку.

— Судья держит[2]. Думал, лопну, а хлопка нет. И над Юркой так же измывался. Своих вперед пропускает. Герб наш не по нутру. Фашист! — прерывисто дыша, выкрикивал на ходу Кузьмин.

— Будет! — приказал Порошин. — Отдышись. Снова на помост сейчас. Стул!

Массажист бестолково засуетился.

— Этот судья хвастался вчера, что Москву в бинокль видел. Обещал: «Вернемся в Россию».

— Прекрати! — крикнул Порошин. — Да где же стул?

— Сдохну, а не поддамся. Я таких под Старой Руссой из поиска приводил. Полны штаны, и на все готовы. Лишь бы выжить.

Врач выхватил стул у служителя.

— Прибавим пять килограммов? — Порошин заботливо кутал плечи Кузьмина в рубаху. — Береги тепло.

— Через пять «пойдем», как условились, — подтвердил Кузьмин. — Щекин, передай судьям.

Виктор Михайлович полулежал на стуле, запрокинув голову. Он говорил, и кадык шевелился. На шее проступали багровые пятна — следы грифа.

— А публика не аплодирует. — Врач оглянулся. — Билеты втридорога. Богатой сволочи понаехало. Туристы с деньгой. Освистывают с наслаждением.

— Гады! — Кузьмин дернулся. — Зря надрываются. Не я — Юра выиграет. Но выиграем обязательно!

— Не отводи локти назад в старте, — посоветовал Порошин.

— Оставь! — рассердился Кузьмин. — Поздно учить. Теперь результат выкладывай.