Волчье небо. 1944 год

«Так надо. Будет лучше», – повторил себе он.

Вышли.

Дядя Яша обернулся. Розовая физиономия со стеклянными глазами проплыла мимо. Девочка выставила куклу в окно: показывала иностранке незнакомый город. Сара проводила ее взглядом.

Дядя Яша вспыхнул. Цапнул у Сары из рук ее грязный узелок с намалеванными глазами.

– Хватит!

Размахнулся. Швырнул. Кукла ударилась о столб, неслышно упала в висевший на столбе мусорный ящик. Три пары глаз вытаращились на него. Глаза Сары быстро налились влагой.

«Жестоко? Жестоко. Резать нужно решительно и быстро».

– Сегодня же купим тебе новую, – объявил он. – Самую лучшую. Какую захочешь. Закончим дела. И сразу купим.

– Какие еще дела? – подозрительно спросил Шурка. – Зачем нас всех тащить?

– Так надо, – твердо ответил дядя Яша.

Теперь он был уверен. Так – надо.

Очередь какая-то неправильная, решил Бобка.

Чесалась шея, чесалось под шапкой. По попе, казалось, бегали муравьи, хотя он на ней сидел. Хотелось одновременно пить и писать. Бобка ненадолго задумался: как это может быть одновременно? Либо воды в организме не хватает, либо ее в нем слишком много, нет?

– Шурка, ты в туалет случайно не хочешь? – намекнул он.

– Не хочу, – брат даже не повернулся. А больше просить было некого. Сара говорить не умела. Дядя Яша привалился к стене, закрыв глаза. Женщина рядом стучала деревянными спицами, беззвучно шевелила губами, и глаза у нее были такими сосредоточенно-стеклянными, как будто от выползавшего из-под спиц чулка зависела жизнь.

У всех в очереди было какое-то занятие: кто-то читал газету, кто-то книгу, кто-то дремал. От слабой лампочки лица казались желтовато-серыми.

«Несправедливая очередь, – думал Бобка. – Вот что». Неправильная.

Ведь смысл очереди в чем? В справедливости. Сначала ты, потом я (сначала я, потом ты – мысленно поправился Бобка). А какая справедливость здесь? Вот дядя Яша, например. Ему на одной ноге стоять труднее, чем тому деду с палкой. А деду с палкой – труднее, чем той тетке в берете.

«Правильно надо бы так, – прикинул Бобка. – Первым должен стоять дядя Яша, потом дед с палкой, потом тетка». Кому легче стоять, тот пусть дольше стоит. Справедливо? Справедливо.

Или вот эта со спицами. Да она же так может сидеть хоть весь день! Ей-то что? Она и в очереди, можно сказать, не сидит, а развлекается. Вяжет. Тому дядьке с книжкой тоже не трудно: он все равно читает. Почему же тогда он, Бобка, – позади них обоих?

Справедливо? Несправедливо!

Тем более не один, а с дядей Яшей. Бобка поднял глаза. На губе и над бровями у дяди Яши были капельки пота.

– Ты чего? – спросил тот.

– Ничего.

Бобка просунул палец под завязки шапки, чтобы не так чесались. От вида стен цвета овсянки во рту уже стоял вкус этой каши, причем в самом худшем виде: холодной, без масла и сахара… Несправедливо!

«Зато я сижу, – продолжал рассуждать Бобка. – А дядька с книгой стоит». И наверное, завидует: вот, мол, расселся этот мальчик, как барин. Бобка задумался: справедливо ли это?

Но тут дверь, к которой змеилась плотная квёлая очередь, приоткрылась. Высунулась женщина в вязаной кофте. Столкнула с носа очки – они послушно упали ей в руку. Все, кто сидел, привстали, а кто стоял – подались вперед.

– Вы, вы, – кивнула женщина.

Дядя Яша странно поглядел на Шурку, на Бобку, на Сару. Решительно подался навстречу.

Женщина махнула рукой:

– Проходите. Готово.

Дядя Яша бросил им:

– Стойте здесь.

Перекатывающейся подскакивающей походкой направился к приоткрытой двери. Очередь зароптала: «Сама стою уже не знаю сколько», «Мне тоже тяжело», «Я тоже имею право».

«Значит, нам повезло», – понял Бобка. Засучил ногами, сползая со стула:

– Ой, как хорошо! Ура!

Женщина перестала стучать спицами, глянула странно. Бобка улыбнулся в ответ. Стены уже не казались ему овсяными, а лица тусклыми – оттого что смотреть на них осталось совсем чуть-чуть, скоро он отсюда уйдет. Писать и пить при этой мысли захотелось с утроенной силой.

Дядя Яша вышел.

В руках у него были две бумажки.

Бобка почувствовал, что вся очередь на него смотрит. И смотрит – странно. Не так, как смотрела до того, как дядя Яша туда вошел. «Пустяки, – успокоил себя Бобка. – Просто тут такая тусклая лампочка».

Дядя Яша смотрел на бумажки так, будто только что обнаружил, что они написаны по-китайски. Потом протянул их Шурке. И тот тоже вылупился. Оба они молчали.

– Дать вам валерьянки? – предложила женщина со спицами.

– Что там? Что там? – засуетился Бобка, вставая на цыпочки, вытягивая шею, наклоняя к себе Шуркины руки.

Он успел прочесть то, что было печатными буквами. В самом низу: «Делопроизводитель». Выше стояло: «Место смерти», «Возраст и причина смерти». Остальное оплели чернильные каракули, они скорее запутывали, чем проясняли суть.

– Умерли? – деловито забеспокоился Бобка. – И тетя Вера? Точно? Таня точно умерла?

Шурка все глазел в бумажки. Дядя Яша ответил полоумным взглядом.

Бобка не выдержал. Улыбка поползла сама.

Каменная, овсяная тишина встретила его улыбку.

– Ерунда, – успокоил Бобка сразу всех. – Война. С кем не бывает.

Женщина в очереди издала какой-то ослиный звук: и-а.

А другая сказала наставительно:

– Не видите, что ли, у ребенка ступор.

Дядя Яша цапнул за руку его, Сару, потащил обоих за собой. При этом таращился в коридор так, будто тот мог поменять направление и форму, если за ним не следить хорошенько. Бобка хихикал и подскакивал на ходу. Настроение было отличным. Он оказался прав! Более того, дальновиден. «Поумнее некоторых», – распирала Бобку гордость за себя. У него-то давно был готов план. Нет: ПЛАН.

«Сказать им? Не сказать? – никак не мог решить Бобка. – Сейчас обрадовать? Или пусть сюрприз?»

Выкатились на крыльцо, как будто сквозь мокрый занавес. Пошли к трамвайной остановке. Валил снег. Ветер метал его горстями. Сырые тяжелые хлопья били по голове, плечам, в лицо, и тут же таяли.

– Ты что? Ты что? Что тут смешного? – наклонял мокрое лицо к Бобке дядя Яша.

– Я не могу… Не могу… – прыснул и уже и не мог остановиться Бобка, будто его щекотали. Аж слезы набежали.

– Не могу…

Не получалось выговорить дальше: «…не могу пока рассказать». Но ведь и так ясно: план – конфетка!

– Конфетка, – выдавил Бобка.

– Прекрати! – взвизгнул дядя Яша. Встряхнул Бобку, так что тот поперхнулся смехом.

– Ты – прекрати! – налетел Шурка, оттолкнул дядю Яшу. Тот попятился, чуть не оступился. Удержался. Лицо у него стало каким-то плоским. Шурка пихнул ему бумажки:

– На, – отчеканил презрительно. – Теперь бумажка есть. Можешь снова жениться. Для этого ты все это устроил?

У дяди Яши перехватило дух. Дрожащей рукой он комкал оба свидетельства о смерти, Танино и Верино, не попадал в карман.

* * *

Снег валил прямо, косо, вис на лапах и хвосте, залеплял глаза, уши. Усы и брови, всегда такие точные, мокро обвисли и только мешали. Таня еле разбирала дорогу.

Шипело и скрежетало совсем рядом. Сыпались с мокрых проводов синие искры.

Опасно? Опасно. Можно попасть под колеса.

«Стоп». Таня отряхнулась, как бы вращая отяжелевшую шкуру по спирали – от самого носа до кончика хвоста. «Так-то лучше». И вытаращила глаза. Она крутила мордой, уворачиваясь от снежных хлопьев.

Высокий. Нет: высоченный! Конечно, он! Таня вобрала весь его новый облик одним глотком.

– Шурка!!! – заорала она. Понеслась, распарывая мокрый снежный ветер.

Подошел и встал трамвай. Деревянные двери стукнули. Лег прямоугольник трамвайного тепла. Мокро заблестели плечи, шапки тех, кто ждал на остановке.

Их было четверо. Нет, уже трое.

Шурка ткнул что-то в руки одноногому.

– Поздравляю, – как будто сплюнул. Или не Шурка?

Таня осадила скок.

Пассажиры сходили со ступеней, втягивая головы в плечи. То заслоняли, то открывали ей обзор. Таня топорщила уши, таращилась сквозь снежные плети. Мысли ее кувыркались. Уверенность таяла.

Одноногий небритый мужик в ватнике, хоть и пьяница по виду, еще мог быть дядей Яшей. Хотя дядя Яша, всегда щеголеватый и подтянутый, в таком виде на улицу не вышел бы. Никогда. Но допустим. А мальчишка рядом, совершенный бандит по виду, допустим, был Бобкой. Хотя бы по возрасту. Нет, конечно. Бобка не такой. Бобка – нежный. Но тоже допустим.

Но…

Таня ошеломленно ткнулась задом в снежную слякоть. Но…

Но с ними была девочка.

– Возьми сестру за руку, – процедил одноногий, пихая в карман какие-то бумажки.

Мальчик сунул руку, не глядя. Все трое залезли в трамвай. Дверцы стукнули. Снег опять сомкнулся. Высокий мальчик шел прочь, подняв плечи. Он не оглядывался.

Таня не стала его догонять.

Повернула прочь. Снег снова облепил ее. С бровей и усов капало.

«Конечно, обозналась, – думала она. – Яснее ясного». Бобка и Шурка могли измениться по-всякому. Вытянуться, потолстеть, начать сутулиться, у них могли вырасти взрослые брови и даже усики. Одно измениться не могло и было самой надежной приметой. «Их сестра – это я».

Таня сперва шла. Потом потрусила.

Потом понеслась скачками. С нее так и летели бомбочки снега.

Хотелось плакать. Тело ломало и крутило. Должно быть, с досады. «Выдаю желаемое за действительное. Дура!» – одернула себя она.

Метнулась в арку. Приятно было чувствовать, что сверху ничего не падает. Села. Ломота в теле не прошла. «Может, простудилась. Поганый снег», – мрачно думала Таня. Некоторое время она просто смотрела на снег, который косо штриховал в проеме арки. Пунктир становился все реже, все тоньше. Наконец, проем арки очистился совсем. Шуршали по проспекту шины. Звенели трамваи. Шуршали шаги. Гулили голуби. Желудок завыл в ответ: еда! Где? Таня стала выкручивать ухо, точно радиоприемник: голубь был бы кстати. И ломота пройдет. «Поем, высплюсь, и всё к черту». Уловила. На другой стороне проспекта. Опасно. Хватит с нее сегодня улиц.

Таня встала и пошла во двор.

Если у тебя есть мозги, ты за едой не бегаешь. Ты сидишь и ждешь. Рано или поздно еда пробежит мимо тебя сама. Ждать пришлось недолго.

Ухо снова развернулось. Таня посмотрела туда.

У самой стены от серых обломков асфальта отделился один. Засеменил, волнисто изгибаясь. Неся на весу розово-серый шнур хвоста. Крыса.

Таня не думала о ней лишнего. Еда. Цель.

Толкнулась от асфальта, распрямляя пружину тела. Направила полет хвостом. Крыса спиной почуяла смерть: рванула к ржавой трубе. Таня ударила асфальт задними лапами. Изогнутые ножи – по пять на каждой лапе.

Вдруг асфальт мелькнул вверху, небо внизу. Тело – всегда такое легкое, быстрое, точное – умело извернулось вокруг себя, чтобы привычно найти опору всеми четырьмя лапами. И не нашло. Таня плашмя рухнула вниз в снежную жижу.

Удар по ребрам отозвался в голове. Крысиный хвост исчез в темном глазке трубы. Но Тане было не до крысы. Хотела вскочить, голова закружилась. Труба вдруг сделалась маленькой, асфальт – далеким, окна – близкими. Лапы ворочались, как железные балки, – огромные, тяжкие. Во рту был вкус крови от прикушенного языка.

Таня с трудом, шатко поднялась – земля ухнула далеко вниз, и Таня с изумлением подняла к глазам две руки: грязные, красноватые от холода, со свежей ссадиной и обломанными ногтями – человеческие вне всяких сомнений.