Подменыш

В школе она узнала, что ученые наблюдали границу вселенной. Она прилежно записала это в свою тетрадку – в точности так, как услышала.

«Граница вселенной представляет собой первые скопления материи в развивающемся космосе. Материю можно увидеть при взгляде на огромное расстояние сквозь космос и, следовательно, в прошлое».

Эта тетрадка давно потерялась. Перл уже не училась в школе. И все же в этот миг перед ее мысленным взором вспыхнула страница с этими словами – указатель на пути к хаосу столь полному, столь закономерному, что мимо нее промелькнуло безумное лицо Бога.

Она выпустила руку Уокера и взяла ребенка.

Она поджала колени и ткнулась головой в спинку переднего кресла. У берегов Мадагаскара, в морских глубинах, обитает древняя рыба, которой так и не коснулось вымирание. Что-то, опять же, отец говорил ей об этом, когда еще все они были живы.

Три минуты спустя после вылета из Майами пилот безмятежно влетел в полярное сияние трав – это был Эверглейд[13]. Самолет сделал штрих по болоту и зарылся носом в грязь. Правое крыло оторвалось и частично вошло в кабину, почти располовинив самолет, вскрыв его, точно детскую игрушку-раскладушку. Перл почувствовала, что ее оторвало от кресла и она неуклюже летит по воздуху, навзничь. Возможно, вот так и происходит смерть. Подумать только. Как подробно ее описывали провидцы все эти годы. Ты просто раскидываешь руки и летишь домой.

Она увидела Уокера, откинувшегося назад, его густые волосы разошлись, впуская ночь. Ее рука вспорхнула к нему, но пальцы не дотягивались до его плеча. Ребенок также был вне досягаемости.

Она упала с воздуха на спину, с болезненным хрустом, в сотне футов от самолета, в глаза заливалась вода и что-то давило на грудь. Болотная флора отсвечивала лиловым. Все вокруг курилось. Трава ужасно воняла. Перл слабо ухватилась за вес у себя на груди. Казалось, она может спихнуть его. Но там ничего не было. Ее платье липло к пальцам и расползалось лоскутами. Что-то уползало от нее на четвереньках, крича при этом. Она продолжала хвататься за свое платье, волнуясь о пропавшем весе, желая вернуть его, желая, чтобы этот вес был ее малышом. Небо являло легчайшие, самые безумные оттенки цветов, обдавая холодным сиянием сцену, несомненно извлеченную его волей из тьмы, но не озаренную светом. Куски фюзеляжа вспыхнули огнем и сгорели почти мгновенно. Плоть и металл сплавились, и невозможно было понять по искаженным останкам, чем они были раньше, но все казалось наделенным жестокой, бесчувственной жизнью. Неподалеку от Перл стоял человек, совершенно ровно, как будто невредимый, и беспрестанно кричал, хотя она не слышала ни звука.

Перл старалась перевернуться со спины на живот, чтобы искать вместе с другими свои пропажи. Мимо проскочили, завывая, две собаки, вырвавшиеся из багажного отделения. Одна вернулась, обошла вокруг нее, обнюхивая голову, и убежала. Перл ухватилась за траву под собой, но ее руки погрузились в топь чуть не до локтей. Она села на корточки и наконец с огромным усилием встала на ноги. У нее текли слюни, и она почувствовала себя диким человеком, неспособным к осмысленным действиям.

Она услышала собственный голос, отрывисто выкрикивавший имя ребенка. А затем имя Уокера. Рот у нее распух. Слова звучали бессмысленно, даже в ее собственных ушах. Она навлекла на них это бедствие своей глупостью, своим эгоизмом. Она побрела через болото. Одна ее нога была босой, а на правой руке была содрана кожа. В безлунной ночи самолет выглядел ярким и голым. Рядом бродили другие люди. Все окутывал желтый дым. Небо тоже было желтым. В небе виднелись огни, ровно падавшие вниз.

Перл наткнулась на что-то мягкое и отпрянула. Что-то задело ее по голой руке. Что-то жесткое и с перьями – обожженное крыло крупной болотной птицы. Убитая рухнувшим самолетом у себя же в болоте, она лежала поперек пути Перл, обгорелая, но целая, ее длинные элегантные ноги обхватывали ноги Перл, а острый клюв был осмотрительно закрыт. Судьбу этого пернатого создания решила сила неумолимая и бестолковая. Перл вырвало. Ее ноги казались пойманными птичьими ногами.

Она увидела парик, плававший в грязи. Несколько париков.

Она поползла подальше от птицы.

– Уокер! – закричала она.

Уокер. Уокер. Она легла с ним и зачала ребенка. Она наказала их всех.

Внезапно ей в уши хлынули звуки катастрофы. Аэроглиссеры с большими фонарями скользили по траве к обломкам самолета. Кричали раненые нечеловеческими голосами. Они напоминали Перл крики сов у нее дома. УО-O, УО-O. Совы, кормящиеся жирным мясом отчаяния.

Теперь вокруг нее двигались здоровые мужчины. Невредимые мужчины. Она прошла мимо пристегнутого к креслу паренька в камуфляжных штанах. Одна бровь у него была частично сорвана и свисала с лица. А вокруг талии расползалось темное пятно – ремень безопасности перерезал ему живот.

Перл снова увидела собак, бегущих впереди нее, натыкаясь на все, как слепые.

– Мой малыш, – сказала Перл. – Прошу вас, у меня был малыш. Прошу вас, верните моего малыша. Он был у меня в руках.

Мимо нее прошмыгнул мужчина, чуть не сбив с ног. Она схватила его за руку.

– Здесь младенец, – сказала она. – Вы должны найти его. Он мой.

Он посмотрел на нее безнадежно.

– Ну хорошо, – сказал он. – Оставайтесь на месте, никуда не уходите.

И он ушел. Оставив ее нигде. Ни с чем. Без ничего. Совы, или что это было, все так же стонали в болоте. В совином гнезде наверняка полно всякой всячины. Всяческой поживы от этого бедствия. Форелей, кроликов, дроздов. Клочков волос и оторванных пальцев с кольцами. УО-О, УО-О. Она снова стала звать Уокера, а затем ребенка.

– Прошу вас, – звала она, – у меня малыш. Он здесь.

Перл присела. Трясина объяла ее. Она сложила руки на коленях, словно обхватывая что-то. А затем и вправду почувствовала что-то в руках, что-то дрожащее, маленькое, и чьи-то руки коснулись ее и подняли, поспешно, но бережно. Она оказалась на носилках, под просторным одеялом, а к ее тревожному сердцу прижимался живой младенец, мальчик.

Глава шестая

В детской палате лежал на замасленной бумаге малыш, весь покрытый мазями, напоминая рыбу en papillote[14]. Он периодически ворочался во сне, крутя подрумяненными боками и гладкой головкой со спаленными волосиками.

Этажом выше, в отдельной палате, лежала Перл, с перевязанными ребрами и рукой и квадратиком марли, приклеенным ко лбу. Она лежала, уткнувшись в подушку и закрыв глаза.

Уокер был мертв.

Она лежала, крепко зажмурившись, и пыталась воскресить его. Памятование – это воскресение. Мертвые ходят среди живых, пока мы помним их, и это не что иное, как воскресение.

Перл никогда не отличалась набожностью. В ее вереницу образов Уокера вторгался любимый госпел мамы.

Ооооооо, Он идет[15] со мной,Говорит со мной,Говорит, что я вся Егооооооо[16].

Христианство было для Перл чем-то чересчур плотским. Она повернулась на спину.

Однажды Уокер взял ее прокатиться по острову в джипе. С ними увязались трое-четверо детей. С кустов сыпалась в джип голубика, словно дождь. Дети радостно свешивались с бортов, чуть не вываливаясь, напряженно дыша, оголяя десны от восторга и моргая от паутинок, налипавших им на лица.

Под деревьями виднелись останки рыб. Рыбьи кости хрустели в суставах, точно петарды. Слышались звуки хлопающих дверей, напоминавшие захлопывающиеся ловушки.

Перл резко открыла глаза и увидела гладкий белый потолок.

Она больше никогда не будет помнить Уокера таким, каким его видела. Он выплыл из сумрачной пустыни в ночь. В рай, как сказала бы ее мать.

Бог любит тебя, говорила мать. Бог всех нас любит. И в конце Он забирает нас к себе, в рай, и дает нам вечное прибежище, без греха, и невзгод, и сомнений.

Перл подозревала, что Бог не слишком любит людей. Она подозревала, что больше всего Он любит Ничто. Бог создал все из ничего, и Он забирает нас обратно, чтобы скармливать небытию, которое Он любит.

Перл подумала, что Он спятил. Бог не умер, просто спятил. Совсем сбрендил…

Она подумала, что это с ней от горя. Все эти ужасные вещи и мысли, крутящиеся у нее в уме, пытаясь где-нибудь угнездиться.

Она увидела другого мужчину на медной кровати, на которой она спала с Уокером… на кровати с узорчатым изголовьем, на которое она закидывала руки и ноги, занимаясь любовью. Пенис у мужчины был наполовину из железа, наполовину из плоти… Его прекрасный орган раздваивался, словно змеиный язык, чтобы его хозяин мог предаваться разом всем любовным утехам…

– Нет! – сказала Перл.

У нее в левом глазу угнездилась птица с черными крыльями. Правым глазом она видела больничную палату, в которой, как она знала, она не спит.

Она увидела, как Уокер в обличье Томаса пытается соблазнить ее, и едва не лишилась чувств. Если тебя любит мертвец, он будет любить тебя вечно и бесконечно…

Медсестра в палате взбивала подушку Перл.

– Хотите теперь увидеть вашего малыша? – спросила она радостно. – Готовы покормить его? Он только проснулся и голосит, как хорек. Бутылочку ни в какую не берет.

– Нет, – сказала Перл, – его никогда не кормили бутылочкой.

Счастливый малыш, малыш Сэм. Другие дети в самолете умерли. Великая благодать[17]. Пути судьбы[18]. Благословенны дела Господни, ибо непостижимы.

Перл расстегнула больничную рубашку.

– Приехал ваш деверь, – сказала медсестра. – Вас, наверно, выпишут завтра.

Перл закусила губу.

– А нельзя мне здесь побыть подольше? – спросила она.

– Современная медицина ничем не может помочь сломанным ребрам, милочка. И ваш малыш, малютка Сэнди…

– Сэм! – сказала Перл тревожно. – Его зовут Сэм.

– Ох, простите, милочка, у нас их здесь столько, сами знаете, и каждого как-то зовут, а у меня всего одна бедная голова.

– Сэм, – сказала Перл.

– Что ж, маленький Сэм выглядит так, будто всего лишь обгорел на солнце, вот и все. Ничего страшного. Вы ведь не хотите занимать кровать вместо тех, кому она действительно нужна, а, милочка?

Медсестра поправила кровать и ушла.

Перл села, с напряжением уставившись на дверь. Когда Томас увидит ее, что он ей скажет? Ты гадина. Вот что он скажет. Перл гадина. Она была пустоголовой, глупой бабенкой, связанной с его миром не больше, чем случайная мошка. Она бы совсем не обиделась. Она хотела бы умереть, наконец, обрести собственную жизнь, распевая старые госпелы.

И радость нашу взаимнуюНикто не познал до тогооооооо[19].

Она так и видела, как Томас разговаривает с врачами, оплачивает счет за лечение, подписывает бумаги. Видела его глаза за темными очками, черные от злобы, лютой злобы на нее. Прошло не больше тридцати шести часов с тех пор, как она покинула остров. И вот теперь, после всего этого, когда умер Уокер, она возвращалась назад. И Сэм будет расти там, вместе с остальными. Перл видела, как Питер выращивает инкубаторного цыпленка из яичницы. Она видела, как Джо целует девочку с языком, тяжелым, как ботинок. Она видела, как дети бегают и ждут. В доме было бюро восемнадцатого века, работы Годдарда-Таунсенда[20]. Кто-то хотел купить его за сто тысяч долларов. Кто-то хотел, чтобы Томас выставил свою кандидатуру на губернаторских выборах. Но на бюро имелись царапины и выбоины, оставленные детьми. А Томас, когда сердился, не слишком хорошо сдерживал свой нрав. Какая-то женщина, смутно знакомая Перл, улыбалась на это и говорила: «Ах, плевался бы он спермой…»

А Шелли говорила: «Я не знаю, как мой родной брат, Уокер, такой умный парень, мог жениться на женщине, у которой такой крошечный мозг, что у кошки под мышкой потеряется…»

Мириам шила свои ужасные темные юбки, юбки, отображавшие все страхи ночи.

«Я больше не верю в любовь, – говорила она, – после того, как умер Джонни».

Мириам любила Джонни – и что хорошего вышло из этого? Ее чувство к Джонни было закругленным, как мяч, как пузо, как петля. У него не было начала. И конца. Оно пришло непрошенным. Отчасти боль. Отчасти приятность. Это была любовь. Разве могло это служить путем? Любовь только дает понимание смерти. И Перл говорила, глядя на эти юбки и видя историю лыжника, который вызвал снежную лавину, похоронившую четырнадцать человек, и светского художника, рисовавшего вульвы, и женщины, чей близнец лежал внутри нее двадцать девять лет и не мог родиться, и другие истории, другие образы, которые невозможно постичь умом или даже безумием, собранные в этих юбках, висевших, подобно робам священников, в шкафах дома, который виделся Перл, и она говорила, что путь, озаренный смертью, это истинный путь, что познание смерти формирует нас, дает нам обрести форму, по которой мы будем узнаны. И это отделяет нас от животных.

Медсестра протягивала Перл Сэма. Он был комком свирепого красного воя, завернутым в пеленку.

Перл посмотрела на него неуверенно. Она кормила его уже два месяца, строила ему рожи, все время проверяла, не мокрый ли он. Для Перл дети никогда не олицетворяли разумное начало. Дети вырастали. Они исчезали, не умирая.

Она взяла Сэма и приложила к груди.

– Какой ням-ням, – сказала медсестра. – Теперь я вас оставлю.

– Ты голоден, Сэм? – прошептала Перл. – Бедный малыш. Теперь ты в безопасности.

Она потерла свой сосок о его щеку. Он потянулся к ее груди своими ручонками и начал мять ее. Глаза его были плотно сомкнуты. Он начал яростно сосать молоко.

– Ау, – Перл поморщилась.

Она устроилась повыше на подушках, пытаясь сесть поудобнее. Малыш приник к ней, шевеля щеками.

– Ты изголодался, да? – сказала Перл и подсадила его повыше, пытаясь облегчить боль. – Может, я забыла, как надо, глупая Перл ничего не может…

Она снова вскрикнула. На ночной рубашке было пятно крови, и на детском подбородке тоже. Она задержала дыхание. Малыш яростно сопел, вминая искаженное лицо ей в грудь. Зрелище не для слабонервных. Ей захотелось оторвать его от груди. Грудь кровоточила. Она просунула пальцы между своим соском и его деснами и попыталась отстранить его.

– Ты созрел для гамбургера, да? – сказала Перл.

Она хотела быть спокойной. Хотела проявить здравомыслие и находчивость.

Боль зигзагом пронзила ее от груди до паха. Она вскрикнула и оттянула от себя голову ребенка. Соскользнув с кровати, она уставилась на Сэма. Он спихнул пеленку и лежал, суча ножками и хныча, обводя комнату черными, мутными глазами.

Перл быстро подоткнула края постели, чтобы он не скатился. Он ведь был таким беспомощным. Она отступила к стулу у окна и присела. Взглянула на грудь. Синяк и кровавые следы укуса. Промокнула грудь салфеткой.

Сэм ворочался и пинался внутри своего маленького спального мешка. Он ухватил край наволочки в кулачок. Перл уставилась на него. На подоконнике были остатки ее ланча. Она взяла булочку и, вернувшись к кровати, раскрыла детский кулачок и вложила кусок булки. Он запихнул его в рот и начал жевать. Съев почти полбулки, он заснул.

Перл стало очевидно, что с ее ребенком что-то не так. Хотя по его лицу этого нельзя было сказать, по той малой его части, что выступала из мягкого хлопка, бережно окутывавшего его. Вообще-то на посторонний взгляд он мог показаться очаровательным малышом. Но посторонние, в любом случае, видели на лицах младенцев только то, что привыкли видеть.

Перл расстегнула его длинную рубашку.

– Не думаю, что ты правильный младенец, – сказала она мягко.

Кожа у него была рыхлая, довольно морщинистая и покрытая нежными, почти неразличимыми волосками.

Она посмотрела на его ручки, крохотные острые ноготки, на гладкое лицо, теперь спокойное. Это лицо было словно маска, как мордочка звереныша.

Возможно, она впервые по-настоящему рассматривала его. Она ощутила туман в голове. На руке малыша были две круглые родинки. У Сэма была родинка, но в другом месте, разве нет? У него ведь была родинка на груди.

– У меня всего лишь нервный срыв, – прошептала Перл.

Она опустилась на пол на корточки и подбросила утку. Затем снова села на стул у окна. Воздух за окном дрожал, нагретый солнцем. Что она будет делать, когда наступит ночь? Как она выдержит ночь?

– Ты не мой ребенок, – сказала она. – Ты чей-то еще, – она прижала пальцы к своим губам. – Нет-нет-нет.

Ей хотелось взять его на руки и укачивать, но она боялась. Комната ужасно давила ей на голову всеми четырьмя углами.

– У меня всего лишь нервный срыв, – пробормотала она снова.

На пороге комнаты стояла старуха в просторном халате, уперев дрожащий подбородок в грудь и вытянув костлявые руки. Она заунывно что-то гундела.

Возникла медсестра, и старуха пропала.

– Здесь никто не хочет лежать в кровати, – сказала она. – Я думаю, вас всех надо пристегивать.

Это была другая медсестра, с круглым мужеподобным лицом и ярко-розовым страшным шнобелем.

– Кто это был? – спросила Перл строго. – Она была готова войти сюда!

– Наверно, хотела что-то стащить, – сказала медсестра беспечно. – Они лучше будут воровать, чем смотреть телек. Телек для них слишком грязный.

Перл сказала себе, что это была просто старуха. Во Флориде полно старух. Во Флориде старух больше, чем грейпфрутов.