Подменыш

– Многие мои корреспонденты верят в привидения, – сказала Мириам.

– Они живут в других странах, – возразила Шелли раздраженно.

– Привидениям нет хода в этот мир, так ведь? – спросила Перл. – То есть они его просто помнят, да?

Томас рассмеялся.

– Дети с тобой отлично поладят, Перл. Они обожают таинственное. Им нравится выдумывать свои истории.

– Мне ужасно не хочется думать о нашей истории в том виде, как ее могут рассказывать дети, – сказал Уокер. – Я вспоминаю только одну родственницу со странностями – одну тетку, которая хотела стать профессиональной боксершей.

– О боже, – сказал Томас. – Да.

– Здесь столько детей… – начала было Перл.

– Они приходят и уходят, – сказала Шелли. – Томас все время находит новых.

– Что ж, когда их так много, со всеми их днями рождения… Наверно, всегда есть повод для вечеринки…

От коктейлей Перл развеселилась.

– Мы отмечаем все их дни рождения в один день, – сказал Томас. – Так проще.

– Для тебя, возможно, – возразила Мириам. – Но это я должна печь пироги. Из них каждый может съесть по пирогу, клянусь, и всем подавай разноцветную глазурь и разные формы…

– Ты это любишь, Мириам, – сказал Уокер.

– Когда мы уже будем есть? – сказала Шелли. – Мне завтра рано отчаливать, вы же знаете, а я еще не собрала ни единой вещи.

– Полагаю, ты намекаешь на ужин, – проворчала Мириам, – хотя сама никогда не ешь.

– Шелли нужна энергия, – сказал Томас. – Она едет в колледж за своим самцом.

– Ну ладно тебе, – Шелли покраснела.

– Выбирай такого, чтобы делал хороших детей, – сказал Томас.

Они перешли в столовую. Позвали детей, и все уселись за стол. Детские лица были вымыты, волосы – прилизаны. Дети вели себя культурно и обслуживали друг друга. Томас исполнял роль наставника. Между ними шел увлеченный разговор, суть которого ускользала от Перл. От напитков у нее кружилась голова, и ей было не по себе. Видя, как ребенок шести-семи лет в один момент носится как угорелый, а в следующий чинно сидит за обеденным столом и обсуждает формулы Майстера Экхарта о преодолении оков собственного «я», Перл чувствовала себя не лучшим образом.

Она вздохнула. Подняла вилку.

– Смотри, Перл, – сказал один мальчик.

Его звали Джонни. Его глаза казались старыми и уставшими, и в глубине их читалось странное разложение. Он подвинул к Перл по скатерти ракушку.

– Поднеси ее к уху.

– О, да, – сказала она, улыбаясь. – Я слышу океан. Слышу волны.

Ракушка была липкой и пахла сладким.

– А вот и нет. Ты слышишь свою кровь. Это звук твоей собственной крови, поющей у тебя в ушах.

Он взял ракушку и положил себе на колени. Его лицо нервно дернулось.

– Ну, – сказала Перл, – полагаю, что так.

К ней подсела рыжая девочка с довольно большим ртом. Она ела быстро, делая проворные аккуратные движения, и каждый раз прикладывала ко рту салфетку.

– Эмма забеременела и родила ребенка, который оказался не ее, – сказала она Перл.

«Дети, – подумала Перл, – какая у них сумятица в головах…»

– Если она родила ребеночка, он должен быть ее, – сказала Перл убежденно. – Мужчины иногда не знают, являются они отцом ребенка или нет, но мать должна знать.

Она кашлянула. Она чувствовала, что зашла куда-то не туда.

Дети по другую сторону стола смотрели на нее с интересом. И качали головами.

– Нет, – сказал мальчуган по имени Трип с длинным тонким лицом и родинкой на щеке. – Нет, ребенок Эммы был не ее.

Перл улыбнулась.

– Эмма – это кто-то из ваших фантазий, да?

– Нет, нет, Перл, – сказала рыжая девочка. – Она прабабка Уокера. И Томаса. И Шелли, и Мириам тоже.

– Ну что ж, – сказала Перл. – Так что же случилось с ребенком, который не был ее? Она ведь все равно его любила, правда?

Дети смотрели на нее с лукавым огоньком в глазах.

– Он вернулся, откуда пришел, – сказали дети хором.

«Как они мягко осмысляют смерть», – подумала Перл.

– Ох, это очень грустно, – сказала она.

Она опустила глаза и увидела в своей тарелке, под нетронутой едой, нарисованную рыбу, разевавшую пасть на нее.

– Когда Эмма умерла, никто не услышал знака, – сказала девочка постарше.

– Знака? Я не… какого еще знака?

– Знак – это такой звук, который говорит тебе, когда не стало кого-то, кого ты знаешь. Это может быть стук в дверь, а когда откроешь, там никого. А может быть крик совы, доносящийся из такого места, где нет никаких птиц. Таким способом люди дают тебе понять, что они умерли.

Перл взглянула на мальчугана, который носил перья в волосах. Его звали Питер.

– Ты должен выпить свое молоко, – сказала Перл.

– Волшебники не пьют молоко.

Он пожевал кусок рыбы и, гримасничая, вынул изо рта большую кость.

Перл оглядела детей за столом – эту загадочную, темную массу детских лиц. Она подумала, как хорошо, что она не попала сюда на несколько лет раньше, когда все они были совсем маленькими. Это было бы чересчур, в самом деле. Она вдруг увидела их такими, кричащими и смеющимися, белокурыми или лысыми, вверенными попечительству и заботе этого странного крупного мужчины во главе стола. Что за нездоровая мысль. Перл сделала руками странный, судорожный жест, мысленно оттесняя от себя этот детский бедлам. Томас взглянул на нее, держа в воздухе нож и вилку. Он ел как европеец, не меняя рук. Его бесстрастный взгляд смутил ее, и она опустила глаза.

Когда они с Уокером оказались в своей комнате, Перл свернулась на кровати. У нее болел живот. На белом покрывале остались грязные следы.

– О, я такая грязнуля, – сказала она, скидывая сандалии. – Только посмотри. Ужас. Я буду лучше, Уокер, правда буду.

Он пожал плечами. И протянул ей немного «бурбона» в стакане. «Бурбон» тепло искрился сквозь стекло. Но стал жечь у нее в животе.

Они разделись и легли под простыни. Уокер стал любить ее. Ей было хорошо. Крики Перл разносились по дому через вентиляцию. Дети лежали в темноте на койках, тихие как коврики, и слушали.

– Не думаю, что я им нравлюсь, – сказала Перл, засыпая.

– Дети тебя обожают, Перл.

– Я про… старших.

– И они, конечно, тоже, – сказал он.

И стал ласкать ей лицо.

Глава четвертая

Теперь, в Майами, ласка Уокера послала ее кубарем через комнату. Перл попыталась увидеть ситуацию объективно. Возможно, Уокер вовсе не ударял ее. Тем не менее она оказалась на спине в углу. И все же… она могла упасть и сама. Она могла слегка перебрать. Младенца в руках у нее уже не было.

Над ней стоял Уокер.

– Как ты нашел меня? – спросила она.

– Дорогая, я тебя вечно ищу. Теперь я нашел тебя второй раз. Это меня утомляет, – он сказал это мягко и помог ей подняться, но ее запястья отозвались болью. – Ты должна перестать беспокоиться о том, почему что-то случается, и задуматься, что это значит, когда оно случается.

– Но как ты нашел меня? – спросила Перл ошарашенно.

– Ты мямлила о том, чтобы уехать, с тех пор как Сэм родился. Ты была в депрессии. Томас подозревал, что твоя депрессия достаточно серьезна, чтобы ты могла выкинуть что-то подобное.

– Я поехала в городок купить Сэму распашонок, – сказала Перл нетвердым голосом.

– Когда ты не вернулась с Джо, мы проверили авиарейсы на Бостон. И конечно, ты была на одном из них. А потом мы просто связались с Бостоном. Ты говорила о Майами, Перл. Говорила, что хочешь уехать. Нам не понадобился экстрасенс, чтобы найти тебя.

– Но мне казалось, я назвалась именем Туна.

– Туна?

– Слушай, Уокер, – сказала Перл, – я не против жить с тобой, но я не хочу жить с твоей семьей.

– Ты не в себе, Перл.

– Я в себе! – выкрикнула Перл. – Я определенно в себе, – по щекам у нее скатились крупные слезы. – Я покончу с собой, Уокер.

Уокер вздохнул.

– Я не хочу возвращаться туда, – сказала она. – Расскажи мне о Джонни. Я хочу знать, как там Джонни.

– Умер этим утром.

– Видишь, видишь…

Перл залилась слезами.

– Да, это заслуживает слез, Перл, не спорю.

– Кровь этого ребенка на руках Томаса, – сказала она. – Ты можешь этого не видеть, но я вижу.

– Прекрати это, – сказал Уокер.

Он был усталым и злым. Он снял спортивную куртку и набросил на стул. Расстегнул манжеты и закатал рукава. Перл ощутила странное любопытство: побьет он ее или нет? Она села на кровать, аккуратно сложив руки на коленях. Она подумала, что должна быть очень пьяной. Томас как-то сказал ей, что когда она слишком напивается, то становится упрямой, скрытной и оскорбительной. Томас сказал, что ее манера поведения предполагает возможность грубого ответа.

Голос Уокера вновь стал спокойным.

– Ты была очень больна после того, как родила Сэма, – сказал он.

– Я больна от твоей семьи, – сказала она. – Я больше не хочу жить с ними. Я хочу нормальную жизнь. Хочу нормального ребенка.

– Ты не можешь сама растить этого ребенка, – сказал Уокер. – Это абсолютно невозможно.

– Я найду кого-нибудь, кто бы помогал мне, – сказала она. – Есть школы. Я бы отправила его в школу. А до школы я бы нашла кого-нибудь, кто бы мне помогал, и мы бы вместе играли с Сэмом.

У Перл болел живот, а во рту было сухо.

Она раздумывала, сможет ли она подобраться к телефону и сказать портье, что у нее в комнате незнакомый мужчина. Он проник к ней в комнату и напугал ее.

Перл сняла трубку. Уокер сжал ее запястье и ждал, пока она ее положит. Другой рукой тем временем он ощупывал ее челюсть.

Перл когда-то верила, что она свободна думать о своем положении так, как сама того пожелает, но теперь поняла, что ошибалась. Свобода была иллюзией, даже при наличии хороших инстинктов, чего никак нельзя было сказать о Перл. Те немногие наивные убеждения и моральные принципы, что она переняла от родителей, были для нее столь же бесполезным руководством в жизни, как и для них. Ее мать-баптистка говорила ей, что она не должна есть печенье в ванной, потому что Богу это не понравится. Она ей говорила, что нужно стирать пыль с верха книжного шкафа, пусть даже никто этого не увидит, потому что это увидит Бог и осудит ее. Она говорила ей, что можно интересоваться Дьяволом при условии, что она не даст Дьяволу повода интересоваться ей. Ее мать была сентиментальной и мягкосердечной женщиной. Она учила Перл, как заплетать косу и составлять букеты из полевых цветов. А потом, однажды в воскресенье, на церковных посиделках за кофе она суетилась в кладовке и напоролась на нож, который перед этим заточили для колки замороженных продуктов.

Ее смерть казалась совершенно неразумной. Отец Перл воспринял ее неразумно. Он стал пить ночи напролет, в темноте. А днем бродил по своему саду, похлопывая деревья и говоря:

– Нравятся мне эти люди.

Перл ходила за ним по пятам, опустив глаза.

– Это просто овощи, папа, – говорила она с жалостью.

Перл стала очень нервничать в присутствии отца, потому что видела по его лицу, что он скоро умрет. В последние дни он почти не говорил, разве только о своей бабке, которая занималась воздухоплаванием в Европе. Он говорил о ней, как о женщине простой, но неустрашимой, панически боявшейся шума и езды в повозках, а по ночам обожавшей подниматься в небо. Он также говорил, что ребенком ей довелось видеть, как на улицах Алабамы убили негра.

Перед самой смертью он снова заговорил с Перл о ее матери. Разумеется, оба они любили ее. Той жуткой ночью он спросил Перл, где, по ее мнению, она теперь. Обычно Перл хмыкала и угукала на слова отца, стараясь ничем его не задеть, одновременно смущаясь и пугаясь его неживого вида, но той ночью она призналась, что видела, как ее мать парила над ней, наблюдая за всеми ее делами, невидимо для других, окутанная чудесными крылами. Она видела ее совершенно буквально, в благоуханной золотистой ауре, большой, как дом.