Заберите вашего сына

Амир

Моя мама была блондинкой. С красивыми длинными серебристыми волосы и самыми добрыми в мире голубыми глазами. Я знал, что они с отцом друг друга не любили. Это был договорной брак — дед пообещал кров, защиту и благополучие, требуя в ответ быть хорошей женой и матерью единственному сыну. Но, тем не менее, их союз был крепким.

Я никогда не слышал, чтобы родители ругались. Такое не принято в нашей семье — все конфликты разрешались разговорами, где беспрекословный вес имело мнение папы. Однако, ни разу в жизни он не поднял на маму руки, не повысил голоса, относясь к ней как к трепетному возвышенному созданию. Уважение, почет и забота — три составляющие, на которых строилась наша семья.

Тогда я не думал, что забота и любовь — это, порой, разные вещи в браке.

Лично мне всегда нравились рыжеволосые девушки. Не знаю почему, как-то сама судьба повлияла на любовные предпочтения. Возможно, это генетическое — отец тоже любил рыжих. Едва он встретил Виолетту Магазинчикову, на линейке первоклассников в нашей школе его словно подменили. Поверьте, есть огромная разница между женщиной, которую мужчина ценит и той, что он любит. Рыжеволосая, беспокойная Виола Магазинчикова — это любимая женщина. Несмотря на все попытки разоблачения в прессе, на все нападки со стороны — папа продолжал добиваться ее внимания. Вообще, можете себе представить сумасшедшую журналистку в роли добропорядочной жены? Я — нет, но раз ему нравится, разве имею право вмешиваться?

Вот и тут не лез. Тем более Виолетта, в конце концов, сдала бастионы, медленно, но верно позволяя с каждым годом заботиться о себе все больше. Только переезжать отказывалась и знакомить со своей семьей. Был бы смысл, мы уже давно все друг с другом знакомы.

Только она похоже не знает, что ее дочь в эскорте работает по вечерам. Какая ирония.

— После 14-го съезда ЦК ВКП, в декабре 1925 года: Сталин, Троцкий, Зиновьев, Рыков, Бухарин, Молотов, Томский, Калинин, Ворошилов — председатель РВС, наркомвоенмор. Кандидаты — Каменев, Дзержинский, Рудзутак, Угланов, Петровский. Пленум ЦК ВКП в июле 1926 года исключен из ПБ — Зиновьев. Пленум ЦК ВКП в октябре 1926 года исключены из ЛБ — Троцкий и Каменев, — скандаирует Лиля, точно на уроке истории. У нее по истории России по жизни пятерка была, особенно послереволюционное время. В то время как я у ботанов списывал да к девчонкам за помощью клеился, она с легкостью могла назвать любое событие, не моргнув глазом, с точностью до дня.

По какому принципу работает ее мозг, но стараюсь не перебивать. Если начну, опять не дам выговорится, потому что нет человека в мире красноречивее меня. Даже собственный отец переговорить не может, пусть лучше блистает. Тем более наблюдать за живой мимикой девушки в разы интереснее, чем думать, какой черт ее привел сюда сегодня.

Может правда в первый раз? Раньше эскортницы не пытались мне в вино влить сонные капли, бутылочку от которых я заметил под столом, едва унюхал в своем бокале подозрительный запах. Нет, серьезно, на что она рассчитывала? Вряд ли вред хотела причинить, больно трясет всю. Даже сейчас нервничает, периодически дергая то прядь волос, то прикусывая губу. От двух последних жестов самого перекручивает в желание ее коснуться. У нее бледная кожа с легкой россыпью веснушек, которые со школьной скамьи стали менее заметными, а волосы наоборот яркие. Будто красное золото с блистающими золотыми бликами в отражении теплого света клуба. Эдакий контраст, который трудно не заметить. Ей очень подходит имя Лилия — кожа, словно лепестки этого цветка и огненно-рыжие волосы, будто саранки.

Чего она там говорила про массаж?

— … исключен из ПБ — Рыков, избран членом ПБ Орджоникидзе; исключен из кандидатов в члены ПБ — Сырцов…

Светло-карие глаза мечутся от моего лица к бокалу вина, который кручу в руке. Ну, да, ждет, когда ее снотворное подействует. Если бы я вслушивался во все, что она говорит, уснул бы без всяких снотворных.

Пока она болтает, вспоминается сегодняшний разговор в кабинете Николая Левановича — владельца клуба. В роскошной дорогой обстановке среди антикварной мебели, мы просидели минут двадцать, обсудив дела. За настоящим дубовым столом 18 века, позади которого стоял шкаф, запирающийся на ключ, Николай легким росчерком руки подписал договор прямых поставок алкогольной продукции с нашего завода на выгодных для нас условиях. И все из-за того самого черного барана, ради которого пришлось напрячь своих людей. С самого Северного Кавказа везли гордую скотину — Черный Эмир, принц среди своих сородичей. Бешеных денег стоил, между прочим.

Теперь этот молодой упрямый баран — душевная радостью господину Абуладзе. Мечта сбылась, у него есть редкий вид барана — черная карачаевская овца, которую только в одном месте разводят. Настолько редкая, что какие-то психи из зеленых грозились его отобрать и спасти. Было бы отчего спасать, Господи.

— Ради такого подарка не грех и на хорошую сделку пойти! — потер он тогда ручками, поставив размашистую подпись.

— Что вы, не из-за сделки вез. Честь, обещал ведь, — заявил тогда категорично, а Николай дернул усы, разулыбавшись, попросив принести нам вина. Отпиваю немного, наслаждаясь игрой букета наших заводских вин, задумчиво разглядывая немного пошловатую картину какого-то художника. На ней рыжеволосая дева в белом платье с приспущенным с белого округлого плеча рукавом, придерживает густую прядь, осторожно прикасаясь к ней гребнем. Вокруг нее цветы, виднеется окошко, за которым видно буйство зеленых красок лета.

— А-а-а, заинтересовала? — замечает интерес Николай, улыбаясь, оборачивается к картинке рядом со шкафом. — Это «Леди Лилит» Данте Габриэля Россетти, 1867 год, — немного хвастливо произносит, пока разглядываю роскошную гриву изображённой на портрете первой жены Адама.

— Красивая, правда? — вновь задает вопрос, а я перевожу на него взгляд, улыбаясь.

— Да, — произношу, отпивая немного из бокала. — Удивлен вашему интересу к живописи.

— Я в ней мало что смыслю, но эта картина просто заворожила. Жаль, всего лишь копия, — отмахивается, вздыхая, а затем с большим любопытством смотрит в мою сторону. — Не первый раз замечаю ваш интерес к рыжеволосым колдуньям. Сегодня с вами тоже очаровательная девушка. Из агентства? Если у них все такие… — вздыхает, отчего резко меняю тон и выражение лица. Бокал в пальцах едва не трескается, от взгляда господин Абуладзе умолкает, почуяв неладное.

— Она не из эскорта, — отрезаю резко, пресекая любую возможность на внимание к Лиле. Сегодня его охранники презрительно косились в сторону девушки, что мне не особо понравилось. Кто вообще интересовался их мнением.

— Простите, — примирительно поднимает руки Николай, усмехаясь и качая головой. — Был введен в заблуждение. Не знал, что это ваша невеста.

Сейчас бы рот открыть, применить весь свой говорливый дар и уточнить, что Лиля мне никакая ни невеста, а почти будущая сводная сестра, но… Молчу, цежу вино, наслаждаюсь приятной компанией.

— Доронов, ты уснул? — щелчок перед глазами, на моих губах расцветает улыбка. Лиля подозрительно смотрит на меня, на всякий случай трясёт прядью волос перед глазами, точно приманкой. Поняла уже, чем можно на секунду из равновесия выбить, наблюдательная.

— Что ты там говорила? Брежнев? Андропов? — интересуюсь, делая еще глоток, ставя бокал на стол. Магазинчикова хмурит лоб, отчего между бровей появляется небольшая складка. Пока не почуяла опасность, обхватываю тонкую талию, притягивая к себе девушку ближе и утыкаюсь носом в шею, вдыхая запах кожи.

— Э-э-э, Доронов… — ее голос хриплый, ладони осторожно пытаюсь отодвинуть меня. Нетушки, Магазин, раз начала играть, давай до последнего, пока не расколешься.

— О-о-о, Магазин, курс истории был просто шикарен. Садись, пять, красавица, — мурлычу, проводя кончиком носа по коже, касаясь уха губами, забираясь пальцами в длинные пряди. В школе они были значительно короче. Такие волосы стричь грешно, прямо кощунство.

— Отлично, но ты же не дослушал, — пыхтит точно ежик, ерзая в моих руках. Приходится притянуть ближе, выдыхая в ухо:

— Лили, еще раз дернешься, напомню, что я уже совершеннолетний. И ты, к слову. Тоже.

Замирает, сжимая в пальцах мою рубашку на груди. Чуть отклоняюсь, глаза большие-пребольшие и губы чуть приоткрыты. Дышит тяжело, сердце колотится, да только где-то там в глубине зрачков вовсе не страх плещется. Склоняюсь ниже, дыша почти в унисон с ней, касаясь большим пальцем нижней губы, едва тронутой помадой.

— На 19-м съезде в октябре 1952 г. партия переименована в КПСС, высший орган — в Президиум, — пищит Лиля, чуть-чуть откланяюсь немного. Касаюсь губами ее губ, способный произнести сейчас только одно слово, потому что сразу вспоминаю их вкус. Еще со школы, будто сладкое десертное вино из самого лучшего сорта винограда.

— Ага, — бормочу в почти поцелуе, обхватывая ладонями ее лицо. Где-то там на задворках гремит музыка, веселится народ, распивая алкогольные напитки. Ей не нужны никакие сонные капли, она сама действует не хуже любого снотворного, усыпляя мою бдительность. Всего лишь несколько легких касаний, а сознание прощается с хозяином, обещая вернуться после дождичка в четверг.

— Похищение, — стонет мне в рот Магазинчикова, тяня на себя за рубашку и одновременно, пытаясь второй рукой привлечь внимание, хлопая по плечу.

Точно, там же какая-то культурная программа.

— Да, похищение, — выдыхаю, не желая отрываться от ее губ.

— Надо будет связать тебя, — голос будто издали, между поцелуями не хватает воздуха, потому она делает пару глубоких вдохов каждый раз, пока я забираю ее дыхание.

— Свяжи, неси, забирай, согласен, да, — бормочу, не особо соображая, о чем она. Похищаться? Ладно, давай. Хоть в мешок заверни и на край света неси. Как там в старой песенке: забирай меня скорей, увози за сто морей. Гордость проглочу, побуду первым похищенным в мире грузинским женихом.

— …и рот заклеить.

Нет, вот этого не надо. Как я целоватся буду? А говорить? Мне нельзя не говорить, меня же за тридцать минут молчанки распирает потом, наговорится не могу. Пробовал, после, всех домашних болтовней замучал.

— У тебя, — страстно дышит эта рыжая чертовка, отрываясь от моих губ. — Изолента есть?

И смотрит так проникновенно, отчего в беспорядке мыслей пытаюсь понять: шутит или серьезно?

— Изолента? — непонимающе вскидываю брови, а Лиля вновь морщится, тряхнув недовольно волосы. Смотрит задумчиво, губу кусает, а я вновь к ним тянуть, но в этот раз ее палец ложится мне на губы в предупреждающем жесте.

— У нас же похищение. Какое похищение без изоленты? Или хотя бы скотч. Давай, дорогой, не могу я все одна делать.

Где-то на затылке мелькнула быстро погасшая разумная мысль, что меня дурят. Точнее, насчет абсурдности всей ситуации. Однако, если бы я прислушивался к своему затылку, вряд ли мой организм мне бы сказал «спасибо». Но вот этого ее «дорогой» уши в трубочку завернулись, мгновенно подорвался с пиджаком в одной руке, хватая Лилю за тонкое запястье другой, потянув на себя.

— Пошли, будет тебе изолента, скотч и самое лучшее в мире похищение, — едва могу говорить. Самого аж распирает, потому спешу на выход из кабинки, дав знак своим людям быть свободными. Одному из охранников, судя по виду, это не нравится. Но он молча кивает. Лиля на каблуках, а пол здесь скользкий, оттого приходится сбавить шаг. Зато успеваю набрать отца, надеясь, что он меня услышит в этом грохоте, пока мы пересекаем этаж, спеша к лестнице вниз на второй, где сам клуб.

«Да, сын», — голос у него бодрый, несмотря на глубокую ночь. Видимо опять засиделся за работой, немного стыдно стало, что я веселюсь, а он пашет.

— Папа, я похищаюсь на выходные! — начинаю с главного, отчего Лиля запинается по дороге. Едва успеваю поймать за талию ошарашенную девушку, остановив пробегающего мимо нервно подпрыгивающего официанта. Он видит меня, бледнеет, открывает рот, но я шепчу ему, убирая трубку, дабы не слышал отец:

— В черную спальню изоленту принеси.

— Или скотч, — добавляет Лиля, а глаза паренька расширяются. В этом синем взгляде столько эмоций. На лице отражается в начале недоумение, затем понимание. Где-то в его голове явно мелькнула мысль «эти гребаные поклонники 50 оттенков». Но на лице не дрогнул ни один мускул, невозмутимо кивает, показывая знак «окей».

— Конечно, Амир Давидович. Сию минуту.

Возвращаюсь к разговору с отцом, слыша его ехидный голос.

«Ты там только до понедельника найдись к девяти утра. У нас производственное совещание»

Производственное совещание — это святое. Без него нельзя, тем более мои люди уже отвезли подписанный контракт в офис, нужно будет все обсудить.

Проносимся мимо колон — на стойке администратора получаю заветный ключ в темные подвальные пенаты. Не спрашивайте, зачем такое в элитном клубе. Как раз для подобных случаев, хотя чаще люди просто упиваются в хлам и нужно куда-то из пристроить на время, дабы по дороге ничего не случилось. Иногда сам тут отдыхаю, потому что домой не хочется возвращаться после пары бокалов на такси и потом возвращаться за машиной. Так что в длинном полутемном коридоре, где несколько дверей с комнатами со звукоизоляцией лишь таинственный красноватый свет, приглушенные звуки клуба и двери с разноцветными пометками.

— Имей в виду, Доронов, на цепи и всякие там извращения не согласна, — раздается голос Лили позади. Недоуменно оглядываюсь на нее, ощущая, как она крепче сжимает мою руку, громко хмыкаю. Дурочка, тебе реально повезло, что в свой первый вечер в эскорте ты нарвалась на меня, на не какого-нибудь извращенца. Собственной, это твой последний день работы в этом бедламе.

Оборачиваюсь к ней, останавливаясь к единственной черной двери без каких-либо цветных пометок, вставляя карту-ключ, которая с тихим писком и щелчком открывает замок. Придерживая ручку двери, тяну девушку ближе, вынуждая окончательно сократить между нами расстояние.

— Давай-ка договоримся, Магазинчикова, — говорю ей, глядя прямо в глаза. — Больше никаких подработок подобного рода. И этот наряд ты тоже больше не наденешь, — специально добавляю взгляду пылкости, отчего белая кожа мгновенно краснеет. Сверкает взглядом, недовольно поджимая губы. Да-да, характер не как у мамы, больше обижается. И хорошо, перевоспитывать проще.

— Женщина имеет права носить то, что ей нравится, — задирает выше нос, но успевает только охнуть, когда обнимаю ее за талию и быстро целую кончик носа.

— Конечно, пока этот наряд нравится ее мужчине, — философски произношу. Она открывает вновь рот, но тут слышится радостный голос работника клуба, спешащего к нам с мотком широкого скотча.

— Нашел! Амир Давидович, несу вам скотч!

Надо было свой затылок таки слушать, потому что скотч эта коза рыжая применила вовсе не по тому назначению, о котором я думал.

Глава 7

Лиля

Бабочки в животе, слоники на батутах — это примерное состояние того, что я ощутила за жалкие десять минут в кабинке с Амиром. Он своими губами об меня терся, а я уже нашим детям имена мысленно подбирала. Будет дочь — назову Лейла, сын — Александр. Или Арам, симпатичное имя. Они будут такие же черненькие, нагленькие и болтливые. В итоге я сойду с ума раньше, чем мне стукнет тридцать, после чего повешусь на подгузниках в ванной.

Тьфу, Магазинчикова, совсем крыша поехала.

— Иди сюда, огонь моей души, — распахивает объятия отец моих будущих воображаемых детей, пока я задумчивым взором исследую «черную» спальню.

Она реально черная. Комод, лампа, покрывала, сама кровать, мини-бар, столы — все черное, как и дверь снаружи. Ковер под ногами и тот в цвет спальни, хотя может он просто очень грязный. Не комната прям, а торжество толерантности. Здесь даже стены в цвет ночного неба — выключить свет, погрузишься в настоящий мрак. Как там в известной страшилке: «В черной-черной комнате…»

— Э-э-э, слушай, так дело не пойдет, — выставляю вперед руку со скотчем. Штаны с Амира падают вместе звяканьем бляшки ремня, отчего быстро прикрываю глаза, бормоча.

— Доронов, мы же договорились, что в начале похищаешься, — спешно останавливаю его порыв броситься ко мне и начать делать детей. Боюсь, после всего произошедшего он вряд ли оценит мой порыв сделать его счастливым семьянином. Печально, потому такой образчик мужчины, в идеально сидящих на нем боксерах, пропадает.

— Блин, Магазин, всю малину портишь, — бурчит, уже наклоняясь было к штанам, однако я пересилив свою природную скромность, отнимаю ладонь от глаз, выдыхая:

— Стоять!…

Замирает озадаченно в полунаклоне, вскидывая брови.

— Ща, погоди, уф, — обмахиваюсь свободной рукой, поправляя лямку сумки на плече, бормоча:

— Руки вперед выстави.

— Зачем? — подозрительно на меня косится, прищурив взор.

— Хм… Ролевые игры, да-а-а? — и улыбка такая коварная, пока я прикидываю обмотать этого барана полностью или только руками обойтись. Рот точно стоит заклеить, иначе доведет до преступления, честное слово. Прошло уже пять минут, а у меня вся романтика из головы выветрилась, особенно после слов:

— Ой, Магазин, всегда знал, что ты от меня без ума. Не зря в школе вечно бегала рядом, доставая всякими странными вопросами. Чуяла душа моя: мы созданы друг для друга. Любовь с первого, второго и третьего взглядов, — продолжает трещать, размахивая руками.

Спешу к нему, хватая мужские запястья, отцепляя скотч, мысленно молясь, чтобы хватило терпения не дать ему по голове. Таким приятным и милым казался в кабинке, немного властным, завораживающим — в коридоре после. А сейчас из него гордость впереди планеты всей прет и меня с верного пути сбивает. Желание убивать растет, любовь угасает за секунды. Или я забыла, как Доронов умеет раздражать, или просто дымом с танцпола надышалась. Плевать, что на верхний этаж он никак не мог проникнуть, судя по всему, еще в туалете порцию газа получила.

Начинаю обматывать скотчем — звонит телефон. Да епрст.

На экране блаженное лицо моей бабули, на лице Амире счастье — продолжает вещать о том, какой он шикарный парень и как мне повезло.

— Погоди, — машу рукой, на что Доронов замолкает от неожиданности, продолжая стоять со спущенными штанами да перемотанными скотчем руками.

— Бабуля?

«Лилька, тебя где носит?», — мрачно интересуется бабушка. На заднем фоне я слышу песню из ее любимого сериала «Сесиль — цыганка из табора», снятого по роману какой-то там нашумевшей писательницы. Понятно, снова не спит, опять пересмотрела какую-то серию, где Хулио Арчибальд доминирует над трепетной девой Сесиль.

— Антонина Васильевна, а вы почему среди ночи все еще смотрите сериал? Не вы ли жаловались на падающее зрение? — придаю голосу строгости, почувствовав, как Амир наклоняется, прислушиваясь к разговору.

Отгонять бесполезно — прижимается теснее, с интересом продолжая прислушиваться. Отодвигаюсь и шагаю к мини-бару, открывая не глядя шкафчик, доставая первую попавшуюся бутылку. Мне сейчас придется много-много врать, а из-за этого у меня вечно пересыхает горло. Радует наличие простой воды в обилии алкоголя, правда крышка отвинчивается с трудом, однако взяв чистый бокал, наливаю прозрачную жидкость, слыша возмущение в ответ:

«А яйца своих динозавров не учат! Не переводи стрелки, куда там ушла? Сказала в клуб, однако по всем параметрам уже должна была вернуться»

Из моих рук неожиданно исчезает тот самый стакан. Хочу возмутиться, однако Доронов, неведомым образом успевший натянуть штаны, залпом выпивает мою воду. Его глаза расширяются по мере исчезновения жидкости в мужском организме, затем становятся все больше. Забываю, как дышать и нервничать. Кто-то там окрикивает бабушку, кажется, это мама рвется со мной поговорить, а Амир тяжело опирается о небольшой барный шкаф, дыша с хрипом через раз.

Никогда бы не подумала, что южане способны покрываться красными пятнами. Он обмахивается рукой, а я озадаченно поворачиваю бутылку в руке этикеткой к себе. Моргаю раз, другой — вместо минеральной воды «Боржоми» там «Vodka Lednik» с крепостью сорок процентов. Доронов покачивается, тряся головой, держась за приоткрытую дверцу шкафа.

«Лиля! Ты слышишь?! Зачем ты взяла мою машину?»

Вздрагиваю от голоса матери, наблюдая за тем, как Доронов пытается отыскать среди бутылок алкоголя что-то. Мамина машина — это, конечно, важная тема, однако сейчас не до нее. Амир судорожно перебирает бутылки с яркими этикетками и пестрыми наклейками, пока соображаю: может ли, непьющего крепкий алкоголь, человека убить водка? Судя по состоянию Доронова — он думает о том же. Еще глазами на меня сверкает, ударяясь с негромким стуком о шкафчик мини-бара.

— Э-э-э, мам, тут дело такое, — быстро бормочу, понимая, что врать тут уже не получится, придется юлить до конца. — У меня тут дело наклевывается, выискиваю опасных рецидивистов зеленых… — интонация понижается, поскольку Доронова начинается натурально шатать.

Он принимается хихикать, тыкать пальцем в люстру и ловить невидимых бабочек. Первый раз вижу такую реакцию на алкогольные напитки у парня. Зато становится ясно, почему он практически не пьет. Прижимаю ладонь ко лбу, зажмуриваясь. Черт-черт-черт, Лиля, почему у тебя все через одно место?

«Какое еще дело, балда? Во что ты снова ввязалась? Что у тебя там за грохот?», — возмущается мама в трубку. Ей где-то рядом кричит бабушка: «Говорила, надо было пороть дочь. Вырастили на свою голову!»

В ответ, что-то насчет того, что бабушка сама не образец воспитания. Слово за слово, про меня забыли и хорошо. Доронов продолжает сносить все на своем пути, вертясь по комнате со склеенными скотчем запястьями. Ржет, точно конь, убегая от меня.

— А ну стой! — шиплю яростно, сжимая трубку у уха. — Стой, кому говорю, баран кавказский!

— Мбе-э-э-э, — изображает парнокопытное Амир, затем вдруг закатывает глаза и падает ничком прямо посреди комнаты, не подавая признаков жизни.

У меня сердце улетает в пятки — Давид Джумберович, простите, я кажется убила вашего сына.

— Мама! — ору так, что обе женщины на том конце прекращают ругаться.

«Что случилось? Дочь! Лиля!», — орут в унисон.