Плеть о двух концах

Абракадабра, нелепость, черт знает что! Он позвонил диспетчеру, вызвал машину, поехал к Каллистову.

Управление строительства химкомбината помещалось в длинном мрачном бараке, на той стороне реки. Разъ­езженная, ухабистая дорога к стройке была забита двумя встречными потоками машин — они медленно двигались сквозь серое облако пыли, как в тумане. Павлу Сергеевичу повезло: мутно-салатовая «Волга» стояла у крыльца — значит Каллистов на месте. В при­емной толкался народ — десятка два. Павел Серге­евич знал, как поступать в таком случае: прошел в кабинет, ни на кого не обращая внимания.

— Идите и работайте, — гремел Каллистов на плюгавенького мужичка в серой брезентовой куртке.

— Что вы лезете ко мне с мелочами? Это может ре­шить начальник участка. Все! Садись, Ерошев. Здорово!

Они поздоровались. Каллистов болезненно улыбнул­ся, сычом уставился на мужичка. Тот стоял боком, не­решительно тянул какую-то бумажку, тупо повторял:

— Дык он к вам меня послал...

Каллистов разразился многоэтажным матом, пере­гнулся через стол, вырвал у мужичка бумагу.

— Весь день бегашь, бегашь. Туды-сюды, туды-сюды, — мямлил мужичок, не то жалуясь, не то возму­щаясь.

Павел Сергеевич следил, как нервно, дергаясь и корябая, перо выводило резолюцию: «Тов. Шумилову. Еще раз пришлешь ко мне, уволю».

— На! И катись!

Мужичок бережно принял бумагу, почесывая заты­лок и разбирая на ходу каракули, вышел из кабинета.

Каллистов посмотрел на Павла Сергеевича, глаза его смеялись.

— Ну что, шараш-монтаж, попал под прессу? Читал? Бумагомараки проклятые! — ухмыляясь, порылся в ворохе бумаг, вытянул одну, энергично скомкал и бро­сил в корзину. — Признайся честно, ездил в банк?

— Честно признаюсь: не ездил, — сказал Павел Сер­геевич. Злость прошла, теперь он чувствовал только усталость.

— Матрос! — похвалил Каллистов и раскатисто за­хохотал. — С тобой можно иметь дела, хороший под­рядчик.

Он привстал, подтянул к себе графин с водой, через горлышко выпил половину, плюхнулся в кресло. Выта­щил платок и как промокашкой похлопал по лицу — от серой короны седых стриженых волос до могучей шеи.

— Уф, жарко! Весь день кручусь, как сука лагерная, будто мне больше всех надо. — Он расстегнул куртку, погладил заколыхавшийся живот. — Не больше всех, но и не мало. Да?

В кабинет кто-то заглянул.

— Я занят, — гаркнул Каллистов. Дверь быстро за­хлопнулась. — Ты, брат, не серчай за трубы, — сказал он мягко Павлу Сергеевичу, — с трубами я крепко вляпался. Завод приостановил поставку, у них там какая-то перестройка. Да и вообще, сейчас кругом пе­рестройки — куда ни сунешься, ни хрена толку не добьешься. Ну да ладно, трубы я найду, со второй оче­реди дам. А ты что-то, брат, скис. Статейка подейст­вовала?

—- Да нет, мура это, — с деланым равнодушием от­махнулся Павел Сергеевич. — Ты мне скажи лучше, правда ли, что к декабрю комбинат будешь сдавать? Или это газетная опечатка?

— Если бы! — Каллистов тяжело вздохнул. Бугри­стые, с прожилками и желтыми пятнами ореховые гла­за его потемнели, словно погасли. — Меня самого чуть кондрашка не хватила, когда получил ВЧ-грамму. Связался с Госкомитетом — что, говорят, сурово? Ни­чего не прделаешь... Позвонил в обком — уже знают, уже взяли под контроль. Понял, чем Ванька Машку донял? — Он стал загибать толстые, как обрубленные, пальцы, — август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Четыре! Вот в чем сказка.

Они помолчали.

— Скажи по совести, Павел, к декабрю сумеешь за­кончить трассу? — спросил Каллистов тихо.

Павел Сергеевич покачал головой:

— Невозможно.

Каллистов хитро прищурился, цокнул языком:

— Э, брат, хитер! Смикитил: раз Каллистов зашива­ется с комбинатом, так и трасса не к спеху. Когда уволят, приходи, возьму к себе в замы...

Он затрясся всем телом — казалось, что и глаза сами по себе тоже запрыгали от хохота.

Павел Сергеевич поправил двумя пальцами пенсне, сказал, стараясь выдержать шутливый тон:

— Я предлагаю другой вариант: раз нет трассы, нет газа, так и комбинат не к спеху.

Каллистов подумал, как бы оценивая идею, и горест­но вздохнул:

— Худо, брат, худо. Мы теперь с тобой как два кролика, вздернутые на одной удавке через прясло. М-да... — Он крепко почесал затылок. — А сколько ки­лометров осталось?

— Семьдесят два — сварить и уложить. Траншея, можно сказать, готова. Но, Федор Захарович, это же черт знает что! Договаривались к марту, в апреле пробный пуск, в мае — сдача в эксплуатацию. Так все и планировали, а теперь хоть кверху ногами становись. Чем варить? И кем варить? Чем грузить? На чем возить? Ни людей, ни машин, ни оборудования. К чертовой ма­тери! Завтра пойду в обком к первому секретарю. Что хотите, скажу, делайте, хоть снимайте, хоть судите, а срок невыполнимый.

— Не пойдешь, — холодно глядя на него, сказал Каллистов.

— Пойду! Почему ты думаешь, не пойду?

— Потому что ты не такой дурак, каким прикиды­ваешься. Это я должен идти, и я уже ходил.

— Ну и что?

— Езжай, говорит, в Москву. Я, говорит, пас.

— Что же делать? — растерялся Павел Сергеевич.

— Смотри. Хозяин - барин... Можешь, конечно, слетать в столицу. Пасть на колени, бухнуть лбом по паркету: так и так, мол, смилуйтесь, не могу. Только Москва слезам не верит. Старая поговорка, а в силе. Насуют — не унесешь. Биографию изгадишь: не справился, круп­ных строек не видать, будешь околачиваться на за­дворках. Или кувыркнут в рядовые инженеры, потом иди, доказывай, что ты не верблюд. — Он выкинул на стол пачку сигарет, закурил. — Слушай, хочешь, дам добрый совет?

— Дай.

— Поезжай на трассу, поговори с людьми. Бригадира прижми, пригрози как следует, наобещай с три короба — они тебе эти семьдесят километров за месяц ша­рахнут, успевай только подвози.

— А что я могу наобещать? Ни фонда, ни квартир.

— Для бригадира и его гавриков найдем фонд. Я заплачу. Оформим на временную работу. Пять-десять окладов — подумаешь!

Павел Сергеевич зевнул, его мутило от усталости, болел желудок, шумело в голове — хотелось спать. За окном клубилась серая, беспросветная пыль. Окна ка­бинета были плотно закрыты, но все равно пыль ощу­щалась и здесь. «В отпуск бы сейчас, за два года», — подумал он.

Каллистов внимательно разглядывал его холодными умными глазами.

— Не быть тебе начальником треста, — сказал он тихо. — Мягкотелый ты какой-то.

Павел Сергеевич приоткрыл глаза.

— А я и не хочу.

— В замы ко мне пойдешь? — предложил Калли­стов. — У меня замы не уживаются. Я по характеру пускач, грубый, а ты мягкий, со всеми сработаешь­ся. Валяй, а?

Павел Сергеевич устало улыбнулся:

— Замотаешь. Я человек медлительный. Ты лучше помоги мне машинами. Хотя бы пару МАЗов.

Каллистов засмеялся:

— А у тебя, брат, талант — выпрашивать. Ладно, — он сильно стукнул ладоиью по столу, — будет тебе пара МАЗов. Вот еще что: нужен новый график монтажа. В среду обком, будут рассматривать мои дела. Успеешь до вторника?

Он тяжело поднялся, пристально глядя в глаза Пав­ла Сергеевича, протянул руку:

— Шуруй, шараш-монтаж!

В управлении Павла Сергеевича ждала телеграмма: «По газопроводу для химкомбината закончить монтаж­но-сварочные изоляционно-укладочные работы до 5 декабря. Срочно вышлите для утверждения новый гра­фик монтажа. Начальник треста».

Позвонил снабженец, с гордостью сообщил: толь­ко что принял трубы на товарном дворе комбината — «трубочки-дудочки» что надо, с изоляцией, работы меньше. Павел Сергеевич приободрился, — молодец Каллистов! — поехал на участки набирать доброволь­цев в новую бригаду по сварке секций для трассы.

Чего казалось бы проще: снять по человечку с каждого участка, назначить главного — вот и бригада. Да нет, тут целая проблема. Все участки загружены под завязку, люди настроились на определенную рабо­ту, набрали темп — срывать и перебрасывать их на другое место дело хлопотное и вредное. Такие «ма­невры» злят рабочих, расхолаживают. Все сдельщики, кому охота терять на переходе, да и неизвестно, как там, в новой бригаде пойдет монета. Другой на месте Павла Сергеевича созвал бы бригадиров, стукнул ку­лаком по столу: «А ну, гоните-ка людишек и — не тявкать!» Дали бы, конечно, и не «тявкнули». Только кого дали бы — вот в чем вопрос. Везде есть такие, от которых хотят избавиться, вот этих бы и сплавили — сачков да недотеп. «На тебе, боже, что нам него­же». Бригадиры народ ушлый — силой и официаль­ностью ни черта не добьешься. Цену себе знают твер­до. Чуть чего, заявление на стол — строители всюду нужны. Один путь к сердцу бригадира знал Павел Сер­геевич: «Выручай, дружище, горю ярким пламенем. Не выручишь — труба мне. Выручишь, сам понимаешь, в обиду не дам». Да и не такой он человек, чтобы сту­чать кулаком и драть горло. Тихо, спокойно, обстоя­тельно упрашивал бригадиров — каждого персональ­но. Те покуражились для порядка, повздыхали, пожаловались на свою бригадирскую долю — дали свар­щиков, прихватчиков, лучших такелажников. Бригада есть — полдела сделано.

Павел Сергеевич потер руки, засвистел «А ну-ка пес­ню нам пропой, веселый ветер...». День прошел не даром.

Клава была не одна. Раздеваясь в передней, Павел Сергеевич слышал, как она громко жалобно говорила: «Я не могу больше, эта кухня высосала из меня все соки. Я чувствую, как я тупею и превращаюсь в свар­ливую старуху». Он заглянул в столовую, — опять эта Ася, соседка, пиковая дама, уксус с перцем, ках он ее назывзл, — холодно поздоровался и пошел умы­ваться.

«Что может быть у них общего? — думал он с раздражением. — Сплетница-массажистка, блатмейстер, шуры-муры, обрабатывает жен крупных начальников, вечно занята какими-то темными делишками, а Клава изливает перед ней душу...»

Хлопнула дверь. «Ишь, живо улизнула», — он вы­шел на кухню. Клзва накрывала на стол, посмотрела мягко и чуть виновато:

— Кушать будешь?

— Да, обязательно! — энергично оказал он. От этого ее взгляда, который он так любил, к нему вернулось хорошее настроение. — Сегодня я заработал не только обед, но и... — он подмигнул и двумя пальцами, боль­шим и мизинцем, показал, что он еще заработал.

Клава выставила полбутылки кагора, оставшегося пос­ле Лешкиных проводин.

— Выпьем за одну симпатичную сварливую старуш­ку, за которой вовсю бегают молоденькие пижоншки, — сказал он шутливо, намекая на тот недавний слу­чай, когда какой-то молодой человек помог ей дота­щить сумку с базара и по пути подговаривался насчет свидания.

— Выпьем лучше за сына, чтобы у него там все бы­ло хорошо, — сказала она с грустью.

Павел Сергеевич не возражал.

— Я так мучаюсь, что согласилась отпустить Але­шеньку, — пожаловалась она. — Почему ты не отго­ворил его?

«Как бы не так, отговоришь», — подумал он и ска­зал:

— Ты напрасно так волнуешься. Он ведь уже не ма­ленький, девятнадцатый год парню.

— А что за люди там, на твоей трассе? Они не ис­портят нашего мальчика?

— Там отличные люди. Чугреев — бригадир что на­до! Кто бы додумался завести корову на трассе? Он. В одном колхозе купили. Молочко парное пьют. Кон­чим трассу, говорят, пир устроим. Нас приглашали.

— С тобой никогда серьезно не поговоришь. Вечно ты увиливаешь, а я волнуюсь — он такой доверчивый и непрактичный.

— А ты хочешь, чтобы в восемнадцать лет он был ловкачом-комбинатором?

— Я была бы спокойнее. Знаешь, Павел, — сказала она и замолчала в нерешительности.

Он отодвинул тарелку — разговор начинал портить ему аппетит.

— Что, Клавдия? — спросил он, подчеркивая голо­сом «Клавдия». Его всегда коробило, когда она, обыч­но называвшая его Павлушей, вдруг говорила это гру­бое «Павел».

— Я разговаривала с Асей... Жена директора поли­технического ее хорошая приятельница. Ася обещала переговорить с ней насчет Лешеньки...

— Хо! — воскликнул Павел Сергеевич, сразу смек­нувший, куда клонит жена. — Ты пойми, Лешка не согласится ни на какие протекции. Уж я-то его знаю.

— Много он понимает! — она тоже повысила го­лос.

— Много не много, а то, что понимает, понимает правильно!

— Правильно, правильно. Тебя интересует только твоя репутация, как бы кто не подумал плохо. Ты честный, ты правильный, ты хороший — для всех, кро­ме СВОЕЙ семьи, — в голосе у нее уже дрожали сле­зы. — Ты посмотри, как мы живем: твоя правильность держится на моих морщинах и на моих сединах. — Она расплакалась, всхлипывая, — вскочила, убежала за платком.

Павел Сергеевич понуро вертел пустую рюмку и внутренне спорил с Клавой. Конечно, материально они живут не бог весть как, но и не хуже других, зато живут честно. Не разуты, не раздеты, мясо каждый день едят, пианино купили.

— Вон посмотри, Мартыновы, — она уже не плака­ла, но голос был мокрый, злой. — Петр Петрович не меньше тебя начальник, а не стесняется, и все у них есть: и холодильник, и стиральная машина, и гарни­тур, И жена его не давится, как я, дура, в очередях — ей все на дом привозят. Короче, вот что, — сказала она ледяным таном, — хватит. Я терпела, пока рос Лешка — теперь хватит. Ты весь день на работе, тебе интересно, а что дома творится, тебе наплевать. Хва­тит. Я тоже пойду работать.

— Ну, пожалуйста, иди. Разве я возражаю? — сказал Павел Сергеевич, удивленный таким поворотом разго­вора. — Но куда?

— В горторготдел! — сказала она с вызовом, — Ася обещала устроить.

Павел Сергеевич встал, резко отодвинул стул, ушел на балкон.

До вечера они не разговаривали. Он сидел в одной комнате, она — в другой. Когда он лег спать, она вошла в спальню, взяла свою подушку, задержа­лась на пороге:

— Мне нужны деньги, три тысячи. Есть столовые гарнитуры, Ася достанет, — и помолчав, ожидая, что он скажет, добавила: — Стыд, позор, людей не могу пригласить.

Павел Сергеевич отвернулся к стене.

3

Проверять, какой Лешка сварщик, собралась целая комиссия: все, кроме Зинки — она бренчала кастрю­лями под навесом. Чугреев был за главного. Яков и Гошка подкатили к САКу пару «катушек», обрезков трубы, состыковали их ровными торцами, привернули струбцину со сварочным проводом. Все уселись ряд­ком на газопроводе.

В откидном щитке, в новом брезентовом костюме — куртка-балахон, штаны подвернуты — Лешка встал пе­ред «комиссией» держать экзамен.

— Заводи! — приказал Чугреев.

Волнуясь, Лешка торопливо подошел к САКу, взял­ся за ручку. Двигатель закашлял как простуженная со­бака и вдруг оглушительно затарахтел. Лешка сбросил газ, подрегулировал обороты. Красный, торжествую­щий, напялил брезентовые рукавицы, вставил в дер­жавку электрод, чиркнул по катушке — искры с треском и дымом вылетели из-под электрода.

— Разрешите начать?

— Валяй!