Плеть о двух концах

Геннадий НИКОЛАЕВ

ПЛЕТЬ О ДВУХ КОНЦАХ

Повесть

1

Лешка сошел на восьмидесятом километре. Разъезд назывался «Лесной», Воздух и тишина оглушали. От шпал подымался горячий смоляной дух, из лесу тяну­ло хвойным ароматом цветущих сосен. Вдруг прямо перед ним вырос какой-то человек — приземистый, ши­рокий, с ярко-рыжим чубом под треснувшим козырь­ком армейской фуражки, с медной щетиной и живыми голубыми глазами.

— Ну что, с приехалом? — приветливо сказал мужи­чок, с любопытством поглядывая на Лешкины вещи.— Жду-встречаю. Велено доставить на машинке.

— Меня? На машине? — удивился Лешка.— Я дорогу знаю.

Рыжий развел своими короткими ручищами:

— Папаша велел, — и — подмигнул: — Приказ началь­ства— закон для подчиненных. Давай-ка чимальданчик.

Легко подхватив увесистый чемодан, набитый книга­ми, он резво сбежал с насыпи на тропинку.

«Сюрприз!» — улыбнулся Лешка, быстро впрягся в рюкзак и, согнувшись под его тяжестью, заспешил вслед за мужичком.

Газик с брезентовым верхом стоял в короткой тени за углом дома. Напротив, через улицу, на новом срубе тюкали топорами четверо мужиков. Трава вокруг была усыпана свежими сверкающими стружками.

Лешка распахнул дверцу, хотел положить в машину рюкзак, но заднее сиденье оказалось занятым. Неловко скрючившись на боку и свесив босые ноги, там по­храпывал и стонал во сне парень. Рядом с ним, поблес­кивая мутно-зелеными горлышками, стоял ящик водки. Парень упирался в него задом. Лешка в нерешитель­ности отступил.

— Чего ты? Буди его,— подскочил рыжий.— Эй, ту­неядец, кончай ночевать.

Он грубо дернул парня за ногу — тот торопливо сел, тараща красные мутные глаза, с облегчением отвалил­ся на сиденье.

Щофер швырнул чемодан, — парень едва успел убрать ноги — закинул рюкзак и проворно скользнул за руль. Лихо, со злостью развернулся на лужайке перед срубом и попер, попер, оставляя за собой бу­рую клубящуюся завесу.

Сразу за деревней начинался сосновый бор. Дорога была усыпана рыжей хвоей и старыми шишками. Тут и там, в глубине леса проглядывали полянки, то золо­тистые, то ярко-зеленые под лучами солнца. Прямо от дороги расползались в обе стороны глянцевитые брус­ничники и бархатистые заросли багульника.

Вскоре выехали на широкую, залитую солнцем про­секу. Трасса! Лешка смотрел во все глаза. Издали белый, вблизи желтоватый, с бурыми пятнами на бу­мажной оплетке, газопровод тянулся макарониной по дну неглубокой траншеи. Края траншеи осыпались, дерн высох и побурел, под ним темнели жилки перег­ноя. Земля на просеке искромсана, взрыта гусеница­ми — видно, еще недавно здесь ползали и крутились стальные машины. Между кочек, ямин и пеньков пет­ляли две параллельные дорожки, накатанные колеса­ми газика.

Ехали молча. В одном месте на трубе черной битумной мастикой было намалевано:

«ЯКОВ

1959»

Рядом с «Яковом» через тире кто-то выцарапал «ду­рак».

— Кто это себя увековечил?—спросил Лешка.

— А вон, тунеядец,— кивнул рыжий на парня сзади.

Лешка обернулся. Парень дремал, раскинув тонкие жилистые руки. Вытянутое костлявое лицо, длинные, давно не стриженные патлы, свившиеся в кольца, как шерсть на пуделе, чуть заметные усики и редкие кур­чавые бакенбарды — «Дон Кихот в молодости»,— по­думал Лешка и засмеялся.

Километров через пять вдруг заглох мотор. Николай повозился под капотом, покрутил ручку, потом все по очереди крутили ручку,— «искра ушла в баллон» — от­казал бензонасос. Николай велел идти пешком. Яков раскричался насчет водки, дескать, там люди погиба­ют, и, дескать, он не ишак, чтобы таскать на себе. Ры­жий послал его подальше и залез под машину.

— Придется переть,— вздохнул Яков.

Решили так: Лешкины вещи оставили в газике — рыжий обещал до вечера подбросить,— а ящик с вод­кой взяли с собой. Перебрались через траншею, бли­же к лесу, в тень.

Яков скоро выдохся. Сели отдохнуть на земляной вал. Мотнув ногами, он сбросил кирзовые бахилы на толстой резиновой подошве, с удовольствием пошеве­лил белыми сопревшими пальцами.

— Ты как сюда, папаша спровадил или сам додул?

— Сам. Мне нужен производственный стаж. На бу­дущий год в институт.

— Понятно,— перебил Яков.— А папаша не мог устроить?

— Зачем? Сам поступлю.

— Сознательный?

— А что?

— Да так.— Яков хлестанул себя по ребрам, сбил впившегося муравья, сказал лениво и беззлобно: — Дурень ты — вот что. Я бы на твоем месте на Мада­гаскар махнул.

— Почему именно на Мадагаскар?

— Там водятся лемуры. Я бы их наловил, отдрессировал, в цирке бы с ними выступал. Знаешь как?

Яков смешно сморщился, покрутил длинным но­сом, пошевелил ушами, свел глаза к переносице, развел к вискам, объявил гнусавым «цирковым» голосом:

— Только раз, только у нас! Неповторимо, непереваримо! Русс Яков с дрессированными лемурами! Кор­дебалет на канате, фигуральтика под самым куполом циркодрома, кас-ми-чес-кий па-лет к другим, неваабразимым мирам!

Лешка захохотал. Рассмеявшись, Яков сполз на корточках к ящику с водкой, резко выпрямился, под­прыгнул и издал протяжный вибрирующий горловой крик, похожий на злобный вой кота.

— Так кричат лемуры катта, подвижные, ловкие и заполошные, как одесские торговки. В отличие от тор­говок лемуры умеют удивляться и играть в популяр­ную детскую игру «замри». Этим они и покорили меня. Ну, ладно, пошли, а то там люди погибают, — сказал Яков и взялся за ящик. — Я смотрю, как бы мне не схлопотать сегодня по шее от изнывающего коллек­тива.

Они подняли ящик, пошли, покачиваясь и наступая на собственные тени. Солнце уже давно спустилось с полуденной высоты и теперь било слева в затылок.

Люди «погибали» в тени под навесом, за тесовым в три доски столом. Четверо лениво забивали «козла», пятый сидел особняком, привалившись к стойке, тренькал на гитаре и напевал нудным голосом частуш­ки. Все пятеро были босоноги, без рубах, темные от загара. Под столом, как стреляные гильзы после жар­кого боя, валялись пустые бутылки — «сучок», «москов­ская», «перцовка», «кориандровая». На утро, как водится, не хватило, и теперь в ожидании Якова они пережива­ли трудные часы.

На поляне, чуть в стороне от навеса, стояли друг за другом пять вагончиков-домиков на резиновом ходу — два зеленых, коричневый и опять два зеленых, — как игрушечный состав без паровоза. К последнему зеле­ному приткнулась сколоченная на скорую руку стайка на деревянных полозьях. За ней примостился сарай­чик — жерди да крыша.

По краю поляны, за редким березнячком, проходи­ла трасса — просека, траншея, невысокий земляной вал. В этом месте газопровод выползал на бровку тран­шеи и обрывался, зияя черной круглой пастью. Там же, вдоль бровки разместилась техника: два трубоукладчи­ка с нацеленными в небо стрелами, бульдозер, свароч­ный агрегат САК — железный сундук на тележке; пе­редвижной котел для приготовления битумной мастики и пузатый ацетиленовый генератор, заляпанный из­вестью. В другом конце поляны, пощипывая траву, бродила корова.

Среди «козлобоев» выделялся Мосин, сварщик-паспортист — плотный, круглый, с широким давно не­бритым лицом, с маленькими, как ржавые кнопки, глазами, которые смотрели холодно и прилипчиво.

Гитарист Гошка, сварщик второй руки, пел моно­тонной скороговоркой. Частушки выскакивали из не­го, как сардельки из автомата. Знал он их великое множество.

Ты точи, точи, точило, острый ножик навостри.

Мине милка изменила —

Раз и два и три.

После каждого куплета он щипал струны всеми пальцами разом и тут же прижимал ладонью.

Ты за талию меня

Не бери, Ванюша,

Не цылована три дня —

Затрясусь как груша.

— Вот мы и притепали, — сказал Яков, и они по­ставили ящик с водкой на верхушке земляного вала.

Через траншею была брошена доска — узкая и на вид хлипкая. По ней надо было перейти на поляну.

— Эй, алкаши! Ого-го! Готовьте глотки! — заорал Яков.

На его крик из первого зеленого вагончика высу­нулась Валька, девица двадцати семи лет, — главная по проверке качества сварных швов. Красивые свет­лые волосы ее были распущены, яркий, в красных ро­зах халат расстегнут — издали чернела широкая по­лоса лифчика. Увидев ящик с водкой, она фыркнула с отвращением и скрылась в вагончике.

Из четвертого зеленого спустилась, покачиваясь как борец, грузная и поблекшая, несмотря на моло­дые годы, Зинка, жена Гошки-гитариста и штатная повариха.

— Паразиты! — прошипела она с ненавистью и по­шла в стайку.

«Козлобои» меж тем бросили домино, один за другим потянулись из-под навеса. Приободрившийся Гошка ударил на гитаре туш.

Вскинув ящик на плечи, Яков спустился с вала, сту­пил на доску. Желая хвастануть, он поднял ящик над головой, пошел плавным, скользящим шагом, подра­жая канатоходцам. Доска пружинила, прогибалась. На середине пути Яков вдруг сильно качнулся — ящик повалился ему за спину, вывернулся из рук. Бутылки зелеными щуками скользнули в траншею.

Кто-то ахнул. Мосин втянул в себя воздух, по-бычьи наклонив голову, медленно двинулся на Якова. «Циркач» топтался у края траншеи, заглядывал вниз, испуганно улыбался. Мосин спокойно сгреб его за штаны и, коротко размахнувшись, ударил в лицо. Ойкнув, Яков свалился на землю, покатился по траве.

— Придурок! — прохрипел Мосин и пошел за ним с явным намерением надавать пинкарей.

Рабочие смотрели и не двигались: то ли растеря­лись, то ли в душе считали, что так и надо проучить растяпу.

Лешка рванулся с вала, в два прыжка махнул по доске через траншею, встал перед Мосиным со стис­нутыми кулаками:

— Не смеете!

Мосин качнулся как тумба и двумя руками рывком отшвырнул Лешку в сторону. Не удержавшись на ногах, Лешка свалился в траншею, на осколки битых бутылок. Мосин вперевалочку заспешил к Якову.

— Стой! Мосин! Прекрати!

Меж березок замелькал Валькин халатик. Она под­скочила к Мосину, толкнула его в грудь, закричала истошно-жалобно:

— Товарищи! Помогите же!

Яков воспользовался моментом, вскочил и отбежал в сторону. Мосин, покачиваясь, ушел под навес. Валь­ка набросилась на рабочих:

— Совсем с ума спятили. Неделю пьете — совести нет. До белой горячки допились.

Гошка прыгнул в траншею — собрать, что осталось.

— А что нам с тоски погибать, раз труб нет, — огрызнулся он из траншеи и весело заорал: — Живем, братва!

Лешка цеплялся за траву одной рукой, другую держал на весу, подпрыгивал, но никак не мог вы­браться.

— Давай, герой, помогу, — Валька вытянула его на бровку, засмеялась: — Как петух с подбитым крылом.

Лешка болезненно улыбнулся, показал руку — ла­донь была рассечена, из раны сочилась кровь.

— Ух ты, надо перевязать, пошли, — она повела его к вагончикам.

Первый зеленый — самодельный, новый, еще не за­езжен. Стены и потолки выкрашены светло-серой мас­ляной краской, пол, набранный из узких досок, уже расщелился. Слева от выхода — фотоотсек, дверь рас­пахнута, виден фотостол с большим матовым экра­ном, на полочках кюветы, красный фонарь, какие-то приборы. Справа — две полки, одна над другой, как в плацкартном вагоне. У противоположной стены, под окном, откидной столик — на нем зеркало, стакан с лесными цветами, флакончик духов, пудра. Нижняя постель выстелена «конвертом», белой пирамидкой торчит подушка.

— Не крутись! — Валька бесцеремонно развернула Лешку, обмыла рану водой, приложила смоченную иодом ватку. — Держи!

Лешка заскрипел зубами, отрывисто засмеялся:

— Наше знакомство скреплено кровью.

— Ржешь как жеребенок, — улыбнулась Валыка.

— А вы смелая и красивая, — сказал он и за­рделся.

Валька насмешливо посмотрела ему в глаза. Оди­накового роста, светлоголовые, они стояли друг возле друга и смущенно молчали.

Мимо окон кто-то прошел. Валька метнулась к двери, крикнула:

— Михаил Иванович!

В белой полотняной паре, в соломенной шляпе с черным пояском, в красных китайских сандалиях с дырочками, спиннинг через плечо, в руках связка крупных сероватых хариусов и с дюжину ельцов, как из чистого серебра, — Чугреев больше походил на дачника-отпускника, чем на бригадира.

Валька подскочила к нему, когда он неторопливо поворачивал ключ в замке. Он жил в среднем, корич­невом, и на правах бригадира занимал целиком весь вагончик.

— Что скажешь, красавица? — спросил он, откры­вая дверь.

Лешку поразил голос Чугреева — густой, низкий, урчащий, с гнусавинкой.

— Михаил Иванович, до чертиков уже допились, — с возмущением затараторила Валька. — Яков принес ящик водки, уронил в траншею. Мосин избил его, и вот новенькому досталось.