И Фет не решился жениться на Елене, объяснив это тем, что не имеет возможности содержать семью.

Драма назревала, и в июне 1850 года Фет написал Борисову: «О моей сердечной комедии молчу – право нечего и сказать, так это избито и истерто». А в письме, датированном 1 июля 1850 года, поэт совершенно категорично заявил: «Я не женюсь на Лазич, и она это знает». И с этого трагического момента Фет был обречен на духовное одиночество.

Сам поэт говорил, что пытался, как мог, убедить Елену в невозможности соединения их судеб: «Я ясно понимаю, что жениться офицеру, получающему 300 рублей, без дому, на девушке без состояния значит необдуманно и недобросовестно брать на себя клятвенное обещание, которого не в состоянии выполнить». Когда в мае 1851 года Фет снова приехал в Березовку, в имение своих друзей, Бржеский посоветовал ему съездить к Елене, дабы «постараться любыми усилиями развязать этот гордиев узел. Но поэт не решился ехать. Позднее он признал, что это была большая ошибка: „Я виноват; я не взял в расчет женской природы и полагал, что сердце женщины, так ясно понимающей неумолимые условия жизни, способно покориться обстоятельствам. Не думаю, чтобы самая томительная скорбь в настоящем давала нам право идти к неизбежному горю всей остальной жизни“.

В другом его письме есть следующие строки: «Итак, что же, жениться – значит приморозить хвост в Крылове и выставить спину под всевозможные мелкие удары самолюбия. Расчету нет, любви нет, и благородства сделать несчастие того и другой я особенно не вижу». Наверное, это и есть самое главное его признание: он не хотел сделать несчастной любимую девушку. Понимала Елена это или не желала понимать – неизвестно. Но полный разрыв отношений с Фетом, которого она страстно любила, толкнул ее на отчаянный шаг. Хотя было ли это самоубийством или несчастным случаем, как гласит официальная версия, никто не знает. Тайну своей смерти Елена Лазич унесла с собой в могилу, а Фет стал называть себя палачом: «Как тебя умолял я – несчастный палач» или «Ты отстрадала, я еще страдаю».

Драматическая развязка отношений Фета и Елены назревала долго. Видимо, девушка все еще надеялась, что любимый переменит свое решение и, несмотря ни на что, женится на ней. Но он был непреклонен. В 1850 году Фет стал очень редко бывать в Крылове. Со своей возлюбленной он встретился в этом году только один раз, но никакой радости встреча не принесла:

…Цветы последние в руке ее дрожали;Отрывистая речь была полна печали,И женской прихоти, и серебристых грез,Невысказанных мук, и непонятных слез…

В одном из писем поэта есть такие строки: «Она… умоляет не прерывать наших отношений, она предо мною чище снега – прервать неделикатно и не прервать неделикатно…»

И Фет медлил, откладывая минуты решительного объяснения предстоящей разлуки. Но объяснение все же состоялось:

…Вдруг ты встала, ко мне подошлаИ сказала, что все поняла:Что напрасно жалеть о былом,Что нам тесно и тяжко вдвоем,Что любви затерялась стезя,Что так жить, что дышать так нельзя,Что ты хочешь – решилась – и вдругРазразился весенний недуг,И, забывши о грозных словах,Ты растаяла в жарких слезах.

После объяснения произошла трагедия, последствия которой Фет ощущал всю жизнь. Когда в очередной раз поэт приехал в Березовку, то неожиданно узнал о случившемся. Вот как он сам это описывает:

« – А Лена-то!

– Что? Что? – с испугом спросил я.

– Как! – воскликнул он, дико смотря мне в глаза: вы ничего не знаете?

И видя мое коснеющее недоумение, прибавил: „Да ведь ее уже нет! Она умерла! И, Боже мой, как ужасно“».

Далее в своих воспоминаниях Фет рассказывает трагическую историю со слов как бы другого человека: «Гостила она у нас, но так как во время сенной и хлебной уборки старый генерал посылал всех дворовых людей, в том числе и кучера, в поле… Пришлось снова биться над уроками упрямой сестры, после которых наставница ложилась на диван с французским романом и папироской, в уверенности, что строгий отец, запрещавший дочери куренье, не войдет.

Так последний раз легла она в белом кисейном платье и, закурив папироску, бросила, сосредоточенная вниманием на книге, на пол спичку, которую считала потухшей. Но спичка, продолжавшая гореть, зажгла спустившееся на пол платье, и девушка только тогда заметила, что горит, когда вся правая сторона была в огне. Растерявшись при совершенном безлюдье, за исключением беспомощной девочки сестры… несчастная, вместо того, чтобы, повалившись на пол, стараться хотя бы собственным телом затушить огонь, бросилась по комнатам к балконной двери гостиной, причем горящие куски платья, отрываясь, падали на паркет, оставляя на нем следы рокового горенья. Думая найти облегчение на чистом воздухе, девушка выбежала на балкон. Но при первом же появлении на воздухе пламя поднялось выше ее головы, и она, закрывши руками лицо и крикнув сестpe: «Sauvez les lettres», бросилась по ступенькам в сад… На крики сестры прибежали люди и отнесли ее в спальню. Всякая медицинская помощь оказалась излишней».

Уж очень много так называемых случайностей было в момент трагедии, произошедшей с Еленой: воздушное платье, отсутствие людей в усадьбе, беганье по комнатам вместо отчаянной борьбы с огнем за жизнь и, наконец, ее фраза «Sauvez les lettres» («Спасите письма»). Споры вокруг смерти возлюбленной Фета не умолкают до сих пор, но как тогда, так и сейчас число людей, уверенных, что это было самоубийство, значительно превосходит количество тех, кто считает смерть Елены Лазич несчастным случаем.

Уже через много лет Фет признался Борисову, что виноват в смерти своей возлюбленной: «Я ждал женщины, которая поймет меня, и дождался ее. Она, сгорая, кричала: „Аu nom du ciel sauvez les lettres“ („Ради всего святого, спасите письма“) и умерла со словами: „Он не виноват, а я“. После этого и говорить не стоит. Смерть, брат, хороший пробный камень. Но судьба не смогла соединить нас. Ожидать же подобной женщины с условиями жизни было бы в мои лета и при моих средствах верх безумия…»

После смерти Елены Фет с тоской и безысходностью смотрел в свое будущее: «Итак, мой идеальный мир разрушен давно. Что ж прикажете делать. Служить вечным адъютантом – хуже самого худа – ищу хозяйку, с которой буду жить, не понимая друг друга». Нет сомнений, что Фет любил Елену Лазич и ее смерть стала для него страшным ударом, оправиться от которого ему так и не удалось до конца своих дней. Ведь Елена была не только единственной любовью всей его жизни, она страстно верила в его поэтическую звезду и убеждала писать стихи. Уже на склоне лет, в 1878 году, в стихотворении «Alter еgо» («Второе Я») прозвучало запоздалое признание Фета и осознание той роли, которую Елена Лазич сыграла в его жизни:

Ты душою младенческой все поняла,Что мне высказать тайная сила дана,И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить,Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить.

После смерти Елены сразу же пошли разговоры о ее самоубийстве: говорили, что она наложила на себя руки, потому что не видела смысла в дальнейшей жизни без Фета. Но доказательств этому, в том числе и предсмертного письма, не было, а если оно и было, то кто-то (возможно, родственники девушки или же сам Фет) заинтересованный постарался, чтобы его содержание не было обнародовано.

Как уже говорилось ранее, в 1856 году вышел указ, согласно которому звание дворянина давал лишь чин полковника. У Фета был теперь только один выход: жениться на богатой девушке.

После выхода нового указа поэт взял годовой отпуск и на деньги, полученные за свои произведения, отправился в путешествие по Европе. В 1857 году в Париже он женился на дочери весьма состоятельного московского торговца чаем Марии Петровне Боткиной, которая к тому же была сестрой литературного критика В. П. Боткина.

О том, что Фет женился на Марии Боткиной только по расчету, красноречиво свидетельствует рассказ брата Л. Н. Толстого, Сергея Николаевича. Как-то поэт пришел навестить его; «они дружески разговорились», и Сергей Николаевич спросил Фета: «Афанасий Афанасьевич, зачем вы женились на Марии Петровне?». Фет покраснел, низко поклонился и молча ушел».

В 1858 году поэт вышел в отставку и поселился в Москве. Видимо, приданое Марии Петровны показалось ему недостаточным, и он решил пополнить полученный «сундук с червонцами» гонорарами от своей литературной деятельности. Фет проявлял потрясающую работоспособность, издавая невероятное количество новых произведений, качество которых оставляло желать лучшего.

«Фет стоит на опасной дороге, – с тревогой писал в 1859 году Дружинин Льву Толстому, – скаредность его одолела. Он уверяет всех, что умирает с голоду и должен писать для денег… не слушает никаких увещаний, сбывает по темным редакциям самые бракованные из своих стихотворений…»

Неважное качество новых произведений поэта не осталось незамеченным публикой, которая стала встречать его поэмы весьма прохладно. Вскоре и сам Фет признал, что лишен как «драматической» (он пытался писать и пьесы), так и «эпической жилки». Перевод трагедии Шекспира «Юлий Цезарь», сделанный им, видимо, именно для денег, вызвал обстоятельный, но весьма иронический и суровый разбор, мнения критиков сошлись на том, что «в нем нет Шекспира ни признака малейшего». Но в то же время критики давали положительную оценку Фету-лирику.

Примерно в эту пору ушел от столичной жизни, осев в Ясной Поляне, Лев Толстой. Фет решил последовать его примеру и уехать в имение в Степановке. «Нашему полку прибудет, и прибудет отличный солдат», – писал Толстой Фету, узнав о его намерении уехать в поместье. Но Толстой в своем уединении и помещичьих занятиях искал и нашел наиболее подходящие условия для творческой деятельности, которая именно там и достигла своего апогея, и вместе с тем возможности, как его Нехлюдов в «Утре помещика», хоть как-то облегчить положение крестьян. Фет же руководствовался совсем иными побуждениями: он стремился осуществить заветную цель – вернуть отнятое несправедливой судьбой происхождение.

После своего визита в поместье Фета Тургенев писал Полонскому: «Он теперь сделался агрономом – хозяином до отчаянности, отпустил бороду до чресл – с какими-то волосяными вихрами за и под ушами – о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом». Впрочем, поэт все же печатался. В 1862 году в журнале «Русский вестник» Каткова стало снова появляться имя Фета, но под произведениями совсем нового для него жанра – статьями о «земледельческом деле», непосредственно связанными с его новыми сельскохозяйственными занятиями и написанными с точки зрения интересов нового, «жаждущего» («Заметки о вольнонаемном труде», «Из деревни», «По вопросу о найме рабочих» и др.). Правда, корыстно-помещичий характер этих статей вызвал среди поклонников лирики поэта взрыв искреннего негодования.

Продолжал писать Фет и стихи, в 1863 году он выпустил новый сборник в двух частях, который, в отличие от быстро разошедшегося собрания 1856 года, оставался, несмотря на маленький тираж, до конца его жизни в большей своей части нераспроданным.

Хозяином-землевладельцем Фет оказался хорошим, проявив в этом, совсем новом для него деле чрезвычайную практиче‑ скую сметливость и присущие ему исключительные способности. Он не только привел купленное им запущенное село в надлежащий вид, но и приобрел мельницу и конный завод. Вскоре Фету стали принадлежать еще два имения, после чего он с гордостью написал одному из своих бывших товарищей-однополчан К. Ф. Ревелиоти: «…я был бедняком, офицером, полковым адъютантом, а теперь, слава богу, орловский, курский и воронежский помещик, коннозаводчик и живу в прекрасном имении с великолепной усадьбой и парком. Все это приобрел усиленным трудом, а не мошенничеством».

Соседи-помещики все без исключения относились к Фету с уважением и в 1867 году избрали его на почетную дол‑ жность мирового судьи, на которой он оставался в течение 11 лет. Столь высокое положение в обществе открыло наконец Фету возможность вплотную приблизиться к наиглавнейшей цели жизни – вернуть утраченную фамилию и свое право на наследство.

Фет писал в мемуарах, что, разбирая бумаги своего покойного отца, нашел послание орловской консистории к мценскому священнику с просьбой перевенчать по православному обряду повенчанного за границей в лютеранской церкви с матерью Фета отставного штаб-ротмистра Афанасия Шеншина. Поэт писал, что в тот момент «тяжелый камень мгновенно свалился» с его груди. Теперь разрешился вопрос, который мучил Фета всю его сознательную жизнь: он узнал, что является законнорожденным сыном Шеншина и Шарлотты-Елизаветы Фёт, но только по не признанному в России лютеранскому обряду. Но это было не более чем законным самообманом, потому что на самом деле Фет давно уже и твердо знал, что он не только формально перестал считаться сыном Шеншина, но и вообще им не являлся.

Несмотря на все предосторожности, предпринятые Фетом, дабы не разглашать тайну своего рождения, сохранился важный документ – его письмо от 28 июля 1857 года будущей жене М. П. Боткиной, в котором поэт раскрыл своей невесте то, что знал уже давно: он не сын Шеншина. На конверте письма, которое поэт требовал по прочтении сжечь, стоит надпись: «Читай про себя», а под ней написано рукой М. П. Боткиной: «Положить со мной в гроб». Вот некоторые выдержки из этого письма: «Моя мать была замужем за отцом моим – дармштадтским ученым и адвокатом Фетом и родила дочь Каролину и была беременна мною. В это время приехал и жил в Дармштадте отчим мой Шеншин, который увез мать мою от Фета, и когда Шеншин приехал в деревню, то через несколько месяцев мать родила меня… Вот история моего рождения».

Но в этом признании Фет лгал, говоря о том, что его отец был ученым и адвокатом. Видимо, опасаясь разрыва с невестой, поэт не решился признаться ей, что был сыном простого чиновника. Кроме того, есть и еще одно обстоятельство, о котором Фет или не знал, или усиленно скрывал: его мать была еврейкой.

«Давно было известно, – писал академик Грабарь, – что отец Фета, офицер русской армии 1812 года, возвращаясь из Парижа через Кёнигсберг, увидел у одной корчмы красавицу еврейку, в которую влюбился. Он купил ее у мужа, привез к себе в орловское имение и женился на ней». Неизвестно, конечно, насколько эта версия правдива, доподлинно ясно лишь то, что Шеншин не был отцом Афанасия Фета и последний прекрасно об этом знал. Но даже это его не остановило, и в 1873 году, после обнаружения нужных документов в бумагах отчима, поэт обратился с просьбой на высочайшее имя о восстановлении в сыновних и всех связанных с этим правах.

И наконец, после 40 лет душевных мучений и настойчивых усилий обрести положенное ему по рождению дворянское звание, Фет достиг своей цели. В конце декабря 1873 года вышел царский указ «о присоединении отставного гвардии штабс-ротмистра Афанасия Афанасиевича Фета к роду отца его Шеншина со всеми правами, званию и роду его принадлежащими».

Вот как поэт писал своей жене об охвативших его в тот момент чувствах: «Теперь, когда все, слава богу, кончено, ты представить себе не можешь, до какой степени мне ненавистно имя Фет. Умоляю тебя, никогда его мне не писать, если не хочешь мне опротиветь. Если спросить, как называются все страдания, все горести моей жизни? Я отвечу тогда: имя Фет». Со дня выхода указа он стал подписывать вновь приобретенным именем все послания к друзьям и знакомым.

Идея-страсть, во власти которой Фет жил четыре десятка лет, вынуждала его, как он писал в своих воспоминаниях, «принести на трезвый алтарь жизни самые задушевные стремления и чувства». Другими словами, трудный жизненный путь и безнадежно-мрачный взгляд на жизнь и на людей отягчили его тонкую поэтическую душу, ожесточили его характер, заставив со временем эгоистически замкнуться в себе. «Я никогда не слышала от Фета, чтобы он интересовался чужим внутренним миром, не видала, чтобы его задели чужие интересы. Я никогда не замечала в нем проявления участия к другому и желания узнать, что думает и чувствует чужая душа», – писала о поэте сестра жены Льва Толстого Т. А. Кузминская – женщина, которой Фет посвятил одно из своих самых прославленных творений – стихотворение «Сияла ночь. Луной был полон сад…».

Но резкое различие между жестким, корыстолюбивым, тще‑ славным и пессимистичным Фетом, каким его знали окружающие, и его лирически-проникновенными стихами удивляло многих. «Что ты за существо – не понимаю, – писал Фету Полонский, – …откуда у тебя берутся такие елейно-чистые, такие возвышенно-идеальные, такие юношественно-благоговейные стихотворения?.. Какой Шопенгауэр да и вообще какая философия объяснит тебе происхождение или тот психический процесс такого лирического настроения? Если ты мне этого не объяснишь, то я заподозрю, что внутри тебя сидит другой, никому не ведомый и нам, грешным, невидимый человек, окруженный сиянием, с глазами из лазури и звезд и окрыленный! Ты состарился, а он молод! Ты все отрицаешь, а он верит!.. Ты презираешь жизнь, а он, коленопреклоненный, зарыдать готов перед одним из ее воплощений…» Таким образом Полонский прекрасно сформулировал противостояние двух миров – мира Фета-помещика, его мировоззрения, его житейской практики – и мира божественной лирики, который по отношению к тому, первому, был, скорее, антимиром. Как для современников Фета, так и для нас внутренний мир поэта и помещика остался тайной за семью печатями. Хотя… Возможно, поэт имел сверхъестественную способность в моменты лирического настроения полностью отрешаться от будничного мира, погружаясь в диаметрально ему противоположный – «благовонный, благодатный» мир своих лирических «вздохов». Видимо, поэтому лирика Фета соткана только из красоты: поэт ни разу не допустил проникновение в нее ужасной и жестокой правды жизни.

В честь 50-летия поэтической деятельности Фета его друзья организовали торжественный банкет, но, к огорчению поэта, большее число приглашенных не сочли нужным прийти на этот праздник. В стихах Фета «На пятидесятилетие музы», особенно в первом из них – «Нас отпевают…», сквозит затаенная печаль. И даже в небольшом предисловии к IV выпуску «Вечерних огней», где Фет демонстративно пытался подчеркнуть свое равнодушие к читательской аудитории, «устанавливающей так называемую популярность», явно звучат грустные нотки.

Но Фет не переставал писать стихи, даже несмотря на старческие недуги, которые все более стали его одолевать: у него резко ослабло зрение, обострилась «грудная болезнь», все чаще сопровождавшаяся приступами удушья и мучительными болями. Но Фет неутомимо работал, боясь не успеть, не написать того, что задумал. Фонтан его поэтического вдохновения все еще бил ключом. Одно из его последних стихотворений начинается словами «Полуразрушенный, полужилец могилы…». И этот «полужилец» продолжал петь «о таинствах любви»: «Еще люблю, еще томлюсь перед всемирной красотою…».

Последнее дошедшее до нас произведение Фета датировано 23 октября 1892 года. Меньше чем через месяц, 21 ноября, «Фет скончался от „грудной болезни“, осложненной бронхитом» – так звучала официальная версия смерти поэта. Но на самом деле все было иначе: Фет добровольно ринулся навстречу своей смерти, предприняв попытку самоубийства.

Когда он стал приближаться к 90-летнему рубежу, то все чаще и чаще рассуждал вслух о скорой смерти. «Ты никогда не увидишь, как я умру», – нередко повторял он жене.

21 ноября 1892 года поэт торжественно выпил бокал шампанского, немало удивив этим супругу, а затем нашел предлог и отослал ее из дома. Когда Мария Петровна ушла, Фет позвал своего секретаря и продиктовал: «Не понимаю сознательно приумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному». И подписал: «21 ноября, Фет (Шеншин)». Затем он схватил стальной стилет, служивший для разрезания бумаг, и попытался ударить себя им в висок. Но секретарь, поранив себе руку, вырвала у старика стилет и хотела дать ему успокоительное. Пока она наливала микстуру в стакан, Фет выбежал из комнаты и устремился в столовую. Старик одной рукой схватился за дверцу кухонного ящика, а другой потянулся к ножу, но так и не сумел его взять. Секретарь застала Фета лежащим на полу (по другой версии, он сидел на стуле). Наклонившись к нему, она с трудом разобрала в его бессвязном шепоте только одно слово: «Добровольно…». Сказав это, поэт потерял сознание и через несколько минут умер.

Разумеется, формально самоубийство Фета не состоялось. Но нет сомнений: это был заранее обдуманный и решенный добровольный уход из жизни. В эти дни Фет находился в довольно тяжелом состоянии, и для него, как впоследствии утверждали врачи, «самоубийственным» мог оказаться даже бокал шампанского. И Фет прекрасно об этом знал. Он добровольно шел к неизбежному…

Самоубийство Фета было не проявлением слабости, как считают многие, оно явилось последним усилием железной воли поэта, с помощью которой он, одолев несправедливо обошедшуюся с ним судьбу, сделал свою жизнь такой, какой хотел ее видеть, став Шеншиным и дворянином. И точно так же, когда он счел нужным, он «сделал» и свою смерть.

И тайной сладостной душа моя мятется,Когда ж окончится земное бытие,Мне ангел кротости и грусти отзоветсяНа имя нежное твое.

«По ту сторону принципа удовольствия». Зигмунд Фрейд

В настоящее время имя Зигмунда Фрейда знают все без исключения. Оно стало почти нарицательным. Одни считают его взгляды на жизнь и поведение человека абсурдными, другие – наоборот. Вклад этого ученого в современную психологию, бесспорно, велик и не‑ однозначен. На жизненном пути Фрейда постоянно возникали преграды и трудности. Его отвергали коллеги, преследовали нацисты, да и в личной жизни, изучению которой он посвятил себя, Зигмунду не очень везло.

В детстве Зигмунд был окружен вниманием и любовью. Во время беременности Амалии Фрейд, жены Якоба Фрейда и матери будущего ученого, предсказали, что ее первенец станет великим человеком. Родители не забывали этого на протяжении всего последующего времени. Они по мере возможности старались обеспечить ребенку максимальные условия для учебы и развития.

Семья Фрейда была стеснена в материальном плане: отец торговал тканями, и большого дохода это не приносило. К тому же у Зигмунда были братья и сестры. Но, несмотря на это, именно ему была выделена отдельная комната в их маленькой квартире. Родители надеялись на своего любимца, безгранично верили в него и мечтали о хорошей жизни и карьере для своего сына. И сын не подвел их, впоследствии оправдав все мечты отца и матери. Уже в детстве Зигмунд отличался трудолюбием, упорством, острым умом. Ребенок много читал, хорошо учился.

Однажды, когда Зигмунду было 12 лет, произошел неприятный инцидент, который наложил отпечаток на всю его последующую жизнь. Его отец был грубо оскорблен прохожим, но проявил покорность, а мальчик понял, что теперь все возложенные на него надежды будет с этой минуты осуществлять сам. Авторитет самого, пожалуй, главного для этого ребенка человека был потерян навсегда.

Зигмунд Фрейд

Зигмунд стал очень честолюбив, он стремился к славе и прилагал для этого все усилия даже в юности. Позже он это объяснил, высказав мысль о том, что материнские амбиции влияют на эмоциональное состояние ребенка, то есть дают ему установки на будущее. Если мать верит в успех, то это и является само по себе задатком успеха в будущем. Поэтому он просто не мог вести себя по-другому и не оправдать надежд.

И только по прошествии четырех десятилетий, когда он убедился в высоте собственного интеллекта и совершенстве ума, Фрейду удалось избавиться от этого детского комплекса.

После блестящего окончания школы Фрейд поступил в Венский университет на медицинский факультет. Почему выбор пал именно на медицину, Зигмунд и сам толком не знал. Вероятно, методом исключения. Во времена его юности у венского еврея, каковым он и являлся, выбор был небольшим: молодой человек мог либо стать промышленником, либо заниматься юриспруденцией, бизнесом или медициной. Но ни к чему сердце Зигмунда не лежало, поэтому, если учесть его интеллект и стремление познать человеческую сущность, чтобы разобраться в возникающих у людей проблемах, Фрейд и выбрал медицину.

Студенческая жизнь растянулась на 8 лет, что на 3 года больше, чем обычно. За это время он успел провести самостоятельные исследования, опубликовать несколько статей, получить степень доктора медицины. Но из-за отсутствия личной жизни у молодого Зигмунда были большие психологические проблемы. Он боялся женщин и до 30 лет не общался ни с одной из них. В связи с этим над ним многие подшучивали, Фрейд смущался и еще больше замыкался в себе. К тому же в нем росла уверенность, что в жизни можно прекрасно обойтись и без женщин.

Но однажды произошел случай, который заставил Фрейда поменять свой взгляд на представительниц прекрасного пола. Он познакомился с Мартой Бернайс. Девушка ответила ему взаимностью, а через некоторое время они поженились. От этого брака родилось пятеро детей.

Но и в семейной жизни Зигмунду не везло. Жена устраивала грандиозные скандалы, и причиной для них был сам Фрейд, который проявлял знаки внимания к ее сестре-близнецу, Минне. Любовники поддерживали отношения на протяжении почти всего времени совместной жизни Зигмунда с Мартой. Уже после смерти ученого были найдены 1500 писем, адресованных любовнице и имеющих весьма скандальное содержание. В завещании Фрейд разрешил обнародовать их не ранее 2000 года.

Огромную популярность и славу, о которой Фрейд мечтал с детства, ученый завоевал в 1900 году, после опубликования работы «Толкование сновидений». Эта книга внесла большой вклад в развитие современной науки. В ней он описывает подсознательные умственные процессы, исследование которых может помочь понять глубоко спрятанные конфликты и проблемы пациентов.

Фрейда совершенно справедливо считают основателем психоанализа. Он помогал людям разбираться, пусть и с помощью психоаналитика, в своих комплексах и находить их причину. Но о его собственной жизни в наше время известно очень мало. Факты искажены неправильным мнением и восприятием окружавших его людей.

На закате своей жизни Фрейд тяжело и долго болел. Причиной были его пагубные привычки: курение, употребление морфия. Курить Зигмунд начал в раннем детстве, в возрасте 6–7 лет. Эту привычку он не считал чем-то вредным для здоровья, наоборот, ему казалось это одним из самых больших и дешевых удовольствий в жизни. Поэтому ему часто не хватало даже двух десятков толстых длинных сигар в день.

Следствием многолетнего курения оказалась опухоль во рту, которая стала стремительно развиваться, и разлагающаяся кость в горле. К тому же у Фрейда был рак кожи лица, ему пришлось перенести более 30 операций, чтобы хоть как-то приостановить стремительно развивающуюся болезнь. Также ученый страдал от сердечной недостаточности и постоянно ощущал слабость во всем теле.

Несмотря на постоянные и очень сильные боли, Зигмунд не переставал работать и все время улыбался. Не остановили его и участившиеся нападки критиков. За это время было написано 24 тома его сочинений.

В 1933 году нацисты сожгли книги Фрейда в Берлине и начали его травить и преследовать. У ученого нашлось много защитников и сторонников. Именно благодаря их усилиям Зигмунд избежал Освенцима. За него пытались замолвить слово Франклин Рузвельт, Бенито Муссолини, Мария Бонапарт, жена греческого принца и внучка Наполеона. Гитлер согласился депортировать Фрейда из Австрии, но назначил огромную цену за его выкуп. Ученый переехал в Англию и поселился в Лондоне.

В последние годы жизни Фрейд очень сдружился со своим лечащим врачом, Шуром. Для того чтобы облегчить страдания и избавить пациента от сильных болей, которые практически не прекращались, врач стал делать ему уколы морфия. Фрейд очень быстро пристрастился к препарату; из-за этого некоторые биографы заявляли впоследствии о наркомании великого ученого. Когда годы, даже месяцы жизни были сочтены, Фрейд договорился с Шуром, что тот поможет ему избавиться от жалкого существования, когда он окажется в совсем безнадежном состоянии.

В 1939 году Зигмунд Фрейд уже не мог ни спать, ни есть, ни пить. 21 сентября он заявил врачу, что не видит смысла продолжать такую жизнь, что она превратилась в сплошную пытку… И попросил вспомнить и осуществить данное когда-то обещание. Когда ученый в очередной раз впал в беспамятство, Шур ввел ему дозу морфия. Фрейд почувствовал облегчение и заснул. Через полдня врач, скрепя сердце, был вынужден ввести такую же дозу, после которой его пациент впал в кому, так как силы были уже давно исчерпаны.

Умер Зигмунд Фрейд через два дня, не выходя из комы. По еврейскому календарю 23 сентября называется Йом Киппур и считается Днем искупления.

Старший сын Сталина – Яков Джугашвили

По поводу смерти сына Сталина, Якова Джугашвили, существует несколько версий, и одна из них связывает трагическую кончину Якова с самоубийством.

Яков Иосифович Джугашвили – старший сын Сталина от первого брака. В годы Великой Отечественной войны он, как истинный патриот своего Отечества, воевал на фронте, героически сражаясь с фашистскими захватчиками в первых рядах Советской армии. В первый же год войны попал в плен к немцам, а в 1943 году, находясь в концентрационном лагере Заксенхаузен, погиб.

Обстоятельства гибели Якова Джугашвили выяснились только после войны. 10 июля 1946 года сотрудники оперативного сектора МВД СССР арестовали в Берлине Пауля Генсгера – бывшего сотрудника отдела «1-ц» Главного штаба Центральной группы немецких войск. Во время допроса Генсгера было установлено, что в 1941 году в городе Борисове он в качестве переводчика принимал участие в допросе Якова Джугашвили, старшего лейтенанта артиллерии и сына Сталина. Допрос проводил доктор Шульце, капитан отдела «1-ц» и сотрудник 5-го отдела Главного управления имперской безопасности Германии. Известно, что после допроса Якова Джугашвили направили в концентрационный лагерь Заксенхаузен.

Сотрудники оперативного сектора МВД СССР вскоре арестовали в Берлине коменданта этого концентрационного лагеря, штандартенфюрера СС (полковника) Кайндля, а также командира охранного батальона (дивизии «Мертвая голова»), оберштурмбаннфюрера СС (подполковника) Вернера, который нес охрану в Заксенхаузене. В ходе допроса Кайндля выяснилось следующее: в концлагере Заксенхаузен находился особый лагерь «А», в котором содержались генералы и старшие офицеры Красной армии, английской и греческой армий. По указанию Гиммлера в марте 1943 года из лагерной тюрьмы в барак № 2 лагеря «А» были переведены два старших лейтенанта: Яков Джугашвили, сын Сталина, и Кокорин, родственник Молотова.

Выяснилось также, что Яков Джугашвили еще в Берлине отказался от какого-либо сотрудничества с немецкими властями и потому попал в лагерь смерти Заксенхаузен. Но и в лагере Джугашвили вел себя гордо и независимо. Свою фамилию он не называл, держался замкнуто и особняком, с администрацией лагеря не общался и относился к немцам даже с некоторым презрением, лишь иногда просил газеты, чтобы узнать о положении на фронте.

Из показаний Кайндля стало известно и об обстоятельствах гибели Якова Джугашвили. «Лагерь „А“ состоял из трех бараков, – излагал Кайндль, – огороженных каменной стеной, и, кроме того, на расстоянии двух метров от стены были поставлены три забора из колючей проволоки. Через один из них был пропущен ток высокого напряжения. В конце 1943 года арестованные барака № 2 были на прогулке около барака. В семь часов вечера эсесовец Юнглинг приказал зайти в барак. Все пошли. Яков Джугашвили не пошел и потребовал коменданта лагеря. Юнглинг повторил свое приказание, Джугашвили отказался его выполнить. Тогда Юнглинг сказал, что пойдет звонить мне».

Когда Юнглинг разговаривал по телефону с Кайндлем, снаружи раздались выстрелы, и эсесовец, спешно повесив трубку, отправился выяснять, в чем дело. Как позже выяснилось, пока Юнглинг разговаривал по телефону с начальством, Джугашвили, словно в задумчивости, минуя нейтральную тропу, подошел к проволоке. Часовой немедленно скомандовал «Стой» и выставил винтовку на пленного. Но Джугашвили продолжал идти, тогда часовой повторил угрозу: «Стой! Стрелять буду!». В этот момент Яков Джугашвили резко обернулся, схватился руками за гимнастерку, разорвал ворот и, выставив обнаженную грудь, прокричал часовому в ответ: «Стреляй!». Это было проявлением явного неповиновения, поэтому часовой тут же выстрелил в Джугашвили. Часовой метился в голову, пленный мгновенно скончался и, падая, зацепил первые два ряда колючей проволоки. Таким образом, Джугашвили был убит, но…

Из показаний Кайндля: «В таком положении убитый Джугашвили по моему указанию лежал 24 часа, пока не поступило распоряжение Гиммлера снять труп и отвезти на исследование в лагерный крематорий. Затем в крематорий приехали два офицера из Имперской безопасности, которые составили акт о том, что Джугашвили убит ударом электрического тока высокого напряжения, а выстрел в голову последовал после. Что часовой действовал правильно, согласно инструкции». Из заключения профессоров следует, что Джугашвили все-таки вначале бросился на проволоку под напряжением, и лишь затем последовал выстрел часового.

По установленной в концлагерях традиции тело Якова Джугашвили было кремировано. Правда, его пепел затем был помещен в урну, поскольку это было необходимо для дальнейшего расследования. Урну с прахом вместе с материалами расследования гибели Джугашвили отправили в Главное управление Имперской безопасности. Дело заключенного Якова Джугашвили, по словам Кайндля, хранилось у него в сейфе вплоть до самых последних дней войны. Когда Германия капитулировала, он отдал приказ своему адъютанту сжечь все бумаги, в том числе и дело Джугашвили.

Трагической кончине Джугашвили предшествовало еще одно любопытное обстоятельство, о котором погибший мог лишь догадываться. Дело в том, что эсесовцы хотели обменять Джугашвили на фельдмаршала Паулюса, захваченного в плен советскими войсками. Сталин, получив предложение об обмене, ответил кратко: «Я солдат на маршалов не меняю!». Эта фраза стала всемирно известной, но сам Сталин тяжело переживал смерть сына. После печального известия у него случился спазм сосудов головного мозга, и, по предположению врачей, было даже небольшое кровоизлияние. Но в той ситуации Сталин никак не мог обменять Якова: все попавшие в плен русские солдаты были, по его мнению, изменниками Родины. И хотя он понимал, что сын не может быть предателем (тем более были известны обстоятельства его героического поведения в плену), Сталин не мог, не имел права делать исключения даже ради собственного сына.

Конечно, Яков Джугашвили со всей ясностью осознавал свое положение, потому на первых порах молчал и пытался скрыть свою фамилию и родство с генсеком. Когда же все выяснилось и Сталин отверг предложение эсесовцев обменять сына на немецкого маршала, у Якова практически не оставалось никаких надежд на спасение. Тем более его пленение бросало тень на репутацию Сталина, чего никак нельзя было допускать в момент отчаянного положения русских на фронте. С именем Сталина солдаты бросались на врага и погибали. Его имя должно было оставаться незапятнанным, только так можно было сплотить русский народ для решающей битвы против фашистской Германии.

Возможно, Яков Джугашвили размышлял подобным образом, когда обреченно подходил к колючей проволоке под напряжением. Кроме того, ему было известно, что эсесовцы готовили провокацию. Они хотели натравить на него поляков и других заключенных, чтобы те убили его. В дальнейшем это можно было использовать в пропагандистских целях. Как бы то ни было, смерть Якова была своевременной, а крылатая фраза Сталина, отметавшая какие-либо родственные отношения во имя победы, добавила ему славы.

«Да здравствует жизнь!» Фрида Кало

Фрида Кало родилась в 1907 году. У ее матери она была вторым ребенком, однако первенец, мальчик, незадолго до ее рождения погиб. Мать, обожавшая сына, чрезвычайно тяжело переживала случившееся и не желала смириться с тем, что сын потерян для нее навсегда. Отец Фриды, известный в Мехико фотограф, считал, что время – лучший лекарь и боль со временем утихнет. Однако сеньора Кало по-прежнему страдала и хотела видеть мальчика даже в своей девочке. Она одевала Фриду в костюмчики своего любимого малыша, давала ей играть его игрушками.

В конце концов боль потери стала утихать, и тут неожиданно для себя сеньора Кало заметила, что ее дочка не похожа на все остальных девочек. Она не желает носить юбки, играет только в солдатики своего умершего братишки, а красивых кукол и плюшевых зверушек в лучшем случае просто не замечает. Игрушки для девочек наводят на нее тоску. Маленькая Фрида и внешне была похожа на мальчишку, и характером отличалась таким же сложным, ершистым, и вела она себя, как сорванец. Она была ужасной непоседой и не хотела спать. Спозаранку Фрида любила убегать в сад и забираться на высоченное дерево, несмотря на то что у девочки одна нога была немного короче другой из-за перенесенного в детстве полиомиелита. Однако она ловко взбиралась на ветки сливы и оттуда швыряла спелыми плодами в проходящих прохожих.

К 14 годам Фриду все же заставили надеть юбку, поскольку в штанах невозможно было появиться в школе. Девочку ужасно стесняла эта непривычная для нее одежда, и над ней, конечно, смеялись. Однако насмешникам пришлось повеселиться всего один раз: Фрида умела за себя постоять. Она расквасила пару носов, и одноклассники немедленно успокоились.

В школе Фрида тосковала: ей было смертельно скучно и хотелось веселых, озорных игр. Однажды она сбежала с уроков и пошла по улице, высоко задрав подол так мешавшей ей юбки. Неожиданно за ее спиной раздался насмешливый мужской голос: «Сеньорита, я в истинном восторге от вашей нижней юбки!». Фрида резко развернулась, пылая от гнева, чтобы как следует ответить этому наглецу. Перед ней стоял перемазанный краской, высокий и толстый мужчина с крупными чертами лица. Он широко улыбнулся и протянул ей руку с пятнами краски: «Позвольте представиться. Мое имя – Диего Ривера». Фрида посмотрела в эти смеющиеся глаза и вдруг почувствовала себя не проказницей и задирой, а маленькой и робкой девочкой. «Фрида Кало», – тихо сказала она, пожимая руку Диего. Ей вдруг сделалось неловко и невыносимо жарко. Настолько, что уже в следующую секунду девочка бросилась бежать без оглядки.

Диего Ривера произвел на Фриду неизгладимое впечатление. Уже на следующий день она выяснила, кем является ее недавний знакомый. Оказалось, что он – знаменитый художник с мировым именем. Его имя встречалось в каждой крупной газете, в каждом солидном журнале, наравне с такими известными мастерами, как Давид Сикейрос и Клементе Ороско.

Почему же знаменитый Ривера оказался поблизости от школы, где училась Фрида? Он расписывал своды здания, расположенного неподалеку. Едва девочка узнала об этом, как совершенно забросила уроки и целыми днями стала пропадать на стройке, спрятавшись среди строительных лесов и наблюдая за тем, как работает Диего. Казалось, совсем недавно она мечтала, как станет отважной революционеркой или будет хирургом, чтобы спасать отчаявшихся людей, но теперь это все в прошлом. Живопись завладела ее душой целиком. Какое это было наслаждение – следить за тем, как такой неуклюжий и немного нелепый Диего смешивает краски, как создает росписи. Это было самое настоящее таинство!

Фрида решила – она должна стать художницей. Она купила белую бумагу, краски и кисти и начала рисовать. Скоро у нее были готовы сотни карандашных набросков – портретов родителей, натюрмортов. Фрида аккуратно сложила их в папку и отправилась к Ривере, чтобы узнать его мнение о ее способностях. Ривера сделал вид, что удивился, когда худенькая черноволосая Фрида появилась на пороге. Он-то давно заметил, как девчушка прячется в укромном уголке и не сводит с него глаз. Диего стало очень приятно: пусть девушка ничего не понимает в рисовании, но она юна и очаровательна, да к тому же мечтает стать его ученицей. Ему 35, ей – 14; как ему кажется, он без труда сможет овладеть ею. Конечно, она слегка хромает, но эта черточка может даже показаться весьма пикантной. А почему бы и нет, в конце концов? Видимо, мысли Диего отражались на его лице, а может быть, он излишне откровенно разглядывал фигуру Фриды, а не ее рисунки, но девочка все поняла. Этот самоуверенный толстяк считает ее бездарностью! Она от всей души влепила ошалевшему Диего оплеуху, а потом молча собрала рисунки и ушла.

Фриду просто трясло от гнева. Никто еще так не обижал ее до сих пор! Она не останется в долгу, она отомстит этому самоуверенному индюку! Прошел день, и Диего упал со строительных лесов. Этот несчастный случай был подстроен Фридой, вытащившей всего один гвоздь из хлипкой конструкции. Диего пострадал несильно, но все же был вынужден несколько дней провести в больнице. А Фриду мучила совесть: из-за своей дурацкой обиды она едва не убила человека. Она решилась навестить его в больнице. Но заставить себя войти в палату было выше ее сил. Час она стояла перед дверью, за которой лежал Диего, как вдруг мимо нее прошла высокая красивая женщина с двумя девочками. Она бросила презрительный взгляд на Фриду и вошла в палату. Фрида услышала ее голос: «Диего, тебе и здесь покоя нет от твоих шлюх!». Щеки девочки стали пунцовыми, и она бросилась вон. Хватит! Пора выбросить из головы и этого самоуверенного урода, и его безумную супругу!

Фрида Кало

Прошло два года. Несмотря на этот нелепый случай с Диего, Фрида продолжала рисовать много и увлеченно. Рисование сделалось ее жизнью. Она часто встречалась с Диего на улицах Мехико. Видно, художник не забыл ее: во всяком случае, при каждой встрече он подчеркнуто вежливо раскланивался, но и только. Он никогда не делал попыток заговорить, да и Фриде это не было нужно.

Однажды они снова встретились на одной из выставок в Национальной галерее. Фрида была великолепна: черноглазая, с густыми черными волосами, тяжелой волной падающими на плечи, в ярком платье с огромными цветами. Диего не устоял перед этой буйной красотой и наконец решился обратиться к ней: «Милая сеньорита, простите меня. Мне так не хотелось бы, чтобы вы обижались на меня вечно…» Фрида взглянула на него и увидела наивные и чистые глаза большого ребенка. Как можно обижаться на него? Она с облегчением рассмеялась, и будто камень упал с души. Далее последовало приглашение на ужин, за которым Фрида узнала о Диего практически все: он обожает взбитые сливки и шоколад, он долго жил в Париже, и там у него остались жена и любовница, обе – русские. В Париже у него осталась дочка. Потом, в результате преследования за революционные убеждения, художник вернулся в Мексику, где опять женился, и от этого брака у него еще две дочки. Фрида подумала, глядя на хитро прищурившегося Диего: наверное, детей у него гораздо больше, чем он рассказал. Интересно, почему он, такой явно некрасивый, пользуется оглушительным успехом у женщин?

Вскоре Фрида и сама поняла, почему Диего имеет успех у прекрасного пола. Он галантен, добр, обаятелен, он умеет говорить так, что забываешь все на свете. Через пять минут общения с ним совершается чудо, и он кажется самым прекрасным человеком на свете. Неудивительно, что многие поклонницы смотрят на него, как на Бога.

Вскоре ночью Фрида проснулась от подозрительного шороха. Кто-то пробирался в ее окно. Она едва удержалась от смеха, глядя, как в комнату вваливается огромный толстяк Диего. Фрида не успела произнести ни слова, а уже находилась в его крепких объятиях. Она не могла вздохнуть и только слышала его страстный шепот: «Обожаю тебя, моя маленькая девочка. Как ты прекрасно пахнешь розами и апельсином. Я люблю тебя всю, твои волосы, твои глаза, твои ноги…»

С этой ночи Фрида и Диего стали любовниками. Девушка расцвела. Она больше не думала о своей хромой ноге и наконец поверила, что сможет стать хорошей художницей. И вдруг посреди этого безоблачного счастья грянула беда: Фрида отправилась в магазин за красками и попала в автокатастрофу. В автобус, в котором она ехала, врезался трамвай. У нее уцелело только лицо, а все остальное было переломано – таз, позвоночник, ребра, ключицы, ноги… Врачи не надеялись, что хрупкая восемнадцатилетняя девушка сможет выжить с такими страшными повреждениями. Но Фрида выжила. Она заново училась ходить, дышать, правильно держать в руках кисти. В тот раз ее спасла только любовь Диего, иначе она непременно покончила бы с собой. Она понимала, что после катастрофы осталась инвалидом на всю жизнь, но должна была жить ради Диего, этого взрослого ребенка, который просто погибнет без нее. Ведь Диего так любит, когда Фрида готовит ему по утрам сладкие булочки, вечером купает в горячей воде, а перед сном читает сентиментальные французские романы.

И Фрида делала все это, превозмогая страшную боль. А чтобы казаться Диего привлекательнее, она однажды украсила свой корсет цветочками и перышками. При виде этого зрелища Диего едва не расплакался от жалости к любимой. Он решил, что будет с ней всегда, всю жизнь, пока сам ей не надоест.