Их было три

Илме послышалось в вопросе матери недовольство, и она резко выпрямилась, готовая ответить на любые возражения.

— Что же, по-твоему, надо было делать? Самим возиться целых две недели? Или мне на работу не ходить? И так в лесничестве ворчат…

Лиена тяжело вздохнула. Она заранее знала, что подобной разговор кончится такой вот бурной вспышкой. Лучше молчать. Если бы не было так тяжело таить в себе всё это. Вот, к примеру, миска с тестом. Тесто и то поднимается, поднимается, смотришь — и через край поползло. Опять же кружка с водой. Кажется, всего лишь одну капельку перельёшь, а уже побежала. Так и со всем…

— Ну что ты молчишь, мать? — возобновила разговор Илма.

— О чём мне говорить? — тихо ответила Лиена. — Я только одного не пойму, почему именно в наш дом ходят такие пустомели, как Метра, такие сплетницы, как эти дерумские женщины, такие…

— Можешь не продолжать, я знаю, что за этим последует — опять Симанис! — резко прервала её Илма. Она отпихнула стул, он громыхнул о стену, и Илма даже вздрогнула, но Лиена подняла на неё спокойные, немного воспалённые от усталости глаза.

— Меня не пугай — не испугаешь. Я всё время молчала…

— Нет! — воскликнула Илма. — Ты всю жизнь пилишь меня.

— Я всё время молчала, — повторила Лиена, — а теперь больше не могу. Я выбилась из сил, по ночам немеют руки. Всю жизнь я трудилась, а сейчас чувствую: не получается. Всё валится из рук. Подою двух коров, руки дрожат. Мне всё ещё кажется, что я проворна как белка, хватаюсь то за одно, то за другое. Но всё делаю только наполовину. Нет радости ни в руках, ни в сердце. Работа даётся молодым и не любит старых…

Илма усмехнулась. Как странно мать говорит о работе. Будто работа может слушаться или не слушаться, любить или не любить её! Точно живое существо… Смешная!.. Для неё работа была… Илма не находила подходящего определения, так же как раньше не могла определить, что такое жизнь.

— Не понимаю. Как раз теперь, когда у тебя есть помощница, Гундега… — начала Илма совсем иначе, чем предполагала, но надо было что-то говорить, чтобы отогнать растущую тревогу.

— Молода ещё, — возразила Лиена с той доброй, светлой улыбкой, которая всякий раз непонятным образом вызывала в Илме протест и будила странную, трудно объяснимую зависть, в которой она стыдилась признаться даже себе.

— Молода… А меня в такие годы ты уже сосватала сюда.

Это было сказано не в укор, не в осуждение. Но Илма заметила, как поникла мать. Лиена, маленькая, тщедушная Лиена, совсем сжалась в комок, испуганно глядя на Илму, как человек, которого только что больно ударили и он не знает, что ещё за этим последует.

— Когда я в ту ночь прибежала и чуть не на коленях умоляла, ты, мать, была как скала…

Лиена опустила голову, а вокруг глаз залегли тёмные тени.

— Жизнь не перчатка, которую можно распустить и вязать заново. Или вывязывать для красоты какие-нибудь узоры или бахрому. — Лиена говорила почти шёпотом, бессильно и бесполезно защищаясь, и по-старчески жалкими были её сгорбленная фигура, худое лицо, узкие дрожащие руки. Но сейчас Илма уже не замечала ни происшедшего с матерью превращения, ни её умоляющего о пощаде взгляда. Её пьянила сладость мести, и ей было безразлично — достойна ли эта месть или позорно мелка.

— Как ты жестока, мать! Ты никогда меня не любила.

— Нет, нет, неправда, — поспешно перебила Лиена. — Ведь это я продала нашу усадьбу, чтобы спасти Межакакты, когда им грозила продажа с молотка. Теперь я здесь тружусь и надрываюсь как последняя батрачка, сама не знаю для кого.

— Ты забываешь, мать, что у нас теперь есть Гундега!

Лиена опять улыбнулась. На этот раз улыбка не коснулась глаз и почти не тронула лица — лишь тонкие губы сложились в подобие улыбки.

— Смотри, как бы и у неё не прошла радость от твоего богатства.

Глаза Лиены вдруг потемнели, и она прибавила еле слышно — Илма скорее угадала, чем услышала:

— Так же, как у Дагмары…

Жажда мести развеялась как дым, осталась лишь удручающая, десятки раз пережитая боязнь за Гундегу, боязнь, с которой Илма устала бороться и которой с каждым днём всё больше поддавалась. Она искала слова, способные отогнать этот страх и предчувствия, возвести ограду, не ограду — стену, вал вокруг Межакактов. Но этих магических слов не было, как не было ни ограды, ни стены. И возвышенность, на которой стояли Межакакты, несмотря на окружавшие её высокие сосны, была доступна всем ветрам.

— С Гундегой этого не случится! — страстно воскликнула Илма. — Я не допущу этого! Второй раз этого не будет. Понимаешь? Чего бы мне это ни стоило. Гундегу я ни за что не отдам им, ни за что!

Разговор принимал неприятный для обеих характер.

Только сама Гундега его не слышала — её позвал приехавший Фредис. Он долго рылся в карманах брюк и пиджака, пока, наконец, за подкладкой шапки не отыскал небольшой сложенный пополам лист плотной бумаги.

— Мне это передал для тебя тот шофёр, ну, Ганчарик, — пояснил он, протянув ей бумажку.

Гундега нетерпеливо развернула её. Приглашение на вечер!

Написано от руки. Лекция, концерт силами самодеятельности, танцы…

«Всё-таки жизнь хороша!»

Шёл дождь. Несколько капель упало и на приглашение.

Она заботливо стёрла их и поспешила на кухню.

Обе женщины замолчали — как видно, она пришла не вовремя. Но к чему теперь ломать голову над такими пустяками! Она подбежала к Илме. Та взяла приглашение и, поднеся к глазам, долго читала.

Наконец рука Илмы, сжимавшая бумажку, бессильно повисла вдоль туловища.

— Так, значит, этот бал в субботу?

Немного помолчав, она снова заговорила:

— Жаль. Как раз в субботу мне обещали шинковку для капусты. Дают только на один вечер. Надо заквасить на зиму бочки две капусты.

Пальцы Гундеги судорожно комкали приглашение. Она не знала, как оно опять очутилось в её руках. Простая, никчёмная бумажка… Гундега порвала её на мелкие клочки и пустила по ветру. На них накинулся дождь и хлестал до тех пор, пока не смешал с грязью.

2

Капуста, всюду капуста… Ею наполнена большая ванна. С кухонного стола всё убрано, и на нём рядами выстроились бледно-зелёные кочаны. Они лежат и на скамейке и даже на мешках, постеленных на полу. Посреди кухни три огромные бочки, похожие на почтенных плотных женщин, опоясанных обручами. Но самым важным и необходимым предметом среди всего этого великолепия была шинковка для капусты, принесённая из соседней усадьбы и напоминавшая Гундеге обыкновенную металлическую стиральную доску, положенную на деревянную бочку.

Казалось, что кухня превратилась в мастерскую, только наполненную необычными запахами. Бесчисленные кочаны капусты принесли сюда горьковатый аромат земли. Вместе с бочками вошёл запах погреба, немного кислый и чуть-чуть затхлый.

Все словно по уговору закатали рукава выше локтей, хотя, например, Фредису это совсем не требовалось — он только приносил капусту из погреба и должен был выкатывать наполненные бочки в сени. И Лиена тоже могла обойтись без этого, ведь рукава нисколько не мешали ей очищать кочаны от грязных, побитых листьев и бросать в бочки соль и тмин.

Илма ловко бросала кочан на шинковку и, крепко ухватив его обеими руками, тёрла об острые лезвия металлической доски. Кочан на глазах таял. Вот уже половина, уже четверть осталась. Так. Готов. Осталась только светло-зелёная кучка хрустящей стружки. И снова стукнулся кочан о доску. Но к этому времени подоспела работа и для Гундеги, и её неуклюжая трамбовка месила и тискала измельчённую капусту — хлоп! хлоп! Надо месить до тех пор, пока хлопающие звуки не перейдут в мягкие, хлюпающие: «уфца, уфца», и не покажется сок. Только тогда можно остановиться. И тут же на готовый, перемешанный с солью и тмином слой сыпалась новая кучка нашинкованной капусты, и всё начиналось сызнова. Эта работа не в пример другим казалась нетрудной и неутомительной. Она, пожалуй, скорее привлекала своей необычностью. Даже прожившая долгую жизнь Лиена готовилась к закладке капусты, как к чему-то из ряда вон выходящему. Что же говорить о Гундеге, впервые принимавшей участие в таком деле!

«Если б только это не происходило, как назло, именно сегодня…» — мелькнула грустная мысль.

Кочан хрустел на шинковке в умелых руках Илмы. Удары трамбовки гулко отдавались в полупустой бочке. Эти звуки не мешали разговорам, но ни у кого не было охоты разговаривать. Всякий, работая, думал о своём. В натопленной кухне стало жарко, и Илма распахнула дверь, чтобы впустить прохладный осенний воздух. Там, где тёплый воздух встречался с холодным, а свет — с темнотой, клубились облака белого пара. Привыкшие к свету глаза не различали за ним ничего, словно дверь вела в беспредельную пустоту.

Ужинали поздно, но заполнили только две бочки. Дверь всё ещё оставалась открытой, и в тишине, наступившей после глухих ударов трамбовки, они услышали музыку.

Гундега сидела в каком-то оцепенении.

Далёкая мелодия воскресила в памяти что-то очень знакомое, но забытое. Она вспомнила — тогда, в сентябре, они с Илмой слушали песню старых революционеров, тоже звучавшую издалека, со стороны кладбища. Почему она вообще об этом вспомнила? Нет ведь никакого сравнения. Хотя…

«Сейчас она встанет и закроет дверь», — подумала с лёгкой грустью Гундега и вздрогнула, когда это случилось.

Илма встала, закрыла дверь, спросив Гундегу, не холодно ли ей. Нет, Гундеге не было холодно. Они встретились глазами, и обе отвели взгляд. Ей, Илме, стало прохладно. Не лето ведь…

Дверь была закрыта, но Гундеге казалось, что музыка продолжает упрямо звучать, такая же далёкая, еле слышная, сопровождаемая шумом леса. Казалось, звуки просачивались сквозь закрытую дверь, сквозь толстые и прочные стены, построенные из вековечных валунов…

— Почему ты, Гунит, совсем не ешь?

В глазах Гундеги отражались девичья тоска и тревога. Девушка напоминала молодого журавля, услышавшего призывное курлыканье улетающей стаи и пытающегося взлететь…

Какая ужасная мысль! Что ей, Илме, вообще пришло в голову! Нет, Гундега не журавль, не перелётная птица, она скорее синичка, которая, проголодавшись во время зимней стужи, ест даже из рук человека…

Фредис беспокойно зашевелился, отложил ложку и, уйдя в комнату, некоторое время копошился там, открывая дверцы шкафа и грохоча ящиками. Вышел он в новых скрипящих сапогах и в светло-серой, точно с витрины, летней кепке.

Фредис остановился, ожидая вопроса, но Илма даже не взглянула на него, и он произнёс, ни к кому не обращаясь:

— Так я уйду на пару часов…

Илма обернулась, окинула вопросительным взглядом фигуру Фредиса.

— Куда это ты так вырядился?

— Ну, к тем… — Фредис немного замялся, — к нашим.

— А капуста? — в голосе Илмы появились резкие звенящие нотки.

Она встала и загородила Фредису дорогу. Оба они были почти одного роста и теперь смотрели друг другу в лицо.

— Иди и раздевайся! — властно крикнула Илма. — Надо закончить последнюю бочку…

Он не пошевелился.

— Фре-ди!

Мысли Илмы лихорадочно метались. Дело не в том, что они не могли никак обойтись без Фредиса. Что-то заставляло её быть предусмотрительной. Она видела, что во Фредисе привычка подчиняться борется с какими-то новыми чувствами, в которых она ещё не могла как следует разобраться. Казалось, стоило теперь Фредису уйти, и…

Нос Фредиса вдруг враждебно задёргался.

— Пропусти!

— А капуста? — Она выставила эти два слова в качестве щита, не сознавая, как он жалок и неустойчив.

— Если хочешь знать, — громко, отделяя каждое слово, сказал он, — пусть ангелы квасят твою капусту. Вот так-то, госпожа!

Гундеге казалось, что, услышав это издевательское обращение, Илма очень рассердится, но, к её удивлению, этого не случилось.

Илма оторопело стояла, упорно не отрывая взгляда от пальто Фредиса, где на месте верхней пуговицы торчал лишь кончик чёрной нитки.

— Послушай, Фреди, — начала она опять, сообразив, что глупо стоять молча.

— Я ничего не хочу слышать, — огрызнулся он. — Мне всё надоело по горло.

— Что надоело?

— Да все эти проклятые Межакакты.

— Мне бы больше к лицу такие слова, — возразила с лёгким упрёком Илма. — Ведь это дом твоего отца.

— Дом отца! — он горько усмехнулся. — Я в нём всю жизнь был только бесплатным батраком. Батрачил на отца, батрачил на Фрициса, а теперь — на тебя!

— На меня?! — злобно вспыхнула Илма, но это «на меня» прозвучало почему-то не угрожающе громко, а скорее визгливо. — Ты бы пропал, если бы не я и моя мать! Ходил бы голодным, оборванным! Мы тебя кормим, обстирываем, обшиваем!

Взгляд её опять упал на чёрную нитку, безмолвным укором висевшую на месте пуговицы.

Фредис усмехнулся.

— Ты совсем по-бушманисовски заговорила — точь-в-точь та же песня.

— Как будто ты не Бушманис!

Глаза Фредиса неожиданно загорелись злым огнём.

— Ничтожеством, слышишь ты, ничтожеством был я всегда: кривой Фредис, конюх Межакактов и мальчик на побегушках, который выскакивает навстречу гостям, чтобы привязать их лошадей! А теперь всё, что получаю в колхозе, до последней копейки отдаю тебе! И я должен скулить как собака, вымаливая у тебя деньги на пачку сигарет.

Илма побледнела: «О боже! Гундега…»

— Замолчи, Фреди! Подумай, что ты…

— Что мне думать — я тебе пилю и колю дрова. Вечерами после работы пропалываю и поливаю твой огород. Ношу воду и топлю баню, когда ты вздумаешь мыться. Кошу твой покос. Хлеб, что я получаю от колхоза, ты скармливаешь своим курам, а яйца везёшь в Саую на базар. Этого тебе ещё мало? Больше того: я воровал у дорожных рабочих смолу, чтобы смолить твою крышу. Таскал с колхозного поля сахарную свёклу, когда твоя в позапрошлом году вымокла, молчал, когда ты зимой возила…

— Неправда, неправда! — пронзительно закричала Илма, и лицо её стало белым, как полотно. — Ты просто хочешь меня погубить, чтобы завладеть Межакактами!

— Беру пример с тебя! — глумился Фредис. — Путаешься тут со всякими, а как вернулся Фрицис, сразу точно мёдом смазали! У тебя хороший нюх — чуешь, где добро! Так оно и есть. Если бы Фрицис не дал тогда обвести себя вокруг пальца, как дурак, а выгнал бы тебя, беспутную, из дому, кукиш бы ты получила, не Межакакты!

— О боже, Фреди, будь же…

— Что, правда не нравится? — засмеялся уже беззлобно Фредис, довольный тем, что напугал Илму. — Она многим не по вкусу, так-то…, госпожа!..

И он шаркающей походкой направился к двери. Слышно было, как она захлопнулась и шаги постепенно замерли вдали.

Гундега стояла, отвернувшись.

— Гунит! — тихо и просительно произнесла Илма.