Не только детектив

Один из домов на писательской улице выделяется внушительными своими размерами, а также тем, что – каменный в ряду деревянных. И тем, что по архитектуре он вроде бы частный, а табличка висит – «Ветеринарная лаборатория».

Оказывается, построил человек этот дом в шестидесятые годы для себя. Да не понравилось советской власти, что у частника такой большой дом, каменный: «Ишь, размахнулся!» Дом отобрали.

Во дворе соседнего дома – ржавые ворота. На них выцарапано: «Прощай, Федосеич!» Говорят, жил здесь отставной моряк, фронтовик. Читал Карамзина, изучал латынь. Очень его уважали – за ум, образованность и неутомимость в питии. Когда Федосеич умер, вырезали друзья памятную надпись на воротах.

Возвращаюсь к гостинице. Уже темнеет. Мальчик везет девочку на велосипеде. Девушки прогуливаются под ручку под вековыми липами на улице Советской (бывшей Дворянской). Гулять вечерами здесь, говорят, неопасно: город маленький, все друг друга знают, хулиганства нет.

Двое молоденьких милиционеров терпеливо уговаривают женщину-пьянчужку, что устроилась на ночлег прямо под стеной гостиницы: «Иди домой! Ведь холодно. Замерзнешь ночью!» – «У меня ноги не идут. Понимаете? Ноги не идут!»

Обойдешь вокруг квартала, а они все на том же месте, только доносится: «Иди домой, замерзнешь!» – «Ноги не идут!.. Ты понимаешь? Не идут!»

Чудак и буква «М»

Живет в Лебедяни скорее даже не замятинский – платоновский персонаж. Или шукшинский. Леонид Мулярчик строит в райцентре… метро.

Рассказ, когда и почему он стал это делать, Леонид Владимирович начинает эпически:

– Двадцать два года назад я бросил пить…

Работал Леонид Владимирович литейщиком на местном машиностроительном заводе. Делал, по его словам, «вещи щепетильные – начальник мне одному перед всем цехом руку пожимал». А премий не давали, оттого что выпивать любил. А потом дал он маме слово («а честное слово в нашей семье превыше всего ценили»), что бросит. И – бросил.

И с куревом завязал. Тоже дал слово – зятю в Москве. За то, что тот, в свою очередь, пить бросит. Два пуда колбасы, рассказывает Мулярчик, из столицы тогда вез. На два месяца такого рюкзака обычно хватало. А тут в три дня съел. Через десять дней переболел желанием курить, звонит в Москву: «Я бросил!» А зять, говорит сестра, по-прежнему выпивает.

Двенадцать лет назад Леонид Владимирович вышел на пенсию (пенсия у металлургов ранняя, в пятьдесят). Вскоре начал рыть метро.

Вначале это и не метро было вовсе. Живет Мулярчик на берегу Дона. В частном доме, как и большинство лебедян. Здесь ни канализации, ни воды, ни центрального отопления, ни телефона. Как ветер подует – электрические провода рвет.

Вот и решил Леонид Владимирович: «Построю-ка я туннель, для своего дома и для соседских, чтобы, как соберутся власти у нас канализацию да отопление проводить, этим туннелем воспользовались».

Стал рыть. Добротно, красиво. Настоящее метро получается! Новая идея пришла: трубы да провода много места в туннеле не займут – а что, если пустить по туннелям тележку на рельсах, вроде дрезины? На улице, особенно весной и осенью, грязь, распутица, а здесь сухо, светло. Сядет человек в тележку – и поедет от дома к дому. Ребятишки будут кататься.

Так можно и всю Лебедянь перекопать. Да что там Лебедянь – всю Россию! Чтобы ни грязи, ни дорог с колдобинами, сел в электрическую тележку – и едешь.

Я был в метро у Мулярчика. Лабиринт ходов. Добротные стены, облицованные камнем, оштукатуренные. Лампочки горят – елочные гирлянды. Роет Леонид Владимирович один, лопатой, ломом. Погонный метр проходит примерно за шесть часов. Прорыл уже 170 погонных метров.

– Я этим метро властям хочу пример показать. Чтобы у нас нормальная жизнь была: и тепло, и канализация, и вода, и телефон. И дороги хорошие!

Пока метро не действует. Когда пойдут первые поезда? Кто его знает. В тот день, когда мы были у Мулярчика, он в очередной раз от метростроительства отвлекся: мастерил батут – соседская девочка попросила. Из металлолома сварил каркас, из кучи детских противогазов, найденных на свалке, вырезал резинки.

Еще Мулярчик отвлекался на постройку парома. Он стоит, пришвартованный на берегу Дона, неподалеку от дома Леонида Владимировича. Строил его Мулярчик для вспомогательных нужд: возить камень для облицовки метро на своей машине стало накладно, водным путем дешевле выйдет.

Варил паром из металлолома. Помогали соседские ребятишки. Четыре года ушло на строительство, получилось внушительно: две палубы, каюты, капитанский мостик.

Даже жалко лишь на перевозку камня такое шикарное судно использовать. Решил Мулярчик пассажиров на нем возить, ребятишек катать. Те ребята, кто помогал ему строить, получили бесплатный пропуск на паром – пожизненный, с правом наследования. Тех, кто получит пятерку в школе, Леонид Владимирович в тот день тоже планирует катать бесплатно.

Выучился Леонид Владимирович на курсах судоводителей. Уже опробовал паром на воде. Плавает! Скоро откроет навигацию. Вот только команду надо набрать.

– Откуда деньги на строительство, Леонид Владимирович?

– Так ведь я колбасы, масла не ем. Булочку ел последний раз в девяносто первом, перед тем как цены отпустили. Сахаром питаюсь, картошкой и черным хлебом.

Как бы хотелось, чтобы хоть чем-то закончилась строительная эпопея Мулярчика, чтобы пользу людям принесло его чудаковатое подвижничество! А то сколько их по стране, таких вот «метро» – недостроенных-недоделанных или разрушенных сооружений, брошенных на полдороге начинаний!

По окраинам Лебедяни возвышаются, словно громадные фаллические символы, металлические башни. Башни предназначались для хранения сенажа, да только заморское оборудование отказалось работать в наших условиях. Так и стоят без дела странные памятники.

В семидесятые задумали Дон перегородить плотиной – даешь еще один мост. Но быстрый Дон каждую весну ее размывал. Теперь эти камни с перекатами – удобное место для рыбалки и купания.

Ничего не осталось – просто поляна, поросшая травой – от первого в России ипподрома (именно здесь, в окрестностях Лебедяни, началась история российского скакового искусства!). Там же, в селе Троекурово, возвышается заброшенный, полуразрушенный монастырь.

Неподалеку, на берегу живописнейшей речки с не менее живописным названием Красивая Меча, – брошенная мельница вековой давности. А близ – еще один памятник промышленной архитектуры, но уже двадцатых годов: Кураповская ГЭС, построенная согласно плану ГОЭЛРО (Говорят, сам Ленин хотел прибыть на открытие – болезнь помешала.). В шестидесятые годы, когда делали ставку на энергетические гиганты, станцию небольшой мощности закрыли и забросили.

Куда ни глянешь окрест – руины, руины, руины…

Кое-что возрождается, возвращается к жизни. И как, начиная с церкви, строили русские селения, их обновление тоже начинается с храма. Возродили величественный собор, стоящий в центре Лебедяни, – с его колокольни весь город виден и окрестности. (Собор построили в начале прошлого века на деньги богатейших лебедянских купцов Игумновых. Известный музыкант Игумнов из этой, кстати, фамилии, он родился и вырос в Лебедяни.) Теперь, когда в соборе и иконостас, и роспись, когда в нем проводят службы, и венчают, и крестят, трудно даже представить, что за мерзость запустения царила там еще несколько лет назад.

Восстанавливают, реставрируют старинные торговые ряды. Городские власти приняли мудрое решение – многие лавки отдали новым предпринимателям, нарождающемуся купечеству: когда человек строит или восстанавливает что-то для себя, быстрей и красивей сделает, чем «для дяди».

И все-таки обидно, когда я вспоминаю слова иностранного фотожурналиста, проехавшегося по России: «У вас в стране самое живописное – развалины».

У метростроителя Леонида Мулярчика мы были вместе с заместителем главы районной администрации Юрием Александровичем Лелявиным. Лелявин, человек практический, хозяйственный, очень похожий на Михаила Ульянова в роли председателя, сказал в сердцах, когда мы отъехали от избы Мулярчика: «Метро строит, а крыша в доме вся ржавая». Потом помолчал, добавил раздумчиво: «А может, и нужны такие чудики? Вон в Германии – все живут по распорядку. Ни одной ржавой крыши не увидишь. А скучно!»

Наливные яблоки

С раннего утра на базарной площади, ограниченной четырехугольником торговых рядов и собором, роится народ. Цены, по сравнению с московскими, – смешные. Трехлитровый баллон молока – три тысячи[7]. (В столице в ту пору, когда мы были в Лебедяни, литровый пакет стоил четыре). Прекрасная свинина – около десяти тысяч килограмм. Кило ранней клубники – пять. «Челноки» продают здесь и китайские кофточки, и турецкую кожу, и сингапурскую электронику…

По воскресным дням базар переполняет площадь, выплескивается на все соседние улицы – в Лебедянь съезжаются со всей Липецкой области, заглядывают и из Тамбовской, Воронежской, из Белоруссии, из Москвы.

Никаких особых усилий для того, чтобы возродить лебедянские ярмарки, местные власти не прилагали. Словно родник стал бить в том же самом месте, где его засыпали без малого восемьдесят лет назад. Видно, сказывается удобное местоположение Лебедяни – на пересечении стародавних торговых путей. Или, может, дает о себе знать предприимчивый характер местных жителей, передавшийся новым поколениям подспудно, с генами.

Прежние лебедянские ярмарки славились по всей России. По объему продаж были они на четвертом месте в стране. Население городка во время ярмарок, проходивших трижды в год – на Троицу, Покров и Богоявление, – увеличивалось в пять-шесть раз, местные проститутки в ярмарочное время даже платили особенный, повышенный, налог.

Нынче купцов в Лебедяни больше, чем в начале нынешнего века. Было 498 в 1894 году, теперь тех, кто занимается индивидуальной торговлей, – 598. Не скажу, что пользуются они всеобщим уважением. «Торгаши» – это презрительное прозвание советская власть намертво приклеила к тем, кто стоит за прилавком. Не сегодня повелось, не завтра переведется: если ты на заводе точишь железяку – пусть точишь плохо, а железяка твоя никому не нужна и в жизни завод ее не продаст, – ты работяга, уважаемый человек; а когда торгуешь, и благодаря твоему базарному стоянию – в дождь, зной или холод – нет ни у кого проблем купить кофе, шлепанцы или свинину, – ты барышник, торгаш и спекулянт.

А ведь время нынче такое: сделал ты пусть замечательнейшую вещь, но не сумел продать – и ты, и твои рабочие (ежели ты, допустим, директор) сидят без денег.

Были мы в пригороде Лебедяни в хозяйстве «Агроном» – единственное оказалось место, где в яблочном краю в июне можно увидеть яблоки: прошлогодний урожай сохранили здесь до будущего лета оттого, что есть в хозяйстве импортная установка, которая плоды сохраняет в газовой среде. (Семь таких установок страна купила еще при прежней власти – работает всего одна, в Лебедяни.)

Хозяйство крепкое – около 2,5 миллиарда рублей чистой прибыли получило в прошлом году. Больше пяти тысяч тонн яблок собрали.

Хоть и вкусные они, румяные да ровные – а видно, что для директора, Александра Владимировича Кычакова, продать их – сущая мука. Магазины куда охотней берут плоды, привезенные из Польши да Италии (это здесь-то, в яблочных местах!), потому как коммерсанты на заморский товар ни накладных, ни платежек не требуют, рассчитываются «наликом». В Москву везти, торговать с рефрижератора? Накладно: чиновникам плати, милиции плати, рэкету – тоже.

Спасибо, есть оборотистые люди; приезжают в «Агроном» на своих «Жигулях», покупают яблоки, увозят, сами торгуют. Таким макаром едва ли не три тысячи тонн плодов продали.

Без них, похоже, с реализацией совсем была бы труба: при себестоимости кило яблок в девятьсот рублей приходилось продавать остатки Липецкому консервному заводу за триста.

Есть в «Агрономе» свой консервный завод. Но разливает яблочный сок – вкуснейший, натуральный! – в трехлитровые баллоны. Разве станет покупатель, избалованный пакетами, брать здешние «бочонки»! Вот и стоят баллоны на складе – 370 тонн сока прошлого урожая долежали без движения до следующего июня…

И нынешней осенью снова будут гнать сок. «А что делать? – восклицает директор Кычанов. – В землю, что ли, плоды запахивать?»

По данным американского института социологии и маркетинга, удобная и красивая упаковка увеличивает объем продаж товара в полтора – два с половиной раза. Это хорошо понимают в акционерном обществе «Экспериментально-консервный завод «Лебедянский». И когда на собрании акционеров встает вопрос, как распорядиться прибылью, голосуют за то, чтобы не проедать ее, а пустить на покупку современного оборудования.

Вот и в нынешнем году монтируют шведскую линию по производству детского питания в современных баночках. Сок разливают здесь отнюдь не в баллоны, а в пакеты. И хотя из 1800 рублей себестоимости полулитрового пакета того же яблочного сока сам пакет обходится в 900 рублей – перед проходной очередь из грузовиков, а соки от «Лебедянского» с удовольствием покупают и в Москве, и на Украине, и на Урале. А для того чтобы поток покупателей не иссякал, завод постоянно исследует рынок, участвует в оптовых ярмарках, дает рекламу в центральных газетах.

Консервный завод открыл в Лебедяни ресторан и три кафе. Помимо того что это – столь нужная предприятию наличка, они – для жителей и приезжих удобство. (Мой знакомый экономист в шутку – в которой большая доля правды – определяет цивилизованность города тем временем, которое надо затратить, чтобы выпить чашечку кофе. По этому критерию Лебедянь еще уступает, конечно, Стамбулу, Праге или Парижу, но с Москвой уже может состязаться.)

Бесконечные битвы – за урожай, за качество, за дисциплину, – столь знакомые нам по советским временам, незаметно переместились с полей и заводов – на рынки и в магазины.

И превратились, как и положено в нормальном обществе, в более человечное соревнование – за покупательские симпатии.

Лебедь? Или лебеда?

На гербе Лебедяни – естественно, лебедь.

Хоть и не живет ни одна белоснежная птица в окрестностях городка, именно от лебедя ведут происхождение названия местные жители. И обижаются, если исток определяют от лебеды. Хотя этой травы здесь вдоволь.

Не заслуживает Лебедянь ассоциаций с сорняком – сколько страниц истории России связано с городом!

Здесь был южный форпост Руси, и костер, зажженный на вышке здешним пограничным отрядом, был сообщением, через двенадцать часов достигавшим Москвы: надвигаются раскосые завоеватели.

Здесь скрывался Федор Романов, ставший патриархом Филаретом, – оттого на протяжении всего царствования Романовых осыпали местный крошечный монастырь монаршими подарками.

Петр Великий неподалеку строил свой первый боевой флот.

А строители величественного собора? А Игумнов, Замятин, Кустодиев, Булгаков? А четыре тысячи павших – во время Великой Отечественной?

Нынешнее время клянут в Лебедяни чаще, чем хвалят, за «косолапую приватизацию» (зарплата директора одного из местных заводов оказалась в прошлом году в 49 раз выше, чем средняя по предприятию!), за особняки, что возводит на местном «поле чудес» торговый, чиновный и директорский люд, за невыплату пенсий, за «сексуху» в кино и по телику.

Но даже если оно, наше время, вызывает не много ассоциаций с лебединой стаей, то и с сорняковым полем равнять его нечего. Лебеда – не столько сорняк, сколько, согласно энциклопедии, «кормовое, пищевое и декоративное растение».

Даже если от лебеды произошло имя города – ничего обидного в этом нет.

Смотришь на рассвете с берега Дона на удивительные силуэты городка и понимаешь: в самом деле на Руси красота вырастает там, где «одуванчик под забором, где сорняки и лебеда…».

И лебеди – соседствуют с лебедой.

1996

Здесь родился Штирлиц

Осень патриарха

Здесь действительно родился Штирлиц.

Автору «Семнадцати мгновений весны» зачем-то понадобилось, чтобы его герой-разведчик, плетущий заговоры и ностальгирующий в фашистском Берлине, появился на свет в самой что ни на есть российской глубинке – городе Гороховце.

В эпоху реактивных перелетов какая, казалось бы, глубинка: всего триста километров от столицы. Но едешь по Владимирскому тракту, и довольно скоро от Москвы линяют иномарки, проваливаются в тартарары рекламные плакаты. Еще временами радуют глаз среди серенького осеннего пейзажа закусочные для проезжающих, соревнуются друг с другом яркостью афиш да броскостью названий: «Сытый папа», «Выручалочка – открыто круглосуточно!». Или: «Москва – Петушки». А миновали Владимир – и как отрезало. Справа и слева – леса, леса, леса.

Вот и Гороховец. Устраиваемся в гостиницу и спешим прогуляться по городу.

Еще светло. Рабочий день кончился. Магазины еще работают, а на улице ни души.

Выходим на широкую площадь. Чешуйчатые главки Сретенского монастыря блистают на солнце сине-розово-зеленым огнем (эти чешуйки – керамические). Во всем монастыре только они, кажется, и отреставрированы. Одна монастырская церковь в лесах, другая просто заколочена.

В кельях монастыря живут. Живут почему-то люди светские. Туда ведут лесенки, огороженные от дождя и ветра фанерками. За окнами келий видны цветы и занавесочки.

Рядом – старинные палаты, еще при молодом Петре построенные. На них – три доски-афиши, как бы олицетворяющие три эпохи.

Сверху: «В июне 1918 года здесь работал комбриг Первой Конной армии С. М. Патоличев».

Ниже: «Дом Ширяевых (Шумилиной). Конец XVII – начало XVIII века. Находится на государственной охране».

Еще ниже: Бар «Аладдин».

Ходим по городу, дивимся: сколько ж здесь старины! Вот еще одни палаты – купецкие каменные, построенные в допетровские времена. В них – музей. А вот и другие палаты – здесь управление культуры.

Поблизости – Благовещенский собор. Заколочен.

И рядом – собор. Из него доносятся ухающие, шмякающие звуки. На улице – толпа мальчишек. Окружили двоих – дерущихся. Подзуживают. На соборе доска «Детско-юношеская спортивная школа».

Надо всем царит монастырь на горе. Никольский. Он нынче передан церкви. Там живут братия и послушники, потихоньку восстанавливают разор.

С этой точки на горе и пошел Гороховец. И именно с «горой», а не с «горохом» связывают местные краеведы его название. (Всего версий об этимологии имени города не меньше десятка.)

Впервые город упомянут в летописи как один из сожженных татарским набегом в 1239 году. Был он тогда, семь с лишним веков назад, восточным форпостом Русской земли. Держал оборону – на высоком берегу Клязьмы.

С тех пор повторяет Гороховец все извивы российской истории. Краешком упоминается в документах разных эпох – то Куликовскому сражению посвященных, то – ополчению Минина и Пожарского, то – восстанию Ивана Болотникова, то – строительству железной дороги Москва – Нижний Новгород.

По тягучей лестнице поднимаемся в гору. Гору называют Пужаловой. Давно-давно именно здесь сигнальные костры зажигали, когда татарва шла на Владимир. Нынче тут заброшенный парк. Разломаны карусели. Безжизненно висят качели без скамей. Дыры на месте баскетбольных щитов.

А с горы город виден как на ладони: маленький, старинный, золотистый.

«Себя-делы»

Одно из самых красивых зданий в Гороховце (из новых) – «биржа труда», она же Центр занятости населения. А одна из самых красивых женщин – Светлана Николаевна Леничева, директор Центра.

Безработица – жестокая проблема Гороховца. 17 тысяч человек живет в городе, 3,5 тысячи из них работало на местном судостроительном заводе. Завод уже три года объявлен банкротом. Работают нынче не больше полутысячи человек, и те уже забыли, когда получали зарплату.

– Официально безработица у нас – 7 процентов, – говорит Леничева.

– А неофициально?

– Думаю, все двадцать. Наш город нынче как мертвая зона. Словно кто-то приказал ему: «Умри!» Но нет – не умирает город. Может, замирает? В спячку впадает? А потом очнется, как Спящая красавица?

На улицах города безлюдно – зато кипит работа за высокими заборами: осень, последние сельхозработы. В городе полторы тысячи частных домов. На каждого жителя приходится по восемь (!) соток земли. Некоторые от нее даже отказываться стали. Так что пропитание – каждый может «нарыть» (во всех смыслах этого слова) себе сам.

Многие жители самостоятельно, без надежд на «биржу», принялись устраивать судьбу. Около восьмисот человек (в основном – мужчины) подались работать по контракту в расположенные поблизости от города воинские части. Примерно столько же (конечно, женщины) стали «челночить». Есть и те, кто отправился «шабашить» в денежную столицу или Нижний Новгород.

А появились ли в Гороховце новые производства взамен угасших? Стал ли кто-то производить вместо мало кому сейчас нужных военных кораблей и буксиров что-нибудь полезное?