Помоги проекту - поделись книгой:
Однако даже если вы росли в сравнительно благополучной среде, у вас все равно могут остаться невидимые шрамы, способные помешать формированию прочных любовных отношений. Чтобы увидеть, какими бывают эти первые психологические удары, давайте отправимся в короткую экскурсию по прошлому.
Начнем с самого начала. Еще не родился чудесный младенец, который мог бы приподнять завесу тайны и рассказать о жизни до родов. Тем не менее кое-что о физическом развитии плода нам все же известно. Например, его биологические потребности удовлетворяются быстро и автоматически, благодаря обмену жидкостями с организмом матери. Плоду еще не нужно есть, дышать и защищаться от опасностей, и его постоянно убаюкивает ритмичное биение маминого сердца.
Исходя из этих простых биологических фактов, можно предположить, что плод ведет спокойное существование. Он не осознает границ, не ощущает себя и не подозревает, что находится в похожей на мешок структуре внутри женщины. Распространено мнение, что в матке ребенок ощущает цельность, райскую свободу от желаний. Еврейский теолог Мартин Бубер выразил это следующим образом: «Во чреве матери мы были едины со Вселенной»[10]. Когда схватки выталкивают ребенка из матки, этому идиллическому существованию приходит конец. Малышу впервые нужно, чтобы кто-то его кормил, помогал срыгивать, успокаивал и менял ему подгузники.
Мы размышляли об этом, когда наша дочь Лия была в таком возрасте. Если все ее физические потребности были удовлетворены, она уютно устраивалась у нас на руках и смотрела по сторонам со спокойствием Будды.
Лия появилась на свет примерно через три часа после того, как подала первый сигнал, что готова присоединиться к человечеству. Я [Харвилл] имел честь помочь ей выбраться из лона, перерезал пуповину и примерно полчаса держал ее на руках. Я думал, что увижу сонное личико, несфокусированный взгляд, непроизвольную улыбку и другие инстинктивные реакции, например срыгивание и плач, но дочь опровергла все мои ожидания и примеры из учебников, которые я читал. Она внимательно посмотрела на меня, а когда я улыбнулся, улыбнулась в ответ. Это меня поразило. Я провел пальцами у нее перед глазами, и она проследила за ними. Я улыбнулся еще раз и снова встретил улыбку. Она повторяла за мной, когда я открывал и закрывал рот, прислушивалась к моему голосу. Несмотря на все научные представления о том, что младенец не ощущает своей отдельности, Лия, появившись на свет, сразу же начала взаимодействовать со мной и другими людьми. Чтобы проверить наши наблюдения и найти им какое-то объяснение, мы обратились к научным журналам и обнаружили недавно открытый малоизвестный факт психологии развития, который теперь знают все.
Вкратце, если ребенок находится под действием обезболивающих препаратов, которые вводили матери, он не отделяет себя от остального мира. Он ведет себя так, как будто он не отдельная реальность, а часть матери. Такое психическое состояние называют симбиозом. Но если химического вмешательства не было, ребенок бдителен, мыслит ясно, интересуется окружающим миром и немедленно начинает с ним взаимодействовать как социальное существо. Поскольку Лии не терпелось показаться на свет, мне [Хелен] не успели сделать анестезию. Дочь начала жизнь без лекарств и осознавала себя как отдельное существо. Сразу после рождения она стала взаимодействовать с нами. Будучи совсем крохотной, Лия всецело от нас зависела, но тем не менее она была живым, любознательным, общительным человечком. Эти первые мгновения создали между нами особую связь, которая сохраняется по сей день. Другие чувствуют это, когда мы вместе.
Теперь у нас уже появились внуки, и мы с радостью смотрим на их идиллическое существование. Одну из внучек – Клэр – мне [Харвиллу] довелось подержать в руках через несколько мгновений после рождения. У дочери были тяжелые роды, и ей нужно было поспать, поэтому я нянчил Клэр первые шесть часов ее жизни. Она в основном дремала, а я прижимал к сердцу ее головку. Все это время я четко осознавал, что в моих руках удивительное, полное жизни и радости существо. Когда она проснулась, мы с ней повторили «танец», который я много лет назад выполнил с Лией, и между нами установилась такая же тесная связь.
У взрослых, видимо, остаются мимолетные воспоминания об этом состоянии
Блаженство новорожденного не длится вечно. Фрейд правильно называл людей «ненасытными существами». Ни одни родители, какими бы преданными они ни были, не способны идеально удовлетворить изменчивые потребности ребенка. Утром малыш просыпается и начинает взаимодействовать с миром. Он плачет, чтобы его покормили. Потом подгузник становится мокрым, и кроха плачем просит его поменять. Затем ребенка нужно подержать на руках. Это физическое желание не менее мощное, чем потребность в пище. Когда в животе скапливаются газы, кроха сообщает о недовольстве единственным известным ему способом – плачем.
Если взрослые достаточно чуткие, малыша накормят, переоденут, возьмут на руки, покачают, и он временно испытает удовлетворение. Но они не всегда догадываются, в чем причина плача, или специально не обращают на ребенка внимания, чтобы не избаловать, или заняты, или отвлеклись. В таких случаях маленький человек ощущает разрыв связи и начинает волноваться. Мир превращается в небезопасное место. На смену ярким краскам и радости приходит гнетущая серость. Поскольку кроха не в состоянии о себе позаботиться и не понимает, что иногда нужно просто подождать, для него жизненно важно сделать так, чтобы внешний мир его услышал. Возникает болезненное ощущение тревоги и одновременное желание вернуть утерянное чувство идеального единства.
Это стремление к цельности обозначают греческим словом «эрос». Сейчас его обычно употребляют в смысле романтической и плотской любви, но изначально оно имело более широкий смысл: «жизненная сила»[11]. Когда взрослый рядом и между ним и ребенком есть «резонанс», жизненная сила выходит за пределы этой связи и распространяется на братьев, сестер, других родственников, на весь мир. Но если главный взрослый психологически отсутствует, то связь с ним обрывается и эрос обращается вовнутрь. Даже если реакции нет всего несколько минут, малыш ощущает тревогу и одиночество, начинает паниковать, теряет и контроль над собой, и осознание единства с другими людьми и со Вселенной.
Мы четко осознали это, когда смотрели короткий видеоролик под названием «Неподвижное лицо», снятый специалистами по детскому развитию в одном крупном университете Массачусетса. В ролике рассказывалось об исследовании связи между родителем и ребенком, и нам показалось, что это образец трех стадий человеческой жизни. Сначала нам хорошо, потом становится плохо, и остаток дней мы пытаемся вернуться к тому, с чего начали.
Первая сцена фильма – первая стадия. На высоком стуле сидит маленькая девочка. Перед ней – мама: она улыбается и уделяет дочери все свое внимание. Мать наклоняется так, что между лицами примерно полметра. Когда дочка издает звук, мама повторяет. Когда она на что-то указывает, женщина поворачивается туда, чтобы посмотреть. Когда на что-то указывает мама, ребенок взглядом следует за ней. Это связь в первоначальной форме.
Далее показана вторая стадия человеческого пути. Ситуация начинает ухудшаться, как только ученые просят маму отвернуться – в прямом и переносном смысле. Ее лицо становится неподвижным и невыразительным. Она совершенно перестает реагировать на ребенка. Когда девочка замечает перемену, она сразу чувствует, что что-то не так, и пытается вернуть внимание к себе. Она улыбается, но мать не реагирует. Она показывает куда-то, но мать не смотрит в ту сторону. Она хватает маму и просится на руки, но та не движется. Малышка явно огорчена: она вжимается в стул и крутит головкой из стороны в сторону, а потом сильно вскрикивает и затыкает рот кулаком. Она делает все, что раньше, чтобы вновь привлечь мать, но та продолжает сидеть молча и неподвижно. И тогда начинается плач.
Переход от улыбок и интереса к расстройству и слезам занял меньше двух минут. Когда первоначальная связь потеряна, ребенка охватывают подавленность и тревога, и он отчаянно пытается вновь привлечь к себе внимание.
Третья стадия начинается, когда мама по указанию ученых откликается и начинает реагировать на дочь улыбкой и жестами. Ребенку требуется какое-то время, чтобы переключиться, но потом он снова начинает сиять. Все хорошо. Кризис миновал. Связь восстановлена, и радость вернулась. Но малыш будет помнить боль разрыва, и в будущем это на него повлияет. В данном случае потеря связи была минимальной и не оказала большого воздействия, однако память постоянна и негативные ожидания уже сформированы.
Неоднократные разрывы связи с родителями наносят ребенку психологический урон: он начинает понимать, что мир ненадежен и не всегда реагирует на его потребности. Если взрослые слишком заняты, непредсказуемо себя ведут или игнорируют малыша, это оставляет душевные шрамы, которые не проходят и во взрослой жизни.
Мы считаем, что психологические шрамы играют активную роль в любовных отношениях и постоянно дают о себе знать, когда партнер в ответ на попытки привлечь внимание отворачивается или делает безучастное лицо. В наших отношениях тоже произошел такой случай. Мы были в гостинице, в номере с видом на флоридское побережье. Я [Хелен] встала раньше, выглянула в окно, полюбовалась на поднимающееся над сияющей поверхностью воды солнце и занялась работой. Потом проснулся Харвилл. Он посмотрел на ту же самую сцену и издал одобрительный возглас. Меня подмывало сказать, что я уже насладилась пейзажем и теперь работаю над важным письмом, но потом я вспомнила то видео, подошла к окну и вместе с ним порадовалась восходу солнца и сияющей воде. Я не осталась безучастной. Если бы я к нему не присоединилась, восторг не нашел бы отклика. Мощь этого принципа побудила нас превратить его в психотерапевтическую методику. Во время мастер-классов и сеансов мы рекомендуем парам поддерживать любознательность и удивление, повторять радость (и грусть) своих партнеров.
Когда ребенок выходит из младенческого возраста, у него появляются новые потребности и, соответственно, новые возможности получить травму. Например, малыш проявляет все больший интерес к изучению пространства за пределами своего дома. Там его ждет чудесный, будоражащий любопытство большой мир незнакомых людей, предметов и взаимодействий. Мы называем это стадией исследования. Если бы малыш владел языком на уровне взрослого, он сказал бы нечто вроде: «Я уже готов отойти от вас и побыть некоторое время один. Мне будет немного не по себе, но я через несколько минут вернусь, чтобы убедиться, что вы никуда не ушли». Но словарный запас у ребенка небольшой, поэтому он просто слезает с маминых колен, поворачивается спиной и выползает из комнаты.
В идеале родитель просто улыбнется и скажет что-то вроде: «Пока-пока! До встречи!» А когда малыш вернется, внезапно осознав, насколько он зависим, его встретят словами: «Привет! Тебе там понравилось?» Мама с папой дадут ребенку понять, что он вполне может уходить и путешествовать самостоятельно, и при этом они будут на месте всегда, когда ему потребуются. Мальчик усвоит надежное присутствие старших и узнает, что мир – захватывающее место, которое можно безопасно изучать. Взаимодействовать с другими реально и интересно, когда есть своя «база».
Но некоторых детей на этом этапе развития ждет отчаяние. Когда ребенок пропадает из виду, опасность начинает чувствовать не он, а мать с отцом. По какой-то причине – которая коренится в их собственном детстве – некоторые родители нуждаются в том, чтобы ребенок был от них зависим. Когда маленькая девочка уходит из комнаты, ей вслед могут взволнованно крикнуть: «Не ходи туда! Я тебя не вижу!» И она покорно возвращается. Если такая чрезмерная защита в младшем возрасте продолжится, девочка станет сердитой и тревожной. Ее внутреннее стремление к исследованию и независимости не призна
На протяжении всего развития – от младенчества до начала взрослого периода жизни – у ребенка появляются новые потребности, а у родителей расширяются возможности поддерживать и разрывать связь. Воспитание никогда не бывает идеальным: в конце концов, наши мамы и папы тоже продукт подобного отношения. За годы работы с парами мы пришли к выводу, что опека в целом бывает двух видов: навязчивая и пренебрегающая. Взрослые либо излишне вовлечены и говорят ребенку, что делать, думать и чувствовать, либо вовлечены недостаточно и отсутствуют физически и психически. Проблемы варьируются от едва заметных до тяжелых и приводят к тому, что человек становится тревожным и поглощенным собой, теряет способность сопереживать. Мы бредем по полю боя со своими ранами среди других раненых солдат.
Дети, которых родители навязчиво опекали, во взрослом возрасте становятся
Другие дети испытали на себе родительское пренебрежение. Когда они прибегали за утешением, их отталкивали со словами: «Отстань. Я занята», «Поди поиграй», «Не приставай ко мне!» Если мама с папой не могут удовлетворять никакие потребности, кроме собственных, дети вырастают с чувством эмоциональной покинутости и впоследствии становятся
Как ни парадоксально, сливающиеся (испытавшие в детстве пренебрежение) и дистанцирующиеся (пережившие навязчивую опеку) люди склонны жениться друг на друге, и это порождает игру в отталкивание и притяжение, которая не удовлетворяет ни одну из сторон и доводит партнеров до исступления. Причины такого поведения мы рассмотрим в следующих главах.
Когда нашей дочери Лии было три года, ей хотелось изучать все вокруг. У нее было столько энергии, что она не уставала целый день. «Пап, побегай со мной! Давай покувыркаемся!» Она носилась кругами до головокружения, а потом падала и радостно смеялась. Она искала светлячков, разговаривала с листьями, свисала на ногах со шведской стенки и хотела ухаживать за всеми собаками, какие ей только попадались. Ей нравилось придумывать названия, и она начала чутко прислушиваться к словам. Дочь была настоящим фонтаном радости и удивления, и мы невольно завидовали ей и жалели, что для нас этот этап позади.
Мы очень старались сохранить в Лии «эрос», поддержать блеск в ее глазах и веселый заразительный смех. Но, несмотря на все наши добрые намерения, у нее бывали моменты тревоги. Однажды ее напугала большая собака, и она стала опасаться необычных животных. В другой раз она соскользнула в бассейн – и начала бояться воды. Иногда виноваты были непосредственно мы. Кроме Лии, у нас было еще пятеро детей, и иногда она чувствовала себя покинутой. Случалось, после работы мы так уставали, что не слушали ее или отвлекались и не уделяли ей внимания.
К сожалению, мы даже ранили ее, передавая, сами того не желая, собственные проблемы из детства, психологическое наследие поколений. Мы излишне компенсировали то, что недополучили от собственных родителей, или слепо воссоздавали те же самые болезненные ситуации. Мы называем это
Когда попытки Лии соединиться по каким-то причинам не находили отклика, она смотрела вопросительно. Она меньше замечала красоту окружающего мира. На смену ярким, радостным краскам приходила мрачная серость. В такие моменты заразительное ощущение полноты жизни заслоняла пелена тревоги, и дочка уходила в себя, становилась поглощенной своей болью.
Выше мы рассмотрели одну из важных черт обширного, но скрытого мира, который мы называем
Приравнивание социализации к психической травме может показаться странным. Чтобы объяснить, почему это уместно, мы расскажем вам о Саре. Сара – привлекательная общительная женщина около тридцати пяти. Ее главная проблема – явная неспособность ясно и логично мыслить. «Я не умею думать, – снова и снова повторяет она. – Я просто не умею думать». Сара уже пятнадцать лет прилежно трудится рядовым менеджером в компьютерной фирме. Она поднялась бы намного выше по карьерной лестнице, если бы умела эффективно решать задачи. Но, попадая в сложную ситуацию, Сара всякий раз начинает паниковать и бежит к начальству за помощью, и руководители дают ей мудрый совет, только укрепляя веру в неспособность самостоятельно принимать решения.
Не нужно далеко идти, чтобы обнаружить один из истоков тревожности. С раннего детства мать недвусмысленно давала Саре понять, что не считает ее умной. «Ты глупее старшего брата, – говорила мать. – Тебе лучше выйти замуж за какого-нибудь умника, иначе будет сложно. Только сомневаюсь, что умный мужчина тебя выберет». Конечно, это были очень грубые замечания, но причина невысокого мнения Сары о своих интеллектуальных способностях не только в них. Мнение матери усиливалось бытующим в пятидесятые годы представлением, что маленькие девочки обязаны быть сладкими, милыми и послушными, а их последующая карьера должна ограничиваться благотворительностью. Сарины одноклассницы мечтали стать женами, медсестрами и учительницами, а не директорами, астронавтами и врачами.
Еще на умение Сары решать проблемы повлияло то, что ее мать не была уверена в собственной способности мыслить. Она занималась домом и заботилась о детях, а все серьезные решения перекладывала на мужа. Такая зависимая, пассивная модель стала для девочки образцом женского поведения.
Когда Саре было пятнадцать, ей очень повезло. Один учитель разглядел в ней природные способности и помог приложить больше усилий к учебе. Первый раз в жизни она принесла домой табель, в котором были в основном пятерки. Реакцию матери девушка запомнила навсегда. «Как это вообще произошло? У тебя наверняка так больше не получится». И у Сары действительно не получилось. В конце концов она поддалась и усыпила спокойно и рационально мыслящую часть своего мозга.
Трагедия была не только в том, что она утратила способность рассуждать. У нее сложилось подсознательное убеждение, что мыслить опасно. Почему? Дело в том, что мать резко отвергала ее интеллектуальные способности, а умение четко мыслить означало бы, что Сара перечит маме, которая утверждала, что ее дочь глупа. Сара не могла рисковать и отталкивать маму, от которой зависело ее выживание. Таким образом, считать себя умной для нее было просто опасно. В то же время она не смогла полностью отречься от собственного ума. Девушка завидовала людям, которые умеют думать, да и замуж вышла за исключительно умного человека. Это была неосознанная уловка, чтобы восполнить нанесенный в детстве психологический урон.
Как и Сара, все мы скрыли от сознания какую-то часть себя. Мы называем эти недостающие элементы «утраченным “я”». Когда мы жалуемся, что «плохо соображаем», «ничего не чувствуем», «не умеем танцевать», «не можем испытать оргазм» и «не очень креативны», мы определяем те самые природные способности, мысли и чувства, которые сами хирургически вырезали. Они никуда не делись и по-прежнему есть у нас, но сейчас не функционируют как часть нашего сознания. Они для нас будто вообще не существуют.
Как и в случае с Сарой, наше утраченное «я» формировалось в раннем детстве. Во многом эта утрата связана с тем, что взрослые из лучших побуждений старались научить нас ладить с окружающими. В любом обществе ребенок должен усвоить некий набор практик, законов, убеждений и ценностей. Все это передается прежде всего через родителей. Индоктринация есть в любой семье и каждой культуре. По-видимому, повсеместно считается, что, если не поставить человека в определенные рамки, он будет представлять опасность для коллектива. Как говорил Фрейд, «желание иметь мощное и несдерживаемое “я” может показаться понятным, но наше время говорит о том, что это в глубочайшем смысле несовместимо с цивилизацией».
Родители искренне желают нам добра, но часто смысл подаваемого ими сигнала состоит в следующем: иметь определенные мысли и чувства запрещено, некоторые естественные виды поведения придется подавить, а какие-то таланты и способности – отрицать. Тысячами явных и незаметных способов взрослые давали понять, что одобряют лишь какую-то часть нашей личности. В сущности, говорили, что культура нас не примет, мы не сможем в ней существовать.
Довольно много родителей доводят этот процесс обесценивания до предела и отрицают не только чувства и поведение ребенка, но и его самого в целом. «Тебя не существует. Ты не нужен семье. Нас не интересуют твои потребности, чувства и желания». Такие сигналы оказывают разрушительное воздействие, и в результате человек всю жизнь борется за то, чтобы ощущать себя ценным, нужным, любимым. Часто такие люди прикидываются кем-то, подавляя в себе гнев, страх и депрессию, или утоляют душевную боль, впадая в зависимость.
Пытаясь подавить у ребенка определенные мысли, чувства и действия, родители прибегают к разным средствам. Иногда говорят напрямую: «Нельзя так думать», «Мальчики не плачут», «Не трогай себя там!», «Чтобы я больше этого не слышала!», «В нашей семье так себя не ведут!» Иногда ребенка ругают, запугивают, шлепают. Но в основном родители формируют личность более тонким обесцениванием: просто не замечают определенные вещи и не вознаграждают за них. Например, если в семье не считают важным интеллектуальное развитие, малыш будет получать игрушки и спортивное снаряжение, но не книги или наборы для юных ученых. Если старшие полагают, что девочки должны быть тихими и женственными, а мальчики – сильными и стойкими, они будут поощрять только соответствующее поведение. Например, когда сын-дошкольник войдет в комнату, волоча тяжелую игрушку, ему скажут: «Ух ты, какой сильный!» А если ту же самую игрушку принесет дочь, она услышит: «Не мни платье!»
Однако самое глубокое воздействие родители оказывают личным примером. Дети инстинктивно следят за тем, что выбирают взрослые, какие свободы и удовольствия себе позволяют, какие таланты и способности развивают, а какие игнорируют, какие правила соблюдают. Все это сильно влияет на ребенка. «Вот так мы живем. Вот так надо идти по жизни». Независимо от того, примет ли малыш родительскую модель или восстанет против нее, социализация на раннем этапе играет существенную роль в выборе партнера и, как мы скоро увидим, часто становится скрытым источником напряжения в семейной жизни.
Реакция ребенка на диктат со стороны общества проходит несколько предсказуемых этапов. Первая реакция обычно – скрыть от родителей недозволенное поведение. В душе малыш злится, но не говорит об этом. Свое тело изучает у себя в комнате. Обижает младших, когда взрослые не видят. В конце концов он приходит к выводу, что некоторые размышления и чувства настолько недопустимы, что от них нужно вообще избавиться, и придумывает себе воображаемого старшего, который, как полицейский, следит за его делами и мыслями. Эту часть разума психологи называют «сверх-я». После этого запретные мысли и «неприемлемое» поведение начинают вызывать самоиндуцированные приступы тревоги. Это настолько неприятно, что некоторые недозволенные элементы ребенок усыпляет – или, в терминологии Фрейда, «подавляет». Высшая цена покорности – утратить связь со всеми элементами, перестать принимать себя таким, какой ты есть, и никогда в полной мере не развить «мышцы», которые могли бы вырасти.
Однажды мы разговаривали о расколах психики, и я [Хелен] вспомнила аллегорию из «Пира» Платона, которая может послужить воображаемой моделью такого состояния бытия[12]. Эта история гласит, что люди когда-то были сложными созданиями, объединявшими мужчину и женщину. У них были головы с двумя лицами, четыре руки, четыре ноги и мужские и женские половые органы. Единые и целостные, эти наши предполагаемые андрогинные предки обладали колоссальной силой и даже были настолько дерзки, что осмелились посягнуть на власть богов. Те, конечно, не могли потерпеть такой наглости, но не знали, как покарать людей. «Если мы их убьем, – рассуждали они, – больше некому будет поклоняться нам и приносить жертвы».
Зевс обдумал ситуацию и наконец нашел выход.
«Люди продолжат существовать, – объявил он, – но я разрежу их надвое. Они станут слабее, и нам не надо будет их бояться». После этого верховный бог разделил этих существ пополам и попросил Аполлона сделать раны невидимыми. Половины разошлись в разные стороны, чтобы до конца своих дней страстно искать друг друга и объединяться, восстанавливая первозданную связь.
Как мифические существа Платона, мы тоже словно идем по жизни покалеченными, разрезанными пополам и покрываем свои раны целебными мазями и бинтами в попытке излечения. Но, несмотря на все усилия, внутри накапливается пустота. Мы пытаемся заполнить ее едой, делами, препаратами, но нам очень не хватает того радостного единения и ощущения полноты жизни, которое мы испытывали в раннем детстве. Это перерастает в тоску по связи, и, как в мифе Платона, появляется глубокое убеждение, что, найдя правильного человека – ту самую идеальную половинку, – мы обретем целостность.
История Платона – это наша история. Мы начали жизнь с единства, и оно лежало в основе стремления к жизненным приключениям. Но внешний мир не всегда удовлетворял наши потребности. Возможно, мы не помним большинства тех первых трудностей, однако древний мозг тщательно их зафиксировал, особенно если они были связаны с сильными эмоциями: гневом, страхом, отчаянием. Мы уже стали взрослыми и способны себя накормить, согреть и обсушить, но примитивная часть головного мозга по-прежнему ждет, что окружающие будут озабочены нашими нуждами и начнут делать все от них зависящее, чтобы решить наши проблемы.
В конце карьеры Фрейд задал свой знаменитый вопрос: «Чего хочет женщина?» Мы пытались ответить на схожий: «Чего мужчины и женщины хотят от своих любовных отношений?» Теперь мы уверены, что ответ на вопрос Фрейда и наш – один и тот же. Это вообще цель всего человечества. Прежде всего люди хотят ощутить полноту жизни, которую дает соединение. Для нас это не просто психологический термин. Мы читали много литературы по другим дисциплинам и пришли к убеждению, что цельность – характеристика Вселенной. Все взаимосвязано, и мы не исключение. Связь – это часть нашей природы.
Однако ответственность за удовлетворение этой потребности не распределяется равномерно среди друзей и родственников. Отнюдь нет! Древний мозг ищет конкретного человека, который будет нашим главным спасителем. Это тот, в кого вы влюбились. Любимый человек может стать – или не стать – проводником к новому ощущению полноты и радости жизни. Интересно, что по причинам, которые мы рассмотрим в следующей главе, вы, скорее всего, влюбитесь в того, кто имеет как положительные, так и отрицательные черты ваших родителей! Капризный древний мозг разыскивает компенсацию у человека, который напоминает людей, ставших источником большинства детских трудностей. Мы вступаем в брак с подсознательным ожиданием, что партнер волшебным образом восстановит исходную связь. У него будто бы есть ключ к старинному царству, и все, что нам надо сделать, – убедить его открыть дверь.
Глава 3. Ваше Имаго
В литературе, как и в любви, мы изумляемся тому, что выбирают другие.
Многим трудно поверить, что они выбрали партнера, похожего на их родителей, особенно в отрицательном смысле. «Это совсем не так», – утверждают они. Сознательно они обращают внимание только на положительные качества будущего избранника: он должен быть добрым, любящим, обеспеченным, умным и красивым. Более того, люди, перенесшие в детстве особенно сильные травмы, надеются найти полную противоположность тем, кто их вырастил. Они говорят себе: «Я никогда не выйду замуж за пьяницу вроде отца», «Моя жена ни в коем случае не должна быть такой деспотичной, как мать», «Я женюсь на женщине, которая, в отличие от моих родителей, будет уметь распоряжаться деньгами». Но какими бы ни были сознательные намерения, в большинстве случаев нас привлекают те, кто обладает положительными и отрицательными чертами людей, которые нас воспитывали, и кто точно так же выводит нас из себя и разочаровывает.
Мы пришли к этому смелому выводу, выслушав рассказы сотен пар об их родителях. В какой-то момент в ходе психотерапии почти все поворачиваются к партнеру и говорят: «Ты относишься ко мне точно так же, как моя зацикленная на себе мать!» Или: «Ты, как и мой приемный отец, заставляешь меня чувствовать себя плохо! Вы одинаковые!»
Эта мысль получила подтверждение, когда мы начали предлагать парам сравнить черты личности тех, кто их вырастил, и своих партнеров. В большинстве случаев обнаруживалась хорошая корреляция, и, что поразительно,
Почему отрицательные черты так манят нас? Если бы мы выбирали себе половинку на основе логики, партнер должен был бы
Как насчет подсознательного стремления вернуть утраченное «я»? Те мысли, чувства и поведение, которые вам пришлось подавить, чтобы адаптироваться к семье и обществу? Кто поможет возвратить эти причитающиеся по праву рождения способности? Тот, кто активно поощряет вас развивать недостающие черты? Или тот, кто страдает от тех же слабостей и тем самым помогает вам чувствовать себя менее несовершенным? А может, это человек, который дополнит ваши слабые стороны? Чтобы найти ответ, подумайте о какой-то личностной характеристике, которой, как вам кажется, у вас нет. Может быть, вы ощущаете недостаток художественного таланта, или сильных эмоций, или, как Сара из предыдущей главы, способности ясно и рационально мыслить? Много лет назад, когда рядом были люди, очень сильные в этих областях, подобные недостатки осознавались еще острее. Но если бы вам удалось вступить в близкие отношения с одним из таких «одаренных», реакция была бы другой. Вы почувствовали бы не благоговение и зависть, а – внезапно – стали бы более завершенной личностью. Психологическая привязанность к этому человеку – к «моему» парню или «моей» девушке – заставила бы воспринимать его черты как часть большего, более состоявшегося «я». Вы будто слились бы с ним и ощутили целостность.
Посмотрите вокруг, и вы найдете предостаточно свидетельств, что люди выбирают себе партнеров с комплементарными чертами. Дэн – бойкий и любит поговорить, а его жена Гретхен – задумчивый интроверт. Дженис полагается на интуицию, ее муж Патрик очень логичен. Рена – танцовщица, а ее парень Мэтью неповоротливый и скованный. В таких парах, напоминающих инь и ян, люди стараются вернуть утраченное «я» благодаря помощнику. Противоположности действительно притягиваются.
Чтобы найти идеальную пару – человека, который будет одновременно напоминать родителей и компенсировать утраченные элементы вашего «я», – вы полагаетесь на хранилище информации, собранной в ходе взаимодействий с важнейшими людьми вашего детства. Это могут быть мать и отец, один или несколько братьев и сестер или, вероятно, няня, дедушка или бабушка, друг семьи. Кто бы это ни был, какая-то часть древнего мозга записывает все взаимодействия с ними: звук их голоса, время реакции на ваш плач, оттенок их кожи, когда они сердились, то, как они улыбались и двигались, характерное настроение, таланты и интересы. Мозг фиксировал значимые взаимодействия с ними, особенно связанные с чувствами. Он не интерпретировал эти данные, а просто встраивал в шаблон.
Может показаться невероятным, что в вашей голове есть настолько подробные записи, поскольку первые годы жизни мы помним очень смутно. Многие забывают даже самые травмирующие события, которые должны были оставить неизгладимое впечатление, если происходили до пяти-шестилетнего возраста. Но ученые полагают, что мы храним невероятный объем информации, недоступной сознательной памяти. Нейрохирурги обнаружили этот факт случайно, выполняя операции на головном мозге пациентов, которые находились под местной анестезией и поэтому могли говорить и отвечать на вопросы[14]. Оказалось, что стимуляция определенных областей мозга слабым электрическим током вызывает в памяти давно забытые эпизоды из детства. Эти воспоминания живые, часто цветные и очень подробные: люди точно описывали одежду, голоса, свои действия. Некоторые считают, что где-то в глубинах древнего мозга закодировано вообще все, что мы пережили.
Собранную информацию о близких древний мозг сохраняет в одной категории: «люди, ответственные за мое выживание». Мы назвали эту сложную картину латинским словом Имаго – «образ»[15]. Представьте свое Имаго как некий силуэт, который имеет мало физических особенностей, но сочетает в себе черты характера ваших главных взрослых.
Романтическая любовь коррелирует со степенью соответствия человека вашему Имаго. При первой встрече скрытая часть мозга начинает тикать и жужжать, холодно анализируя черты человека и сравнивая со своей базой данных. Если соответствие небольшое, интерес будет минимальным – даже если сайт знакомств заявляет, что вы на сто процентов подходите друг другу. При высокой степени корреляции человек покажется очень привлекательным.
Похожим образом во время Второй мировой войны солдат учили отличать вражеские самолеты от своих. Им давали книгу силуэтов. Когда в небе показывался неопознанный объект, они поспешно сравнивали его с картинками. Если летит свой – можно расслабиться и вернуться к обычным обязанностям. Если враг – необходимо действовать как можно быстрее.
Как и во всех остальных случаях работы подсознания, вы не осознаете механизма этой сортировки. Заглянуть в свое Имаго можно только во сне. Бывает, что одни люди во сне превращаются в других. Иногда партнер, например, внезапно становится матерью или отцом, или партнер и родитель играют такие похожие роли, что их невозможно отличить друг от друга.
Это самое большое доказательство существования Имаго. Проделав упражнения в третьей части книги, вы также сможете сравнить черты вашей половинки и главных взрослых и увидите между ними явное сходство.
Теперь позвольте проиллюстрировать, как Имаго влияет на выбор партнера. Одним из моих [Харвилла] клиентов была сорокалетняя женщина по имени Линн, мать троих детей школьного возраста. Жила она в небольшом городке в Новой Англии и работала в городской администрации. Питер, ее муж, был консультантом по компьютерным технологиям.
На первых сеансах с этой парой я узнал, что на Линн очень сильно повлиял ее отец. Он, как хороший семьянин и добытчик, держал в порядке двор, дом и машины, но при этом был очень холоден к ней. Линн рассказывала, что он постоянно ее щекотал, хотя знал, что она этого терпеть не может. Когда она наконец начинала реветь, папа только смеялся и называл ее плаксой. Она никогда не забудет, как отец бросил ее в реку, чтобы «научить плавать». Когда Линн рассказывала мне эту историю, у нее был комок в горле, а руки сжимали подлокотники кресла. «Как он мог так со мной поступить? – недоумевала она. – Мне было всего четыре года! Я помню свою дочь в четырехлетнем возрасте и просто не могу понять, как отец мог меня бросить в воду. Дети в этот период такие доверчивые и ранимые!»
Хотя Линн не отдавала себе в этом отчета, в ее подсознании хранились гораздо более ранние образы отца, и они тоже влияли на воспоминания о нем. Можно предположить, например, что папа не грел бутылочку, когда приходила его очередь ее кормить, и отцовские руки ассоциировались у нее с шоком от холодного молока. Или, может быть, когда ей было десять месяцев от роду, он высоко ее подбросил, не обращая внимания на отчаянный плач.
Мать Линн оказалась не менее мощным источником образов. Она уделяла дочери время и внимание и последовательно ее воспитывала. В отличие от отца она была чуткой. Линн помнит, с каким вниманием и сочувствием мама слушала ее, когда она рассказывала о проблемах в школе. В то же время она была перфекционисткой. Что бы девочка ни говорила и ни делала, все было недостаточно хорошо. Мама всегда поправляла за ней грамматические ошибки, причесывала, критиковала ее одежду и по два раза проверяла домашние задания. Линн чувствовала себя незавершенным произведением, которое мать корректирует по своему усмотрению.
У мамы была еще одна черта: ей было некомфортно с собственной сексуальностью. Линн помнит, что та носила застегнутые на все пуговицы блузки с длинными рукавами, а сверху – свободные, скрывающие тело свитера. Она никому не позволяла находиться с ней в ванной комнате (которая в доме была единственной). Когда Линн была подростком, мама никогда не говорила с ней о менструациях, парнях и сексе. Неудивительно, что одной из проблем выросшей девочки стала сексуальная зажатость.
Другие люди тоже оказали на нее сильное влияние. Особенно это касается сестры Джудит, на четыре года старше. У высокой и талантливой Джудит, казалось, все всегда получалось, и для Линн она была кумиром. Девочке хотелось проводить с сестрой как можно больше времени, но той это не нравилось.
Постепенно черты этих важнейших людей – матери, отца и старшей сестры – слились в подсознании Линн в Имаго: образ человека любящего, преданного, критичного, нечуткого, щедрого и превосходящего. Особенно четко выделялись негативные свойства характера: склонность критиковать, нечувствительность и высокомерие. Именно они ранили Линн в детстве, с ними ей и предстояло разобраться. Ей нужен был человек, который будет соответствовать ее Имаго, позволит воссоздать сценарий раннего этапа жизни и, наконец, получить то, чего ей тогда не хватало.
Линн познакомилась с Питером дома у общего приятеля. Когда их представили друг другу, показалось, будто она уже его знает. «Это было интересное ощущение», – вспоминает она. На следующей неделе она постоянно искала повод вернуться к тому дому и с радостью обнаружила там Питера. Постепенно она осознала, как сильно он ее притягивает и как она несчастлива, если его нет рядом. Во время первых встреч Линн на сознательном уровне не сравнивала его ни с кем, и уж тем более с родителями и сестрой. Он просто казался удивительно привлекательным человеком, с которым легко общаться.
Когда пара начала ходить ко мне на консультации, я увидел, насколько полноценно Питер соответствовал Имаго Линн. Он был отзывчивым и уверенным в себе, как ее отец и сестра. При этом, как и мать, любил критиковать: постоянно говорил женщине, что ей надо похудеть, привлекательнее одеваться и быть более игривой – особенно в постели. Еще он ругал ее за то, что она всегда безоговорочно подчиняется своему боссу.
Однако наиболее ярко проявлялось то, что он, как и отец, не сопереживал Линн. У нее часто бывали приступы депрессии, и Питер в таких ситуациях отвечал: «Поменьше говори и больше делай! Я устал слушать о твоих проблемах». Он сам боролся с неприятными чувствами таким образом: просто прикрывал их целенаправленной деятельностью.
Еще Питер привлекал Линн тем, что был очень доволен своим телом. Глядя на эту пару, я вспоминал слова одного из моих преподавателей: «Если хочешь увидеть спутника жизни твоего клиента – представь себе его противоположность». Питер сидел, развалившись на стуле, а иногда непринужденно сбрасывал ботинки и закладывал ногу на ногу. Он носил свободные вельветовые брюки, рубашки с расстегнутым воротником и лоферы без носков. Линн приходила в тщательно подогнанной, застегнутой на все пуговицы одежде или в деловом костюме с шелковым платком вокруг шеи. Она сидела выпрямившись, со скрещенными ногами. Это была идеально взаимодополняющая пара: готовые к борьбе противоположности.
Теперь мы понимаем, почему Питер притягивал Линн. Но что привлекало его? Одна из причин заключалась в том, что она была эмоциональной натурой. Родители Питера принимали его тело, но отвергали чувства, поэтому с Линн он ощущал связь со своими подавленными эмоциями. Кроме того, многими чертами характера она напоминала его родителей: чувство юмора как у его отца, характерная для матери зависимая, скромная манера поведения. Поскольку Линн подходила к Имаго Питера, а Питер – к Имаго Линн, они влюбились друг в друга.
Нас очень часто спрашивают: как люди могут так быстро и глубоко друг друга оценить? Определенные черты действительно лежат на поверхности – в данном случае это раскованность Питера и чувство юмора Линн, – однако не все настолько очевидно.
Дело вот в чем: быстро оценивая характер, мы прибегаем к тому, что Фрейд называл «бессознательным восприятием». Интуитивно собираем о человеке намного больше информации, чем осознаем. Встречая незнакомца, мы тут же отмечаем, как он двигается, ищет зрительного контакта или избегает его, какую одежду носит, какие у него выражение лица и прическа, а также насколько непринужденный у него смех и какая улыбка; его умение слушать, темп речи, время, затрачиваемое для ответа на вопрос. Все это мы определяем за считаные минуты.
Когда мы жили в Нью-Йорке, я [Хелен] каждое утро по дороге на работу автоматически оценивала прохожих на переполненных тротуарах Манхэттена. Все было очень быстро: с этим человеком мне хотелось бы познакомиться, а этот меня не интересует. Мужчина определялся как привлекательный, безразличный или отталкивающий всего через несколько секунд наблюдения. Когда я шла на вечеринку, мне тоже не нужно было много времени, чтобы выделить тех, с кем хочется поговорить. И я не единственная. Один водитель грузовика рассказывал, что может определить, хочет он подобрать автостопщика или нет, даже на скорости сто километров в час. «И я редко ошибаюсь», – заметил он.
Особенно остро мы наблюдаем, когда ищем пару, ведь этот человек будет удовлетворять наши фундаментальные необходимости. И поэтому нас тянет к чему-то знакомому и одновременно проявляющему наше утраченное «я». Мы неосознанно возрождаем самую первую семейную матрицу. Древний мозг тщательно проверяет всевозможных кандидатов: будет ли этот человек обо мне заботиться и помогать вернуть свое «я»? Если древний мозг заинтересовался, мы сразу же чувствуем притяжение, а на следующих встречах подсознание будет бдительно искать подтверждения, что избранник действительно соответствует Имаго. Если опыт общения совпадет с подсознательными ожиданиями, интерес еще больше усилится.
Не всем удается найти идеальное соответствие Имаго. Иногда совпадают всего одна-две ключевые черты характера, и человек поначалу покажется умеренно привлекательным. Такие отношения бывают менее страстными и менее проблемными, чем в случае более близкого совпадения. Дело в том, что древний мозг по-прежнему продолжает искать идеальный объект: не просто близкий, а Тот Самый. Менее проблемны эти отношения потому, что пробуждают не так много детских трудностей. Если пары со слабым соответствием Имаго расходятся, зачастую дело во взаимном охлаждении интереса, а не в сильной боли. «В наших отношениях мало что происходит», – говорят они. Или: «Я просто не могу усидеть на месте: наверняка найдется более подходящий вариант».
На этом этапе обсуждения мы уже лучше понимаем тайны романтического притяжения. Мы – пусть и не совсем явно – ищем человека, похожего на тех, кто нас вырастил. В глубине души хотим благодаря соответствию Имаго удовлетворить свои неосознанные потребности.
Еще мы по-новому взглянули на присущий браку конфликт. Если главная причина выбора партнера заключается в том, что какие-то его черты – как положительные, так и отрицательные – напоминают качества характеров наших близких, союз с ним неизбежно вызовет болезненные детские воспоминания. При этом мы делаем выбор как раз потому, что именно эти черты должны активировать самые ранние воспоминания о важнейших людях нашей жизни.
Но прежде чем погрузиться в трясину конфликтов и непонимания, которую мы называем
Глава 4. Романтическая любовь
Стали не двое они по отдельности – двое в единстве.
По собственным отношениям и по рассказам других мы знаем, что большинство влюбленных считают момент начала любви экстраординарным и уникальным, не таким, какой испытывают все остальные люди на Земле. Не замечая времени, мы вновь ощущаем радостное единение, которое утратили еще в детстве. Это неповторимое ощущение вызывает зависимость, мы вновь и вновь возвращаемся к нему в воспоминаниях. Когда мы просим пары обрисовать первые идиллические недели, они описывают идеальный мир. Люди казались дружелюбнее, краски – ярче, еда – вкуснее. Все вокруг блестело первозданной новизной.
Кроме того, улучшается самочувствие. У них появляется больше энергии, они позитивнее смотрят на мир, чувствуют себя остроумнее, игривее, оптимистичнее. Они с новой нежностью смотрят на свое отражение в зеркале: может быть, в конце концов, возлюбленный не зря обратил на них внимание! Некоторые настолько становятся довольны собой, что на какое-то время даже отказываются от искусственных средств, дававших ощущение связи и полноты жизни. Их больше не тянет к сладостям и алкоголю, не надо уже успокаивать себя компьютерными играми и повторными просмотрами программ по телевизору. Подолгу задерживаться на работе не хочется, а суетливая погоня за деньгами и властью начинает казаться бессмысленной. Влюбленность оставляет мало потребностей и интересов. Жизнь стала радостью, и они теперь Одно Целое.
На пике отношений эти глубокие позитивные чувства начинают сиять, охватывая всех и вся. Люди чувствуют любовь и связь с окружающими. Некоторых озаряет духовность, чувство внутренней целостности и единения с природой, какого давно не было. Они видят мир не сквозь потрескавшееся раненое «я», а через отполированную призму первоначальной природы, радостного соединения[16].
Линн и Питер, с которыми мы познакомились в конце предыдущей главы, рассказывали, как, влюбившись, целый день осматривали достопримечательности Нью-Йорка. После ужина они неожиданно для себя поднялись на Эмпайр-стейт-билдинг и любовались закатом. Молодые люди стояли на площадке, держась за руки, и с сожалением смотрели на тысячи суетящихся внизу фигур. Как жаль, что они не разделяют их экстаза!
Это вневременное состояние прекрасно выразила София Пибоди[17] в письме Натаниэлю Готорну 31 декабря 1839 года, за три года до свадьбы[18].
Мой возлюбленный,
…что за год это был для нас! Я считаю, что Красота – это любовь, и поэтому она охватывает истину и доброту. Но лишь тот, кто влюблен, как мы с тобой, в состоянии ощутить это в полном смысле и с полной силой.
Мои мысли не вместить в эти кривые черточки. Да пребудет с тобой Господь. У меня все хорошо. Этим холодным утром я гуляла далеко в Денверсе. Меня переполняет величие этого дня. Благослови тебя Бог этой ночью старого года, года нашего Рождества. Разве старая земля не осталась для нас позади? Разве все вокруг не новое?
Твоя София
Поделиться книгой: