Куси, Савка, куси!

«Час в запасе, – думал Свирь. – До Огородников минут сорок. Пойду прямо сейчас. Не спеша. По холодку. Очень хорошо, когда таким утром можно не спешить».

Внешний модуль биоохраны, нательным крестом присосавшийся к груди, успел за ночь насытить Свиря, вывести накопившиеся шлаки, успокоить нервы. В чудесном настроении, сунув в карман волчок, он вышел из чулана в сени и, чтобы сократить путь, решил пройти через горницу.

Это было ошибкой. Разглядывая слепых, он не посмотрел картинку дома – и зря. В горнице оказалась Наталья. За это время она успела спуститься из терема и теперь сидела здесь, мечтательно полузакрыв глаза.

Она была чудо как хороша в своем роскошном голубом летнике. Матово сияющие нити жемчужных завес нежно обрамляли юное чистое лицо с полотен тридцатилетнего Боттичелли. Слабая задумчивая улыбка слегка вздрагивала в уголках красивого, не тронутого сомнениями рта. Наталья пока не видела его, и на секунду Свирь замер в дверях, любуясь ее, слишком хрупкой для этого века, красотой.

В первые дни очень тяжело было ощущать себя в ее присутствии облезлым калекой и юродивым полудурком. Но он быстро привык. Это только казалось, что к такому трудно привыкнуть. Весь фокус заключался в том, чтобы научиться думать о ней, как о картине. Чудесной неживой картине, висящей в недосягаемом Зазеркалье.

«Иди, иди, – сказал он себе. – Эта девушка не про тебя, горбун. Топай».

– …Я понимаю, – горячась, говорил Свенссон, – что это самая выгодная роль и самая безопасная крыша, я читал ваш план-прогноз. Но как ты не боишься вживлять его в загорающийся дом?!

Он сидел под кустом ракиты, завернувшись в крылья, жестикулировал и сердито сопел. Ямакава изящно полулежал боком к нему на самом берегу озера, вытянув худые стариковские ноги по песку и постоянно меняя форму кресла. Над озером, как на сказочных декорациях, медленно плыли редкие, четко очерченные облака. Иногда по воде проходила рябь, и тогда озеро вдруг тревожно мрачнело, открывая холодные глубины.

– Ведь это чудо, – продолжал Свенссон, энергично помогая себе рукой, – что не было сильного ветра, и Москва шестьсот шестьдесят второго года не сгорела! А ведь он деструктирует ситуацию!

– Ну! – укоризненно сказал Ямакава, на ощупь выгибая поле за правым ухом, стараясь поудобнее пристроить голову. – Перестань, Эйнар! Мы же не второе пришествие готовим. Тайфун он вызовет? Цунами? Что с тобой, Эйнар? Это же Свирь. Сантер Свирь. Не Зевс – громовержец, не Сусаноо.

– Не Илья-пророк, – подсказал Свирь.

Ямакава с интересом посмотрел на него.

– А ты сам как считаешь? – угрюмо спросил Свенссон, обернув сердитое лицо.

Свирь пожал плечами.

– А чего мне считать? – сказал он. – Пусть Расчетчики считают. Мое дело – солдатское.

– Там девочка славная, – добродушно заметил Ямакава. – Ему понравится.

– Понравится?! – воскликнул Свенссон. – Девочка?! – и оглушительно захохотал…

Ресницы Натальи дрогнули, она открыла глаза и заметила Свиря.

– Скоро уже, – сказала она, бессмысленно улыбаясь. – На Михеев день и сыграют. Батюшка сказывал.

Свирь понял, что она мечтает о свадьбе, видела уже себя в подвенечном наряде, замирала, представляя поцелуи Ивана Даниловича и смутно дорисовывая воображением последующее. Она плохо запомнила лицо молодого Шехонского, но когда она закрывала глаза, он вставал перед ней как наяву, высокий, русобородый, в багряном плаще, скачущий на битву с лютыми ворогами. Время подошло, и она стала из суженой – нареченной, и вот теперь, готовясь превратиться в законную, она твердо знала, что будет хорошей женой – доброй и работящей.

Она полностью была готова к тому, чтобы стать женой. Она хорошо выучила, сколько мыла и сколько золы надо для стирки платья, какие обрезки при кройке надо собирать в мешочек, а какие в связки, и под каким камнем солить огурцы, а под каким – капусту. Она сама будет досматривать за девками, и сама наказывать их. И еще она будет во всем советоваться с мужем. Чтобы все было правильно, и дни были похожи один на другой. Она наперед будет угадывать, что он хочет, и никогда не скажет слова поперек. И тогда он не будет ее бить. А она родит ему трех сыновей. А если бог даст, то и больше. И к гостям она будет выходить, как молодая княжна Пронская, она уже пробовала так. Глаза вниз, и ногами медленно-медленно, и вот так вот плечами. Она сойдет в гридницу, и гости встанут и повернутся к ней, и муж ударит челом, чтоб они целовали ее. И тогда она пойдет к ним навстречу. А они будут стоять и смотреть. И все тогда увидят, что у старшего сына самая лучшая жена, и сарафан у нее парчовый, и рукава сорочки низаны жемчугом, и повойник тоже не простой, а из камки по рублю и по двадцать алтын за аршин. И если она со временем еще немножечко отъестся, то ни дочерям князя, ни другим невесткам до нее ни за что не дотянуться. Как бы они ни подпрыгивали.

Она не знала, что свадьбы не будет, что не промчат белые кони звенящий поезд по Тверской, и не коснутся ее губ желтые усы Ивана Даниловича, а будет только ревущее со всех сторон пламя, дикий, безмерный ужас западни и треск ломающихся над головой бревен. Не знала она и того, что ее желанный, о котором так хорошо и сладко мечталось в короткие летние вечера, недолго будет безутешен и через четыре месяца быстро и решительно сосватает себе Ольгу Михайловну, дочь князя Ростовского. И Свирь, не имевший права что- либо изменить здесь и поэтому научившийся мириться со всем, что бы ни происходило в этом, по существу, чужом для него мире, почувствовал, как на секунду горестно замерло сердце, неожиданно пронзенное привычной уже мыслью, что через три коротких для этого тонко вылепленного лица, детских, слегка припухших губ и глаз цвета морской воды, сейчас беззаботно глядящих на него из-под пушистых ресниц, не станет под обрушившейся кровлей ее терема, откуда она не сможет выбраться по пылающей лестнице.

– Что печалишься, Савка? – вдруг спросила Наталья. – Пошто невесел?

– Худо, матушка, – механически отозвался Свирь, с трудом включаясь в роль. – Худо мне. Антихрист идет! Народился уже, и будет смута великая. Плачет Савка от тягот, никто Савку не жалеет!

Он уже чувствовал, как дрожит и съеживается в страхе его тело и становится затравленным взгляд.

Не подумав, он выбрал далеко не лучший вариант, не позволяющий ему немедленно уйти, и теперь вдруг увидел, как глаза ее приняли страдальческое выражение, наполнившись неожиданным сочувствием. Охваченная внезапным порывом, она выпрямилась и, быстро шагнув к нему, положила одну руку на плечо, а другой стала гладить по голове. При этом, чтобы стать ниже, Свирю пришлось окончательно скрючиться и еще больше вжаться в пол.

– Бедной ты мой, убогий, бедной, несчастной… Ну, полно, полно… Все будет хорошо… – приговаривала она.

И Свирь, чувствуя, как взвыла уставшая и иссохшая без ласки кожа, изо всех сил стиснул челюсти и закрыл глаза, стараясь вытерпеть прикосновение ее пальцев.

– Ну, иди, – сказала Наталья. – Иди, Савка, покуда отец не пожаловал.

– Благодарствую, матушка, – запел Свирь, кланяясь. – Дай тебе Господь здоровьичка. Любовь да совет. Благослови тя…

Но Наталья, не слушая, уже шла к дверям – стройная, тонкая, невероятно далекая…

Акулина бродила по двору, подсыпая корм цыплятам. Неуверенно ступая, Свирь выставился за дверь.

– Савка! – сказала Акулина радостно. – Вот ты где, нечистой! Где давеча шатался?

– А где был наш Иван – лишь портки да кафтан. Овии скачут, овии же плачют! – прокричал Свирь и осклабился, выжидая.

– Божий человек, – бормотала бабка, приближаясь, – грех на душу. Ну, ладно уж, что ж…

Бабка замышляла недоброе, и Малыш, видимо, уже считал, но пока не делился.

– Малыш! – позвал Свирь, но Малыш молчал.

Бабка приближалась. Тогда Свирь ступил с крыльца и вытянул жестом патриция руку.

– Вижу, – возвестил он. – Вижу громы небесныя и рать неисчислимую, и воздастца каждому за грехи ево! Падите, грешныя, и покайтеся, и да убоитца каждый смертный гнева господня… Ха-ха-ха! – добавил он с сатанинским отзвуком в голосе.

Посрамленная бабка бежала.

– Прошу диалог, – настойчиво потребовал Свирь.

Малыш отозвался, словно нехотя.

Она боится, что князь отошлет ее от себя. Вчера ворожила, сожгла его воротник. Думаю, хочет, чтоб ты посыпал следы. Или – в питье.

– А, чтоб тебя! – в сердцах высказался Свирь. – Ведьма колченогая! Ну, ладно, дай хоромы.

В доме убирали. Наталья с двумя сенными девками шла по саду к запрещенным ныне качелям. Князь все еще сидел в сеннике, ожидая колокола, задумчиво держа ковш кваса в руке.

Не замеченный никем, Свирь выскочил за ворота. Здесь он вдруг снова ощутил скользящее движение руки по волосам и зябко передернулся, чувствуя, как ломает и корежит его изнутри страшная в своей неизрасходованности нежность. Он задавил ее, спрятал за семью дверями с семью замками, засыпал песком и залил текстопластом, заживо похоронив в каменных тюремных мешках сознания. Но, видно, подсыпали чего-то враги в нехитрый его харч и приворотили корчащуюся теперь в безнадежной тоске, выворачивающуюся наизнанку душу. И еще Ията, пришедшая прошлой ночью…

Он почувствовал, что его сейчас затрясет. Уже болезненно свело лопатки, куда обожженные нервы сбросили аккумулированный заряд, и вот-вот должно было скрутить всего, но, заскрипев зубами, Свирь удержался и быстро, словно убегая от самого себя, зашагал вниз по Дмитровке. Теперь он опаздывал. По Дмитровке и Кузнецкому, через Неглинную, и потом по Сретенке, мимо Сретенского монастыря, он бежал к «Лупихе», в которой в этот ранний час уже сидела вся окрестная рвань, пропивающая свои ночные доходы.

У входа в кабак он столкнулся с вываливающимся оттуда безобразно пьяным попом и потерял еще минуту, отдирая вцепившиеся в кафтан пальцы. Однако это помогло ему сбросить темп, и в «Лупиху» он вошел не торопясь, зорко поглядывая по сторонам, выискивая в смрадной духоте знакомых, здороваясь с ними, выбирая куда бы присесть.

Здесь хорошо знали его. Он врос, вжился в этот мир костарей и разбойников, зерныциков и шишей, воров и нищих. Здесь, среди изрытых оспою лиц, бледнеющих под шапками до шевеления набитых вшами волос, среди рук и шей, покрытых желто-бурыми гнойными струпьями язв и коростой, среди острого, кислого запаха пота, перегара и блевотины, он был своим, жалкий, безобидный калека, нескладный горбун с вывороченными губами и странной чиликой на веревочке.

До появления слепых оставалось еще четыре минуты, и можно было спокойно сориентироваться. Малыш давал советы: «Рядом с Зубом не садись. Через полчаса он должен затеять драку. Тетень сейчас без денег, присосется. Подсядь к Осоке, ему скоро уходить. Если что, уйдешь с ним…»

Осока сидел удобно – почти с краю стола и недалеко от того места, где сядут слепые. Если, конечно, сядут. Деструктирующее влияние Свиря могло оказаться значимым для их выбора. Хотя и не меняло существа дела.

– Иван! – окликнул Свирь. – Как живешь?

– Горбун! – изумился Осока. – Гляди-тко, братцы, ково принесло! Выпьешь?

Осока был крупнейший рыночный вор, то есть, по-нынешнему, тать. Он промышлял и в Рядах, и на Ногайском – по всей Москве. Били его редко, он не попадался. Но смолоду, после Константиновской башни, лоб его был исполосован шрамами, которые теперь белели паутиной светлых волос, разрезающих морщины.

Свирь принял ковшик двойного, высосал, не торопясь, покосился на нарезанное толстыми ломтями сало, но есть не стал.

– Спаси Бог, – сказал он, вытирая губы.

– Сыграем? – предложил Осока.

– А вот и они, – сказал Малыш.

Держась друг за друга, нищие гуськом тянулись от двери, и первым выступал зрячий Якушка – крупный мужик лег тридцати пяти, с лохматой бородой. Под мышкой он нес блюдо, куда бросали милостыню. В Центре почему-то сделали основной упор на слепцов. Видимо, посчитали, что эта личина больше всего придется по душе пришельцам.

– Сыграем! – весело сказал Свирь, вытаскивая из кармана волчок. Волчок стоял на неловленном режиме, и Свирь знал, что Осоке будет худо.

– На! – Осока бросил полушку.

– Годи! – осадил его Свирь, разматывая веревку.

Впечатление было такое, что волчок танцует только потому, что он, Свирь, его дергает. Но волчок прыгал по непрогнозируемой траектории сам по себе, и сколько бы Осока ни сжимал потную ладонь, стоящую ребром на столе, поймать волчок он не мог. Только Летучие с их непостижимой межполушарной асимметрией могли автоматически выделить вторую составляющую движений волчка и схватить его.

Краем глаза Свирь видел, что слепые уселись на том же краю, что и по картинке, но, с другой стороны, подальше от Свиря. Осока проиграл уже третью полушку, когда Свирь, оглаживающий волчок после каждого раза, сдвинул на нем незаметный переключатель. Теперь волчок ходил в нормальном режиме.

– Схватил! – заорал Осока, и Свирь, словно нехотя, отдал ему копейку.

– Еще! – потребовал Осока.

– Обождешь!

Свирь вылез из-за стола, сдвинулся к слепым. Теперь, когда они услышали Осокин крик, можно было начинать. Почувствовав неладное, слепые напряглись и замерли.

– Вот ты! – сказал Свирь, усаживаясь напротив зрячего, и их тут же обступила толпа. – Ты – божий человек. Ведаю я, что мне от тебя удача будет. Ублажи! Сыграем. За так. Для ради зачина! – Зрячий глядел недоверчиво.

– Не-а, – он помотал головой. – Что мне? Темен я.

– Да ты не бойся, тут все просто! – воскликнул Свирь, широко улыбаясь. – Тут-то и уметь нечево!

Слепые сидели неподвижно, прислушиваясь.

– Не-а, – упрямо сказал зрячий. – Не до того мне.

– Ну, коли так. я уйду, – сказал Свирь, ни к кому не обращаясь и не собираясь вставать. Он знал, что сейчас будет.

– Играй! – взревела толпа. – Не зли Савку, нехристь!

Дело принимало скверный оборот, и поводырь понял это. Лицо его стало злым и сосредоточенным.

– Без денег? – спросил он, утверждаясь в мысли о необходимости делать то, что велит горбун.

– Даром, – подтвердил Свирь. – А я плачю, ежели схватишь. Клади ладонь. Вот так. Добре.

Этот зрячий был очень полезен. Любой поводырь в группе слепых, если он был, запускал в действие массу надежных тестов. В Центре разработали несколько тестов и специально для слепых. Но Свирю они не нравились, он им не верил. К счастью, слепые без поводыря ему пока еще не встречались. Первая такая пара ожидалась только в конце ноября.

Зрячий сжал ладонь. Потом разжал. Волчка в ней не было. Он продолжал заманчиво подергиваться на нитке прямо над кулаком.

– А ну-ка еще! – сказал зрячий, заводясь.

После третьего раза Свирь понял, что поводырю волчок не поймать. Но рисковать он тут не мог. Да и, кроме того, слепые не нравились ему. Что-то с ними было не так, а что – он не мог разобрать. И Свирь решил продолжать.

– А что, старый, – сказал он старику, сидящему рядом со зрячим, – ты ж, поди, Ростригу-от помнишь? Тут, на Москве, ране не лучилось быти?

Старик поднял голову от похлебки, обтер ладонью губы.

– Нет, на Москве не лучися, – неожиданно густым голосом ответил он. – А лярву его ляцкую. Маринку, видел, вот как ты меня ныне. Я в те поры зряч был.

– А где же ты видал ее, дедушка? – заинтересовался Свирь, – Расскажи.

– А в Коломне я ее и видал. С сыном куды-то ехать садилася. Разряжена! На каждом персте – золото! Истинно: ведьма! Давно то.было. Пожарский Дмитрий Иванович к Москве таче двигнулся.

– А теперь куды идешь, дедушка? – продолжал интервью Свирь, не давая старику сбиться в сторону.

– Ржевской Богоматери иду поклонитца. Сказывают, очи лечит, зрити дает. За тем и влачуся со товарищи.

– Ну, дай тебе Бог, – сказал Свирь. – А что, любезный, и ты за глазами идешь? – спросил он у поводыря.

– То племянник мой, Якушка, – объяснил спокойно старик. – А идет с нами, занеже, сам разумеешь, мил человек, нам без него никак не мочно.

– Да-да, – сказал Свирь, вставая.

Делать тут было уже нечего. Еще одни отпали. Как позавчера. И три дня назад. И шестой месяц подряд. Из-за этого и не удержался, бросил на прощание:

– А только чево же вы, сирые, туды не поспешаете, а зде, в Огородниках, третий день таскаетеся? Харитоний, чай, не Ржевская Богоматерь!

– Мимо шли, мил человек, умыслили помолитца…

Малыш вдруг без предупреждения дал картинку, и Свирь неожиданно увидел укрупненное трансфокатором угловой камеры лицо поводыря. На какой-то миг тот потерял контроль, и сонная маска внезапно исказилась хищным оскалом, а в глазах полыхнуло такое пламя, что Свирь, подчиняясь неосознанному еще импульсу, снова сел.

– Ну, что, – прошептал он, ухватив старика за кисть, – звать стрельцов? Или добром сговоримся?

И явственно ощутив, как дернулся и замер слепец, Свирь понял, что попал. Что-то было за душой у этого старика с катарактой, только неясно – что. Скорее всего, это не имело никакого отношения к разыскиваемым Свирем призракам, но теперь, пока он в этом не убедится, отпустить слепых он не мог.

– Чево тебе надобно? – хрипло выдавил старик, мертвея и без того неподвижным лицом.

– Савка! – загремел Зуб откуда-то сверху. – Давай сыграем!