Мистер Капоне

Ближе к половине двенадцатого О’Бэнион подравнивал стебли хризантем в подсобке.

Менеджер, бухгалтер и курьер занимались делами в офисе. «Билл, – обратился О’Бэнион к темнокожему служащему Уильяму Кратфилду, кивая в сторону выставочного зала, – собери лепестки». Не успел Кратфилд закончить работу, когда открылась дверь в магазин. Он никогда не видел этих людей. Стоявший посередине был высокого роста, чисто выбрит и хорошо одет. Как позже говорил Кратфилд: «Возможно, это был еврей или грек, менее смуглый, чем стоящие по бокам. Двое были коренастыми коротышками и выглядели достаточно грубо».

Обернувшись, О’Бэнион протянул правую руку для привычного рукопожатия, в левой оставались ножницы, которыми он обрезал хризантемы. «Привет, ребята, – сказал он вошедшим, пропуская мимо Кратфилда. – Вы тут из-за Майка Мерло?»

Фрэнки Йель (именно он стоял посередине между Джоном Скализом и Альбертом Ансельми, самыми безжалостными боевиками банды Джанна) ответил «да», протягивая руку в ответ. Проходя через плетеные ворота, оглянувшийся Кратфилд заметил, как мужчины пожимали друг другу руки. Возможно, что Йель перехватил левую руку О’Бэниона, в то время как Скализ и Ансельми выхватили свои револьверы калибра 38.

Через несколько секунд Кратфилд услышал пять выстрелов. Два из них попали О’Бэниону в правую сторону груди, два в горло, а пятый раздробил челюсть. О’Бэнион упал на пол напротив витрины, и Кратфилд услышал шестой выстрел, контрольный в голову, оставивший ожог на левой щеке. Работники магазина выскочили в переулок и увидели, как трое неизвестных запрыгнули в темно-синий автомобиль с включенным двигателем (за рулем был Майк Джанна).

Бегство с места преступления на заведенном автомобиле не было новым приемом, но, когда машина резко двинулась на запад, с обочины выехали еще шесть и блокировали любое возможное преследование, пока убийцы не повернули на юг к Дирборну, а затем, развернувшись, исчезли. «Это, – как удивлялась The New York Times, – была совершенно новая уловка, поражающая простотой».

Билл Шумейкер, отвечающий за расследование, был честным копом (его назначил на должность Девер, решившей заменить капитана, продавшегося Спайку О’Доннеллу). Из-за рукопожатия Шумейкер предположил, что О’Бэнион знал убийц. Кратфилд сказал: «Это не было рукопожатием незнакомцев. О’Бэнион знал их в лицо и не подозревал о намерениях». С незнакомыми О’Бэнион вел себя настороженно и был готов мгновенно выхватить револьвер из кармана. Скорее всего, свидетель ошибался: нет оснований полагать, что О’Бэнион когда-либо встречался с Йелем, а уж тем более со Скализом и Ансельми. Братья Джанна привезли их из Сицилии в 1920 году, когда Фрэнки Йель нуждался в решительных специалистах, но тогда они могли «засветиться» как свидетели (еще один бонус для прикрытия от репортеров).

Кроме того, почему О’Бэнион спросил: «Вы тут из-за Майка Мерло?» Узнал ли он покупателей? Йель заказал цветы следом за Торрио, Капоне и Джимом Джанна. О’Бэнион потерял бдительность и думал только о большом заказе, тем более что магазин располагался на собственной безопасной территории, а хозяин находился в привилегированном положении флориста гангстеров.

Шумейкер вычислил обычных подозреваемых: список возглавлял Капоне, далее следовал Торрио. Однако Торрио заявил, что был дружен с О’Бэнионом – чего стоил цветочный заказ на $10 000! «Если вы узнаете что-нибудь об убийстве, поде́литесь информацией?» – спросил Шумейкер Вайса и получил откровенный ответ: «Честно говоря, нет».

Только заявление Луи Aльтери выглядело странным на общем фоне: «Если бы я знал, кто убил Дини, пристрелил бы еще до восхода солнца. И сделал бы это с улыбкой». Подобная бравада спутала мэру Деверу все карты. Мэр призвал полицию стрелять в любого, кто сопротивлялся аресту или допросу, нещадно сажать гангстеров за решетку или хотя бы выгонять из города.

Кардинал Манделейн[94], как обычно, запретил траурную мессу и похороны О’Бэниона на освященной земле: «Человек, который отказывался от служения Церкви в жизни, не должен ожидать что-либо от нее после смерти».

Запрет не мог отменить шикарных похорон на Норд-Сайде, организованных 14 ноября – на следующий день после феерии Майка Мерло: гора цветов (в том числе и корзина из роз с карточкой Аль Браун), бронзовый гроб с матовым отливом за $10 000, доставленный специальным грузовым вагоном из Филадельфии, двухмильный кортеж и новый участок кладбища Всемилостивой Богородицы Кармель говорили сами за себя.

Улицы были забиты зеваками до такой степени, что можно было продавать за доллар места на пожарных лестницах. Бандиты гордились устроенной церемонией. Через пять месяцев Виола О’Бэнион перезахоронила останки мужа на освященном участке кладбища рядом с мавзолеем, в котором покоились останки трех высокопоставленных религиозных деятелей. Возмущенный капитан полиции не выдержал: «Только посмотрите! В восьмидесяти футах от епископа!»

Как и ожидалось, полицейское расследование зашло в тупик. Главный полицейский Чикаго Коллинз сказал: «Если нам случайно не повезет, убийц никогда не поймают». Единственный свидетель – работник из магазина – заявил, что никогда не сможет опознать убийц, даже если снова увидит. Полиция пыталась что-то делать, но, как сказал главный детектив города Хьюз: «У нас была тысяча и одна улика, но все оказались бесполезными. Чем больше мы бегали с этим делом, тем больше убеждались, что просто тратим время». Фрэнки Йеля арестовали с револьвером в кармане.

Начальник полиции Коллинз получил сообщение, что Йель, главный подозреваемый в убийстве Колозимо четырьмя годами ранее, причастен к убийству. Полиция схватила его на станции La Salle Street за несколько минут до отправления поезда в Нью-Йорк.

Возмущению Йеля не было предела: у него было разрешение на ношение оружия, подписанное нью-йоркским судьей. Он приехал в Чикаго на похороны Мерло и остался на несколько дней, повидаться со старыми друзьями. Во время убийства Йель обедал с одним из них в ресторане Palmer House, что может подтвердить официант (Ник Делассандро вспомнил даже, что они ели и пили).

Следующим поездом Йель отправился домой.

Эдди Танкл, чемпион в легком весе, обладал таким сильным ударом, что однажды убил соперника на ринге. Затем Эдди стал владельцем салуна Hawthorn Park Cafе, на углу 48-й и Огден-авеню, и решил бросить вызов пивному синдикату.

Презирая Торрио и Капоне, он принимал поставки О’Доннелла. В 1923 году, под давлением мэра Девера, поставки сократились, О’Доннеллы начали распространять разбавленное пиво, и Танкл заявил, что будет покупать пиво где захочет.

Синдикат предложил Танклу работать вместе или убираться из города. В ответ он рассмеялся. О’Бэниона похоронили, и пришло время разобраться с жалким недоноском, который мог вселить бунтарские настроения в окружающих.

Младший брат Клондайка О’Доннелла, Майлс, и лучший боевик, Джим Доэрти, около 6 утра пришли в салун Танкла и начали пить. Из-за чека на $5 и 50 центов завязалась перебранка, Майлс ударил официанта Мартина Симета револьвером. В ответ Танкл выхватил свой. Когда перестрелка закончилась, Майлс и Доэрти сбежали, оставив бармена Лео Климаса умирать, а Эдди Танкл скончался на месте. Следующей весной, когда эта история была искажена до неузнаваемости, а свидетели исчезли, присяжным хватило девяти минут, чтобы признать Майлса О’Доннелла и Джима Доэрти невиновными; судья предупредил, что отменит любой другой вердикт.

Коллегия присяжных при коронере объявила, что в деле убийства О’Бэниона назвать имена убийц невозможно. Присяжные жаловались, что столкнулись «со многими противоречивыми показаниями», а «некоторые из свидетелей явно скрывали правду, в то время как другие отказывались делать какие-либо заявления или не были найдены».

Оставшиеся в живых люди О’Бэниона сильно в этом сомневались.

Глава 11

Уход Торрио

В декабре 1924 года, в рамках безуспешных попыток разобраться с убийством О’Бэниона, полиция наконец закрыла Four Deuces, хотя клуб функционировал только как офис.

В ответ Капоне открыл еще два. Один располагался в восточной части Сауз-Мичиган, 2146. За табличкой с надписью «А. Браун, Доктор медицины» посетители обнаруживали комнату ожидания преуспевающего врача. Заднюю стену помещения занимали полки со спиртными напитками, удовлетворявшие вкусу самого взыскательного клиента.

Джек Гузик контролировал бухгалтерию, списки основных клиентов, подробности поставок своих производителей крепкого алкоголя и пива, прибыли от борделей и казино. Также он вел графики выплат взяток политикам и полицейским.

Торрио отсутствовал в городе, когда Капоне открывал новый офис. Газеты писали, что его не видели после похорон О’Бэниона до второй недели января 1925 года. По слухам, Торрио с женой и друзьями видели в Хот-Спрингс, Новом Орлеане, Сент-Питерсберге, Багамах и в Гаване. Эти разрозненные, скудные сведения позже дали почву для создания необычной эпопеи: «побег, состоявшийся за несколько часов».

Возможно, Торрио и Анна действительно совершили такую поездку, но его действительно преследовали. Торрио считал себя неуязвимым, даже после нападения на Капоне.

Ранним утром, 12 января 1925 года, седан с зашторенными стеклами и без номерных знаков перекрыл дорогу машине Капоне, заставив остановиться. Из переднего и заднего окон последовал ряд выстрелов из револьверов и дробовиков. Капоне тогда в машине просто не было. Удивительно, но двое из троих не пострадали. Водитель Капоне, Сильвестр Бартон, получил пулю в спину, прежде чем упал ниже линии огня, а находящиеся на заднем сиденье благополучно бросились на пол кузова еще до начала стрельбы.

Позже говорили, что Капоне за несколько минут до стрельбы вышел осмотреть ресторан, но это кажется маловероятным – было слишком рано.

Нападение настолько потрясло Капоне, что он немедленно заказал автомобиль с бронированным кузовом и пуленепробиваемыми стеклами. Если обычный седан Cadillac весил две тонны и стоил $7000, передвижная крепость Капоне весила семь тонн и стоила не менее $20 000. Это был первый из броневиков, которыми владел Капоне.

Торрио признал себя виновным в обвинениях по делу пивоварни Sieben 17 января 1925 года.

Федеральный судья Адам К. Клифф назначил ему смехотворный штраф в $5000 долларов и девять месяцев в тюрьме округа Дю Пейдж, к западу от округа Кук. Не так давно за попытку запустить стандартный пивоваренный завод Терри Драггэн и Фрэнк Лейк получили такие же сроки, причем половину времени гуляли за пределами тюрьмы. Тюрьмой управлял верный старый друг Торрио, шериф Питер Хоффман, поэтому Торрио мог ожидать аналогичного понимания в Дю Пейдж.

Двое полицейских, якобы охранявших Sieben, получили по три месяца заключения; Нику Джаффра, руководителю погрузки, дали полгода. Эдвард О’Доннелл (политик, а не Спайк), владеющий частью акций Sieben, заработал восемь месяцев: бывший мэр Ист-Чикаго не был непосредственно причастен к бизнесу. Судья Клифф оштрафовал шесть водителей грузовиков на $500, еще двадцать два ответчика были отпущены с миром. Торрио дали десятидневную отсрочку исполнения приговора на урегулирование дел.

20 января Торрио отпраздновал сорок третий день рождения – через три дня после того, как Капоне исполнилось двадцать шесть лет.

В субботу, 24 января 1925 года, у Торрио были дела в центре города, в том числе встреча с Майклом Кенной. Из-за реорганизации в каждом районе осталось только по одному олдермену, однако Хинки Динк все еще правил в качестве председателя комитета Первого административного района. Джон Кофлин также сохранил должность: отцы города помнили, что Банька щедро финансирует городской City Hall.

Торрио, Анна и ее брат, Том Джейкобс, выехали примерно в одиннадцать часов утра, что было очень удобно. Машина Торрио находилась на ремонте, и он не вызвал постоянного водителя. Джек Гузик, уехавший в Новый Орлеан по делам, отдал Торрио Lincoln вместе с шофером, Робертом Бартоном, невысоким темноволосым мужчиной по кличке Бобби.

Пока Торрио занимался делами, Анна ходила по магазинам. Они встретились, чтобы вернуться в квартиру на Сауз-Клайд-авеню, 7011. Тома Джейкобса с ними не было.

В четыре часа дня начало темнеть. Уолтер Хильдебрандт рассчитывал отдохнуть субботним вечером, потому что почти закончил развозить груз для прачечной Oriental Laundry Company. Оставалась одна посылка на улице Клайд.

Семнадцатилетний сын дворника Питер Виссерт из Сауз-Клайд авеню, 6954, сидел на вершине лестницы (дом располагался по диагонали от дома Торрио).

Миссис Джейн Патнэм проживала в доме 7016 – напротив дома Торрио. Во второй половине дня Джейн выглянула в окно: внимание привлек роскошный черный блестящий Lincoln. На этой узкой улице, предназначенной исключительно для людей среднего класса, нечасто можно было увидеть личного шофера в коричневой ливрее! Машина остановилась около дома 7011. Прежде чем шофер вышел, чтобы открыть заднюю дверь, с другой стороны из автомобиля вышел мужчина в синем пальто. Ба! Да это же мистер Лэнгли![95] Он помог жене (у нее было много пакетов). Как и другие, живущие в этом квартале, миссис Патнэм приветливо кивала ему при встрече. По мнению всех соседей, Торрио был успешным брокером на Ла Сейл Стрит.

За углом, на 70-й улице, на протяжении часа стоял серый Cadillac с работающим двигателем, припаркованный так, чтобы с водительского сиденья была видна квартира Торрио.

Анна Торрио, в сером пальто с поднятым лисьим воротником, несмотря на плюсовую температуру, не дожидаясь мужа, поспешила вперед. Перед дверями она обернулась, чтобы открыть дверь спиной. Анна увидела, что Бобби Бартон держит пакеты, а муж отходит от машины с покупками. Но кроме этого Анна увидела людей, выходящих из Cadillac.

Винсент Друччи остался за рулем, Хейми Вайс вышел с дробовиком, а Джордж Моран обежал Lincoln, держа в руке револьвер калибра 45. Они совершили ошибку, открыв стрельбу по тяжелому кузову машины, вместо того чтобы вести прицельный огонь.

Одна пуля попала в ногу Бартона, чуть ниже колена. Торрио, бросив пакеты, бросился к дому. Сделав с полдюжины шагов, попал на линию огня, чего как раз не хватало боевикам. Моран попал в правую руку Торрио, заставив развернуться на месте. Отступая назад, Торрио попытался выхватить оружие, но теперь его поймал Вайс. Торрио был ранен в челюсть, легкие, пах, ноги и живот. Моран попытался сделать контрольный выстрел в голову, но у него закончились патроны. Анна стояла в ужасе.

В это время Вальтер Хильдебрандт повернул фургон на Клайд, и Друччи подал сигнал уносить ноги. Морану казалось, все дальнейшие действия излишни: в теле Торрио виднелись рваные дыры, нижняя часть лица и шея представляли сплошное месиво. Моран не стал перезаряжать оружие и побежал за Вайсом обратно в машину. К чести Вальтера Хильдебрандта, он кинулся следом, успев заметить, что у Cadillac не было номерных знаков.

Бобби Бартон сел в Lincoln и уехал.

Анна Торрио подбежала к мужу и потащила за плечи, чтобы укрыться в вестибюле.

Наблюдавшая из окна напротив миссис Патнэм позвонила в полицию. «Скорая помощь» доставила Торрио в больницу Джексон-Парк.

Томас Дж. Конли, дежурный сержант, прибывший на место преступления, заметил пробитый пулями Lincoln, делающий странные повороты, и отправился следом, пока машина не остановилась у аптеки, расположенной в одном квартале на юг и трех на восток от дома Торрио. Ковыляющий водитель отправился звонить Капоне.

Обезумевший Капоне ворвался в больницу: «Их поймали, Джонни?» Выяснив, что произошло, Капоне зарыдал, повторяя: «Это сделала банда! Это сделала банда!» И, обращаясь к помощнику прокурора штата Джону Сбарбаро, добавил: «Я смогу рассказать больше, когда он поправится».

Жизнь Торрио висела на волоске, раны выглядели смертельными. Торрио грозила еще одна опасность.

Сицилийцы были уверены: пули, вываренные в луковом настое и натертые чесноком, непременно вызовут некроз тканей, если их сразу не извлечь. В то время господствовало заблуждение, что чеснок, смешанный с порохом, обязательно ведет к гангрене. Современная медицина утверждает – это сущий вздор: чеснок способствует развитию инфекции не больше, чем другие посторонние вещества. Но в середине двадцатых годов лечащие врачи Торрио, Оменс и Бирн, не отрицали такой возможности. Торрио умолял прижечь раны – такое лечение гангрены считалось лучшим.

Гангстеры держали рот на замке. Капоне понятия не имел, кто это сделал, – возможно, люди, расстрелявшие его машину двенадцать дней назад. Трудно сказать. Он добавил: «Нет оснований предполагать, что Джонни Торрио расстреляли друзья Диона О’Бэниона. Они были хорошими друзьями».

Торрио отказался назвать убийц: «Конечно, я знаю, кто они, – сказал Джон репортеру, лежа в постели, – но больше ничего не скажу». Когда с вопросами обратились к Анне, она ответила: «Какой смысл рассказывать полиции?»

Молодой Питер Виссерт рассказал все, что видел. На предъявленных фотографиях без колебаний опознал Джорджа Морана. Позже еще два раза выбрал Морана на опознаниях.

«Нет, – заявила Анна Торрио, когда полиция привела Морана в больницу, – этого человека там не было». Как и муж, она заявила, что не сможет опознать нападавших. Невзирая на это, полиция притащила Морана к постели Торрио, вместе с Вайсом, Друччи и многими другими. Врачи протестовали, утверждая, что такое постоянное нарушение режима мешает восстановлению пациента, а Торрио твердо заявил: «Не нужно сюда никого приводить, я все равно не буду заниматься рэпом» (в то время слово «рэп» на сленге подразумевало опознание, а «бам рэп» – злобную ложную идентификацию).

Полицейские арестовали Капоне, допрашивали в течение ночи и отпустили восвояси. В ночь допроса к больнице подкатили три машины. Один из мужчин вошел вовнутрь и заявил старшей ночной медсестре Дороти Бек, что хочет повидать своего приятеля Джона Торрио. Дороти популярно объяснила ночному визитеру, что сейчас не время посещений, и госпожа Торрио категорически запретила свидания, за исключением членов семьи и ближайших друзей. Мужчина продолжал настаивать, пока Бек не добавила, что в палате Торрио дежурят двое полицейских. На следующий день Капоне услышал о попытке визита и приехал в клинику. «Пока я здесь, – сказал он, – Торрио никто не потревожит». Для Торрио выделили три палаты: посередине находился он, Анна расположилась справа, Капоне – слева. Двое полицейских в форме охраняли двери, еще двое дежурили на лестничной клетке, другие были расставлены в коридорах и следили за входом.

В первые дни врачи пребывали в отчаянии: у Торрио началась лихорадка, пульс прыгал, в рану на шее все-таки попала инфекция. Тем не менее на пятый день врачи сообщили, что началось улучшение, а на следующий употребили слово «поправляется». Девятого февраля, всего через три недели после стрельбы, Капоне контрабандировал Торрио по пожарной лестнице и увез в закрытом седане.

Торрио ожидал срок заключения. Адвокат организовал перевод из тюрьмы Дю Пэйдж в крошечном сельском Уитоне в тюрьму округа Лэйк в Уокигане. Тюрьма находилась примерно в тридцати милях севернее, где не до конца оправившийся заключенный мог получить качественное лечение. Хотя суд назначил вступление приговора в силу на 27 февраля, Торрио счел разумным оказаться в безопасном окружении стен и решеток как можно скорее.

Муниципальный судья освободил Морана под залог $5000, несмотря на возмущение полиции и прокуроров. Учитывая категорический отказ Торрио опознавать его или кого-нибудь еще, единственное опознание Питером Виссертом (ни соседка, ни водитель прачечного фургона не видели лиц, а Моран был единственным, кого видел Виссерт), адвокат даже не понадобился.

Хотя тюрьма округа Лейк выглядела как темница (толстые стены, с огромным сводом), она явила Торрио настоящий уютный домашний очаг.

Торрио выделили необычайно просторную камеру, которая могла похвастаться чудесной проточной водой, медной кроватью, ковровым покрытием, легкими креслами, книжным шкафом, комодом, проигрывателем и – настоящей редкостью в тюрьме – радио. Начальник тюрьмы Альстром позволил Торрио экранировать оконные проемы пуленепробиваемой сеткой с внутренней светомаскировкой, что защищало от снайперов в темное время суток. Он разрешил Торрио нанять помощников шерифа в качестве личных охранников. Анна приходила к Торрио на обеды в шерифском доме, где Торрио также завтракал и ужинал, пара проводила время в креслах-качалках на крыльце. Разумеется, Торрио оставался наедине с коллегами извне, когда им нужно было посовещаться.

В марте Торрио вызвал Капоне и адвокатов.

Торрио решил выйти. Было ясно, что синдикат вот-вот развалится. Весь преступный мир Чикаго (не только последователи О’Бэниона) стремился выпотрошить его. По мере ухудшения ситуации Торрио все больше убеждался: всякое мирное деловое сотрудничество придется устанавливать и поддерживать оружием, а не дипломатией. Он был слишком стар для этого.

Торрио передал дело Капоне. Его срок подошел к концу, он уехал из Чикаго, возможно, в Италию. Капоне переводил ему часть доходов (по одной из версий, 25 % в течение десяти лет). Торрио всегда был открыт Капоне для консультаций.

Позже разные аналитики заверяли мир, что Торрио «мог бы все вынести, но не захотел». Безусловно, его потрясли и полученные травмы, и страдания Анны. Никогда в жизни Торрио не проявлял трусости. Скорее, он как человек, который всегда стремился избегать проблем, видел, что происходит и что будет дальше.

Теперь его преемником должен был стать Капоне.

Глава 12

Капоне против сицилийцев

Торрио предвидел волну убийств в бандах Чикаго. В течение действия сухого закона их число превысило семь сотен. Даже в 1922 году, наиболее мирном для синдиката, один наблюдатель насчитал тридцать семь. Во время наступления Спайка О’Доннелла, в 1923 году, количество убийств возросло до пятидесяти семи. При кажущейся гармонии 1924 года – шестнадцать, но в 1925 году – сорок шесть. Дальше наступил неуклонный рост: уже в следующем году было совершено семьдесят шесть убийств.

Хотя действия Торрио дали немало предпосылок для этого роста, главная причина заключалась не в них. Убийства вредили бизнесу, кто бы их ни инициировал и какой бы убедительной ни была причина.

Устранение соперника могло расширить или защитить территорию, но не приносило ни цента. Напротив, когда влиятельность жертв или их количество приводили к облавам, убийства приносили значительные убытки.

Торрио понимал: тенденции обозначены, и дальше будет только хуже. Особенно тяжело было понимать, что вскоре придется устранить самых сильных союзников.

Успех не изменил банду братьев Джанна, только расширил территорию. Хотя они были настоящими властителями Маленькой Италии, вступление в силу сухого закона обозначило их истинное ничтожество: Джеймса и Анджело впервые арестовали в 1920 году за мелкие нарушения; Анджело – за хранение одного галлона алкоголя. Братья Джанна даже в мелочах проявляли характерную, только им присущую грубость. В начале 1921 года Майка арестовали за автоугон, когда два бедных неграмотных кредитора попросили машину в качестве залога.

Анджело, самый грубый из Джанна гордился, что за один год получил два обвинения в убийстве. Первое – убийство Пола Лэмриола (активного сторонника Джона Пауэрса во время выборов 1921 года, по заказу Энтони Д’Андреа), второе – убийство Пола Нотти, узнавшего преступника. Он избежал смертной казни потому, что защита доказала: Нотти находился под воздействием болеутоляющего опиата и его разум был замутнен. Это случилось в июне 1922 года.

В августе два мерзавца обратились к Анджело за помощью. Они отвезли пятнадцатилетнюю Женевьеву Корт в Милуоки, где «грубо с ней обошлись» – так нужно было говорить во время допроса в рамках федерального разбирательства по закону Манна.

За день до суда Анджело остановил Женевьеву на улице и сказал, что убьет ее и мать, если девушка даст показания против его приятелей. После того как обвинение было снято, Женевьева заявила, что подверглась запугиванию. В результате в следующем ноябре Анджело отправился в тюрьму Форт-Ливенуорт на один год и один день.

Это едва задело его чувство собственного достоинства. Федералы снова посадили Анджело, на этот раз за успешно организованное производство алкоголя. Остальные члены семьи не меньше Анджело кичились грандиозным успехом перегонного бизнеса. Хотя братьев ненавидели и боялись, они сумели купить уважение.

Джанна быстро поднялись на общем фоне за счет поддержки со стороны политического покровителя Джозефа Эспозито, известного как Алмазный Джо.

К концу 1924 года вся окружная полиция жила на взятки Джанна, поэтому братья почувствовали себя достаточно сильными, чтобы бросить вызов Торрио и Капоне. Они имели влияние на руководство Unione Siciliana, что разочаровало Капоне: ему хотелось, чтобы после смерти Майка Мерло организацию возглавил Энтони Ломбардо. Все уважали прозорливого и спокойного комиссионера, занимающегося торговлей сыром и бутлегерством, имеющего связи в гангстерских кругах. Ломбардо, безусловно, позаботился бы, чтобы никто не смог давить на Торрио и Капоне через Unione. Джанна воспользовались занятостью Капоне после убийства О’Бэниона: пост президента организации спокойно занял Анджело. С этого момента интересы двух банд разошлись.

Незадолго до ранения Торрио Анджело женился на восемнадцатилетней Люсиль Спигноле, симпатичной и яркой девушке из хорошей семьи. Это стало очередным проявлением неуклонно растущего могущества братьев Джанна.

Брат Люсиль, Генри, задумавший махинацию с массовым производством алкоголя, был адвокатом, закончившим Школу права имени Джона Маршалла. Семья Спигнола была недовольна выбором Люсиль, но она по-настоящему любила мужа. Да и никто не мог отказать братьям Джанна.

Приглашения на свадьбу были похожи на рекламу в газетах: «Приходите все».

На свадебном торжестве присутствовало около трех тысяч человек. Свадебный торт высотой в двенадцать футов весил тонну, сверху стояли фигурки новобрачных. На глазури была надпись «Дом, милый дом». Молодожены временно поселились в гостинице Belmont на улице Шеридан, северо-западнее Золотой Косы.

Счастливый брак не смягчил нрав Анджело и не уменьшил жадность братьев, а у Капоне возникли проблемы. После расстрела Торрио северяне не предпринимали никаких шагов, но ситуация оставалась неопределенной. Как Капоне бороться с союзниками, когда вспыхнет пожар, если за их спинами стоят Джанна? Он был должен обезвредить братьев, одновременно не теряя сил и избегая истощения – непременного следствия открытых войн.

В ночь на 10 апреля 1925 года произошло событие, определившее дальнейшую стратегию. Джанна даже не насторожились.

В предыдущий понедельник мэр Девер организовал облаву на «роскошные меблированные номера доктора Брауна» по адресу Сауз-Мичиган, 2146. Опереция была настолько засекречена, что планы остались неизвестными шпионам Капоне, а лидер рейда, детектив-сержант Эдвард Бирмингем, отказался от $5000, предложенных Джеком Гузиком зa информацию.

Участники облавы изъяли все записи заведения, но полицейское руководство и молодой помощник прокурора штата Билл МакСвиггин решили, что незаконно публиковать имена клиентов или данные о бизнесе. В четверг муниципальный судья Ховард Хейс обязал конфисковать списки, но адвокаты Капоне заявили, что они изъяты без предъявления ордера, следовательно – неконституционно. Федеральный прокурор Эдвин А. Олсон немедленно сообщил судье Хейсу, что правительство хочет изучить все материалы, поэтому, в случае необходимости, списки будут конфискованы по федеральному ордеру.

На следующий день, не сообщив ничего федералам, судья Хейс тихо провел слушание дела на местном уровне. Услышав об этом, Олсон взорвался, публично назвав действия Хейса по меньшей мере «особенными», а прокурор штата отказался согласиться с мнением муниципального судьи.

Вечером полицейские заметили Капоне в машине на Рузвельт-Роуд. Он не совершал никаких противоправных действий, но, поскольку мэр Девер и шеф Коллинз требовали оперативных действий, Капоне и спутников задержали на основании того, что в машине нашли два револьвера. Одним из спутников Капоне был Джон Скализ – на нем лежала половина всех убийств по заказам Джанна. Капоне вел с ним законный бизнес, поэтому у братьев не возникало подозрений. Капоне уже тогда прикармливал лучших убийц Джанна.

Утром 25 мая 1925 года Анджело Джанна сел в родстер ценой $6000 долларов, имея $11 000 в кармане с намерением купить дом в Оук-парке – пригороде, где жил Эрнест Хемингуэй. Анджело проехал небольшой участок улицы Огден, когда его попытался подрезать закрытый седан, в котором было четыре человека.

Раздались выстрелы, и Анджело, нажав на педаль газа, выхватил из поясной кобуры один из двух револьверов, с которыми никогда не расставался, и принялся отстреливаться через окно на скорости более шестидесяти миль в час.

Более мощный седан догнал родстер. Анджело, с оглушительным визгом шин, повернул под острым углом на улицу, пересекающуюся с улицей Огден. Он не справился с управлением и врезался в фонарный столб недалеко от улицы Хадсон.

Анджело сидел, ошеломленный ударом, рядом на сиденье лежал полностью разряженный револьвер. Из подъехавшего седана снова прозвучали выстрелы. Одна из пуль попала Анджело в позвоночник. Его нашли в полубессознательном состоянии, держащего в руке второй револьвер.

Он прожил еще достаточно долго – по крайней мере, чтобы пожать плечами, когда детектив в больнице спросил, кто это сделал, и назвать примчавшуюся Люсиль возлюбленной. Анджело умер до прихода брата Сэма, жаждущего выяснить личности стрелявших.

Не ссылаясь на источники, полиция заявила, что трое из замеченных в седане, были Хейми Вайс, Джордж Моран и Винсент Друччи. Однако, полиция только предположила, что северяне убили Анджело в отместку за смерть О’Бэниона. На самом деле убийцы, вероятнее всего, работали на Капоне.

Братья Джанна поверили полицейской версии. Они с грандиозным размахом проводили Анджело в последний путь в гробу, который был на $1000 дороже, чем гроб О’Бэниона. Похоронная процессия парализовала движение транспорта. Она двигалась до неосвященной части кладбища Всемилостивой Богородицы Кармель. Главным элементом был обвешенный крепом родстер Анджело, продырявленный множеством пуль. Газета Tribune назвала похороны «красноречивой метафорой жизни города».

Следующим шагом стало объявление войны северянам.

Ранним субботним утром 13 июня 1925 года, через восемнадцать дней после смерти Анджело, пять членов банды Джанна, в том числе брат Майк, а также Скализ и Ансельми затаились в переулке рядом с улицами Сэнгамон и Конгресс, недалеко от северной границы Маленькой Италии. Они устроили засаду на бандитов из North Side. Когда Джордж Моран и Винсент Друччи медленно проезжали мимо, восточнее, по улице Конгресс, стрелки братьев Джанна расстреляли их Hupmobile из автоматов.