Остраконы

Но вот – передержали. Или просто прошло какое-то время. Времени свойственно проходить. И мужчина изумленно глядит на объект, являвший причину его вчерашнего безумия, и не может понять – что это было? Вот тут рыбак, чувствуя, что рыба уходит, делает движение вслед. Нет, никто ни за кем не бросается – достаточно неожиданного телефонного звонка или даже просто особенного взгляда. Ваши варианты? Некоторые разворачиваются и летят навстречу очертя голову – вдруг болезнь ещё не совсем прошла? Да нет, прошла окончательно и рецидивов не будет. Возвращаться на место, где вчера полыхал костер страсти, пытаться раздуть остывшие головешки – бессмысленно. И не верьте переменам, в ней якобы произошедшим, – это сработал инстинкт собственника: добыча уходит! А как было приятно водить на леске!

Есть мужчины самолюбивые и мстительные – они попытаются оттоптаться на предмете вчерашнего своего обожания за все унижения, ими испытанные. Не стоит этого делать. Это непродуктивно и просто некрасиво. Постарайтесь остаться друзьями – вам сейчас лучше, чем ей. Потому что теперь она нет-нет да и подумает – а не дура ли была?

А вы – вы вновь совершенно здоровы. И в грядущей жизни вам предстоит пережить это состояние ещё несколько раз, вы уж мне поверьте.

Ведь вы так молоды!

Сказки

Воля (сказка)

Время совсем остановилось. Потому что нечем было мерить его движение. Ложку, которой он делал отметины на стене, считая дни, давно отобрали, а окна в его камере не было. Периодически (он подозревал – дважды в сутки) дверь открывалась, молчаливый охранник приносил миску с бурдой и воду, но ночь и день вполне могли поменяться местами. Иногда заходил начальник тюрьмы – человек с серым лицом и обвислыми усами, и, глядя в сторону, заученно бубнил, что если услышит, где спрятано золото, то лично обещает немедленно отпустить его на волю. Ответа он, похоже не ждал – договаривал фразу, тут же уходил и долго гремел ключами за дверью. Оставалось бродить по камере (четыре шага вдоль стены, пять – по диагонали) или лежать, скрючившись, на узкой лавке. Время от времени он засыпал, но сны тоже давно прекратились, и он пришел к выводу, что сон – это кривое зеркало реальности: откуда взяться снам, если в реальности ничего не происходит?

Единственным его развлечением были беседы со старой тюремной мышью. Её, вернее его, звали Никанор, он был образован, воспитан и обладал приятным баритоном. Никанор возникал неизвестно откуда прямо посреди камеры, и они могли говорить часами. Он любил рассказы Никанора про волю – этот проныра знал все щели и дыры в стенах тюрьмы и шастал туда-сюда беспрепятственно. Особенно интересно это было потому, что настоящих воспоминаний о воле в голове уже не осталось – они выцвели и осыпались. Причиной тому была все та же невозможность считать время, эти ступеньки лестницы жизни: без ступенек остаются одни перила – и что с ними делать? А там, на воле, по словам Никанора, время текло горделиво и спокойно, дни сменялись ночами, зимы – вёснами, солнце и луна поочередно плыли по небосводу, трава то зеленела, то желтела, и землю покрывал снег. Слушать про это можно было бесконечно.

Однажды он заметил, что жизнь в его теле стала убывать, истончаться. Она как будто вытекала из него невидимым ручейком, и он довольно равнодушно подумал, что скоро она вытечет вся, и тогда от него останется в камере тонкая пустая шкурка. Когда он рассказал о своих ощущениях Никанору, тот заметил, что если такое произойдет, все знания по поводу того, где там и что припрятано, станут для него совершенно бесполезны. Как, собственно, и то, что припрятано. Как и всё остальное.

Слова Никанора показались ему разумными, поэтому когда в следующий раз начальник тюрьмы пришёл в камеру и завёл свою привычную песню, он, не дав ему закончить, спокойным и ровным голосом рассказал всё. Рассказал и удивился – всё уложилось в семь слов. Из-за семи слов он провел в камере всю жизнь.

Начальник быстро совладал с собой, выскочил за дверь и тут же вернулся с листом бумаги и чернильницей. Пришлось написать эти семь слов на бумаге и поставить свою подпись. Начальник тюрьмы упорхнул, прижимая лист к груди, а потом дверь снова открылась, и надзиратель повел его по длинному коридору, потом через ещё одну дверь по другому коридору, а потом распахнулась ещё одна дверь – и за ней была воля.

Воля имела прямоугольную форму и была такая большая, что дальняя её стена с вышками выглядела маленьким заборчиком. Над головой его простиралось бескрайнее влажное небо, по нему бежали серые живые облака. Под ногами прямо из земли росла редкая невысокая трава. Набежал ветерок, и он почувствовал его детское дыхание. Сверху спикировали две ласточки, и одна чуть не задела его острым крылом. Он упал на колени, и слёзы счастья хлынули из его глаз.

Зимняя сказка

Зима опять наступила неожиданно. Вообще, в стране отлично знали, когда у них наступает зима – это бывало раз в год, обычно в середине ноября, но традиция жила и даже приобрела характер национальной игры – считать, что зима наступает неожиданно. Вот и сегодня диктор в телевизоре возбужденно вещал: «Зима в этом году наступила неожиданно, и город украсили многокилометровые пробки».

Многокилометровые пробки совершенно не интересовали молодого зайца Тимофея – он сидел в лесу под ветвями старой ели и напряжённо думал. Ещё вчера он радостно носился по полям и опушкам и его серая шкурка отлично сливалась с осенним ландшафтом – пожухлой травой, тёмными опавшими листьями. А сегодня всё пространство до горизонта покрывал белый-белый и чистый-чистый снег. Тимофей, потомственный заяц-беляк. (Для справки: заяц-беляк вовсе не участник белого движения, точно так же, как заяц-русак – не обязательно этнический русский. Просто заяц-беляк зимой меняет свой окрас на белый. Так заведено.) Так вот, Тимофей обязан был ещё пару дней назад сменить свою шубку на белую. Загодя. Всю свою жизнь – два или три года – он именно так и поступал. А тут… Забегался, завертелся… И вообще, всеобщее разгильдяйство и неумение строить долгосрочные планы пагубно сказываются на молодой неокрепшей личности… Да и снег тоже хорош – взял и выпал! И что теперь делать? Так думал заяц Тимофей, сидя в лесу под елью. Прятаться под навесом из еловых лап ещё было можно, а вот выйти в сером прикиде на белый простор уже никак не получалось: ты тут же становился отличной мишенью для охотников и сильным раздражающим фактором для всяких лесных ребят, любящих зайчатину.

Но долго сидеть под ёлкой тоже никак не получалось – особенно если это молодой заяц-беляк, даже если он не успел переодеться. Молодые зайцы вообще очень непоседливы. Что же теперь, весны тут ждать? Не прошло и часа, как Тимофей выполз из своего укрытия, огляделся и осторожно двинулся в сторону опушки. Вокруг стояла тишина, которая бывает только в день первого снега, и Тимофей быстро успокоился. У зайцев вообще всё происходит быстро.

– Эй, косой! Совсем страх потерял? Тебя чего, давно не ели? Стоять-бояться!

Ну вот, приехали. Сзади не спеша приближалась лиса Анжела – существо ехидное, нервно-неуравновешенное и потому небезопасное. Бежать было поздно.

– Ничего я не потерял! – крикнул Тимофей и на всякий случай тихонько добавил:

– Здравствуй, Анжела.

– Здравствуй-здравствуй, – Анжела неторопливо обошла замершего Тимофея и уселась прямо перед ним. – Ну и что это мы такие демисезонные? Сентябрь на дворе?

– Ничего мы не демисезонные! – прокричал Тимофей, зажмурившись. – Это… Это такой тренд!

Если честно, Тимофей сам не очень понял, что он сказал. И вряд ли смог бы объяснить значение слова «тренд». Слово это он видел однажды на обложке журнала мод – она валялась на обочине шоссе, а Тимофей был очень любознательным зайцем и при возможности читал всё, что читалось.

– Тренд, говоришь? Зимний? – произнесла лиса и задумчиво оглядела свой огненно-рыжий хвост.

– Тренд! Не сойти мне с этого места! – отважно ответил Тимофей, не сходя с этого места. Терять было уже нечего.

– Ах, какие мы продвинутые! – пропела Анжела, но в голосе её слышны были нотки неуверенности. – Чем докажешь, Кавалли?

Тимофею очень хотелось ткнуть пресловутой мятой журнальной обложкой прямо в наглую рыжую морду, а только не было у него никакой обложки – её давно унёс ветер, да и нарисованное на ней выглядело совсем не серым – наоборот, что-то весьма пёстрое, весёленькое. Спасение пришло неожиданно.

– Да вон, посмотри! – шёпотом воскликнул Тимофей и кивнул в сторону опушки. По опушке важно шествовал волк Арнольд. Роскошная его шуба играла на солнце всеми оттенками благородной серой гаммы. Анжела застыла – похоже, она лишилась дара речи.

– Ну что? Может, у него пойдешь, спросишь? – обнаглел Тимофей. (Зайцы быстро наглеют.) – Совсем ты от жизни отстала, рыжая!

Анжела смерила Тимофея долгим и каким-то новым взглядом, развернулась и молча исчезла в чаще. Она пошла писать письмо двоюродной сестре Зинаиде – та была чернобуркой и жила в государственном питомнике – нету ли у них чего серенького? Волк Арнольд был слишком увлечён своими мыслями – он решал в уме шахматную задачу, – поэтому никого и ничего не заметил. А заяц Тимофей вернулся под ёлку, перевел дух и теперь думал – переодеваться в белое или с его легкой руки новый тренд уже шагает по планете?

Вилка Зина

Зинаида была очень хорошо воспитанной потомственной вилкой. И мама, и бабушка её были вилками и всю свою жизнь безукоризненно выполняли свою работу. И Зина всегда строго следила за тем, чтобы она была хорошо вымыта, блестела и при сервировке стола располагалась именно на том месте, которое ей было отведено правилами. Нерадивых официантов, путающих эти правила, Зина не переносила. Впрочем, нерадивых официантов в ресторане, где работала Зина, не водилось – это был очень хороший старый ресторан, гордящийся своими традициями.

Каждый день задолго до прихода гостей Зину вместе с другими столовыми приборами тщательно протирали и раскладывали на свежей хрустящей скатерти стола в строгом порядке – это был любимый Зинин момент: ей казалось, что начищенные приборы выстраиваются, как солдаты на плацу, и сейчас начнётся парад.

А что вы думаете! В центре – торжественная белая тарелка, на другой тарелке – побольше, справа – салатный нож, потом ложка для супа, потом нож для рыбы, потом нож для мяса, слева – салатная вилка, потом рыбная вилка, потом она, Зина, – у самой тарелки! А сверху ещё ложечка и вилочка для десертов и фруктовый ножик! А сверкающие, тончайшего стекла бокалы? Для воды, для белого вина, для красного? А салфетка, наконец, – накрахмаленная, горящая белизной салфетка, схваченная в талии широким серебряным кольцом? Зина наслаждалась каждым мгновением этого праздника.

Когда Зиной ели, она этого, честно сказать, не любила. Во-первых, это не больно-то приятно – когда тобой едят. Во-вторых, идеальный порядок построения на столе быстро нарушался, гости веселели и часто хватали совсем не тот прибор, который полагался к блюду. Хотя, казалось бы, как можно перепутать? Бери по очереди с краю – и не ошибешься. Так что когда до Зины доходила очередь и ей ели, она зажмуривалась и терпела, так как догадывалась, что в понимании людей это и есть её основное предназначение. Потом вечер подходил к концу, гости разбредались, официант Арнольд собирал приборы на специальный поднос и нёс на кухню, где посудомойка Клавдия Ивановна мыла каждую вилку, каждый ножик своими мягкими теплыми руками. Зина любила Клавдию Ивановну – они обе понимали, что такое чистота. Потом приборы вытирали полотенцем, клали на другое полотенце и гасили свет – до завтра.

В этот день всё с самого начала пошло не так. Сперва официант Арнольд, сервируя стол, положил Зину не совсем так, как надо, – ближе к краю стола. Арнольд с утра бывал неточен в движениях, и Зина его за это терпеть не могла. Потом за Зинин стол пришли гости, и это были два немолодых человека. Зине гораздо больше нравилось, когда к ней за стол садились пары – это было так романтично, а Зина в глубине души была неисправимым романтиком. Да-да, такое бывает: снаружи человек строг и чёрств, и главнее всего для него порядок, а внутри – романтик, ничего не поделаешь.

Гости пили виски, вполголоса говорили о делах, и Зина приготовилась скучать. И когда уже подходила её очередь работать – вот-вот должны были подать горячее, – вдруг случилось непоправимое: гость неловко провел локтем по скатерти – и Зина полетела под стол! Она ударилась об пол и зазвенела изо всех сил – я здесь, я здесь! И гость уже принялся было неловко шарить рукой под столом вслепую. Но тут Зина услышала голос подлеца Арнольда: «Ах, не беспокойтесь ради бога, – я сейчас принесу новую!» «Дама придет!» – сказал второй гость, и все трое засмеялись.

А Зина лежала на полу, стиснув зубья, и думала, что вот так теперь она будет лежать и лежать до самой ночи, и никто про неё не вспомнит, и не заметят, и в конце концов выметут вместе с мусором и выбросят на помойку. Конечно, такого случиться не могло – очень трудно вымести вилку вместе с мусором, но ведь приятно иногда пожалеть себя, правда?

«Боже мой, Катерина, это ты? Откуда ты здесь?» – услышала Зина голос одного из гостей. «А я прилетела. Только вчера! Вот уж не ожидала тебя встретить!» – ответил милый женский голос.

Засуетился Арнольд, пододвигая к столу ещё одно кресло, и Зина увидела совсем рядом с собой маленькие лакированные женские туфельки. «Ну как ты живешь? Что тебе налить? Закажешь что-нибудь? Официант! Коля, познакомься, это Катерина!» – Голос гостя было просто не узнать.

А потом прошёл час, и ещё полчаса, и давно ушёл, попрощавшись, Коля, и ресторан опустел, и Арнольд уже несколько раз проходил мимо стола, специально покашливая, а эти двое всё говорили и говорили, и никак не могли наговориться. А вилка Зина лежала под столом. Она лежала и улыбалась. И ей почему-то совсем не было грустно.

Гитара

Гитара не очень хорошо помнила, как она появилась на свет. Сначала из тонкой еловой дощечки вырезали форму её тела с отверстием посередине – это называлось «дека», потом к деке приклеили гнутые деревянные борта – это называлось «обичайка», потом мастер соединил корпус с длинной шеей – шея называлась «гриф», и всё это ещё не было гитарой. Потом в грифе проделали щёлочки и аккуратно вставили в них серебряные поперечинки – это называлось «лады». На головку грифа шурупами прикрутили хитрую машинку с зубчатыми колесиками и красивыми крантиками – это называлось «колки». Потом к корпусу приклеили тёмную планочку с отверстиями – «порожек» – и покрыли корпус прозрачным пахучим лаком. Потом гитара долго висела, подвешенная за гриф, вместе с такими же, как она, и сохла – нет, она и тут ещё не была гитарой. И вот настал день, когда мастер взял её в руки, ловко продел струны в отверстия на порожке, закрутил колки, струны туго натянулись, мастер провёл по ним рукой, и вдруг гитара задрожала и запела в ответ! Это было так прекрасно и так неожиданно! Да, именно в этот момент гитара стала гитарой – отсюда началась её жизнь.

Потом гитара висела на стене в музыкальном магазине. Она была совсем не самая дорогая, поэтому висела в самом низу – верхние ряды занимали сверкающие перламутром надменные красавицы. Гитара не сильно переживала на этот счёт. «И чего они задирают нос, как будто на них по двадцать струн? Струн у нас у всех по шесть, и нечего тут задаваться!» – так она размышляла. И конечно, была права.

Однажды в магазин пришёл мальчик. На вид ему было лет двенадцать. Он был невысокого роста – прилавок доходил ему до подбородка. Мальчик положил подбородок на прилавок и долго смотрел на гитару – она висела прямо напротив. Он стоял и стоял, пока продавец не спросил, что ему нужно. Тогда он молча развернулся и вышел на улицу, и гитара подумала, что она его больше не увидит, но на следующий день мальчик вернулся с папой. Папа повздыхал, покряхтел, полез в карман за бумажником, продавец снял гитару со стены и уложил в картонную коробку. Потом они ехали куда-то втроём, и гитара думала, что вот у неё наконец появился хозяин. Она была рада любому хозяину – ведь до этого у неё вообще никого не было.

Оказалось, что мальчик совсем не умеет играть на гитаре. Но он так хотел научиться, что не выпускал её из рук. Он подходил с ней к зеркалу – ему нравилось, как они смотрятся вдвоем. Он украдкой нюхал её – ему кружил голову запах сухого дерева и лака. Ночью он брал гитару с собой в постель и всегда держал руку у неё на талии. И гитара не могла не ответить на такую любовь. Пальцы у мальчика были тоненькие, непослушные, от жёстких струн на них появились мозоли – мальчик не замечал. Он снова и снова зажимал на грифе три аккорда, которые уже успел выучить. Гитара помогала ему изо всех сил. Как нам помогают гитары? Мы этого не знаем. Мы просто говорим: эта гитара удобная, прямо по руке, а эта – никуда не годится. Так мы говорим.

А через полгода мальчик уже что-то напевал себе под нос и уже не смотрел на гриф перед тем, как поменять аккорд, а ещё через полгода вокруг них уже собиралась компания, и мальчик пел, а гитара играла, и девочки смотрели на них неожиданно задумчивыми глазами. Конечно, смотрели они на мальчика, но гитаре казалось – на них обоих. «Мы – одно целое!» – с гордостью думала она. Так она думала.

Мальчик быстро рос, и гитара становилась всё меньше и меньше – когда каждый день вместе, этого не замечаешь. И вот однажды он прибежал домой возбужденный и счастливый. В руке он держал длинный черный чемодан. Даже не сняв пальто, он раскрыл чемодан, и оттуда ощерилась, сверкая чёрным лаком и хромом, электрогитара. Электрогитара была плоская, с острыми рогами и напоминала то ли космический истребитель, то ли хищную рыбу.

Мальчик осторожно вынул электрогитару из чехла, тихонько побренькал по струнам – сверкающая гадина отвечала ему шёпотом, ничего не было слышно, и гитара даже успела подумать, – надо же, всё в красоту ушло! Но мальчик размотал какой-то провод, воткнул его в тумбочку, стоявшую в углу, на тумбочке загорелась красная лампочка, и вдруг комната наполнилась невероятными, оглушительными звуками! Электрогитара ревела самолётом, пела скрипкой, звенела колоколами! Конечно, звуки издавала не она, а тумбочка с красной лампочкой – она называлась «усилитель», но вид у этой самодовольной дуры был такой, как будто усилитель тут вообще ни при чём. Мальчик не выпускал её из рук несколько дней.

Гитара очень расстроилась. Когда гитару перестают брать в руки, она всегда расстраивается. Нет, мальчик ещё вспоминал про неё, настраивал, рассеянно брал несколько аккордов и ставил в угол. И гитара снова расстраивалась. А потом мальчик со своей электрической подругой стал надолго исчезать из дома, это называлось «гастроли». Что оставалось делать? Считать дни.

Однажды после гастролей у мальчика собрались гости – такое теперь часто случалось. Мальчик был уже совсем не мальчик – мальчиком он оставался только для гитары, пылившейся в углу. Она сильно постарела, лак на её деке пошел мелкими трещинками, время для неё остановилось. Гости, как обычно, пили вино, громко разговаривали.

Гитара не прислушивалась к их разговорам – выпив, гости всегда говорили одновременно, и что-то понять всё равно было невозможно. Вдруг чья-то рука взяла гитару за гриф, вытащила на свет. Незнакомый парень сдул с неё пыль, пощипал расстроенные струны. «Да забирай на здоровье!» – услышала она голос мальчика. А потом она ехала на заднем сиденье в тёмной машине неизвестно к кому неизвестно куда. «Ну и пусть!» – думала гитара. А что она могла ещё думать?

В новом доме гитару повесили на стену – слева и справа от неё висели то ли фотографии, то ли картины в рамах – попробуйте, вися на стене, разглядеть, что там висит справа и слева от вас. Поверьте мне, это совершенно невозможно. Играть на гитаре никто не собирался. Иногда уборщица, наводя порядок в доме, отряхивала её палочкой с пушистыми перьями на конце. Это было щекотно, но не более того. Теперь гитара почти всё время спала – происходящее вокруг ей было неинтересно. Просыпалась она только когда новый хозяин, пробегая мимо, наугад проводил пальцами по её струнам. От этого она всегда вздрагивала, а потом засыпала вновь. Что ей тогда снилось? И сколько прошло лет – двадцать, тридцать? Мы не знаем.

«Да не может быть! Ты шутишь? Это действительно она? Да, смотри-ка, это она…» Гитара с трудом открыла глаза – на неё смотрел её мальчик. Лицо его покрылось морщинами, волосы поседели, но гитара узнала бы его из тысячи седых мужчин. Рядом с ним стояла немолодая красивая женщина и держала за руку – а вот она держала за руку того самого мальчика, который много лет назад увидел гитару в музыкальном магазине. Сзади довольно улыбался хозяин дома.

«Можно?» И гитара почувствовала, как знакомые руки снимают её со стены, осторожно подтягивают колки, как родные пальцы касаются струн.

И она запела в ответ.

Глафира

Глафира была необычной машиной. Нет, она была очень дорогой машиной самой-самой последней модели – обычную машину Глафирой не назовут: всё больше Лены, Зины, Вали. Глафира стояла не где-нибудь на улице, а в главном зале роскошного автомагазина, и видела, как в витрине справа от неё светится и мигает рекламный щит с её, Глафириным, изображением почти в натуральную величину. Глафира ждала своего принца.

Принц Глафире сразу понравился: он без всяких разговоров сел в салон, подвигал туда-сюда кресло, обтянутое кремовой кожей, потрогал руль, зачем-то включил радио, сказал: «Тэ-экс», – вышел и направился в сторону кассы. Он не задавал лишних вопросов менеджеру по продажам, который стоял, услужливо склонясь, у капота, и не торговался. «Настоящий принц!» – решила Глафира.

Никогда ещё Глафире не было так хорошо. Хотя где ей могло быть хорошо? На заводе, где её собирали, свинчивали, красили и сушили? Или на тестовом стенде, где её трясли, дёргали и вообще пытались сделать больно? Ей не было так хорошо даже в магазине, хотя многие считают, что ожидание счастья приятней самого счастья. Принц (его звали Альберт) водил машину превосходно: быстро, но мягко, и они оба получали одинаковое удовольствие от езды. Жила Глафира в тёплом чистом гараже, и каждое утро её мыл молчаливый человек с неприметным лицом в чёрном комбинезоне. Ездили они в основном по банкам – красивым высоким зданиям, где на стоянках рядом с Глафирой ждали своих хозяев такие же дорогие ухоженные машины – Альбины, Снежаны, Виолетты.

Вечерами Альберт с Глафирой отправлялись в очередной ресторан. Иногда по дороге они заезжали за девушками. Девушки не нравились Глафире: все они были какие-то одинаковые, расфуфыренные, длинные и дохлые. Они зазывно хохотали, очень хотели понравиться Альберту и от них невыносимо разило духами. Они искололи своими острыми шпильками весь Глафирин коврик. Одна из них, хохоча, уронила тюбик губной помады под сиденье. Мстительная Глафира закатила помаду в самый дальний угол, чтобы ни за что не достать. Там она и осталсь – навсегда.

Раз в четыре месяца Альберт привозил Глафиру в специальный центр, где ей устраивали внимательный осмотр: подтягивали все гаечки (было щекотно и немножко больно), меняли старое масло на новое (а вот это было очень приятно), натирали её специальным воском и полировали. И когда Глафира медленно выезжала из ворот центра, сверкая всеми своими боками, стоящие в очереди машины провожали её завистливыми фарами.

Шли годы. Это такая обязательная фраза, если ты рассказываешь историю. На самом деле прошло всего два года. Какое там прошло – пролетело! Счастье умеет торопить время. И однажды Глафира увидела, что Альберт притормозил у того самого салона, где они познакомились два года назад, и внимательно рассматривает витрину. В витрине уже не было плаката с Глафириным портретом – там стояла новая машина. Она была очень похожа на Глафиру – и осанкой, и разрезом глаз, и даже цветом – просто она была моложе. Она была настолько невозможно молода, что Глафира зажмурилась от горя. Её возлюбленный, её принц, совершенно не стесняясь её, таращился на эту юную красавицу, и Глафира видела, как она ему нравится! Это был конец.

Два дня Глафира не находила себе места. Нет, она продолжала вести себя безупречно – воспитание не позволяло закатить Альберту истерику. Но жить так больше было нельзя. И к концу второго дня Глафира решила: лучше покончить со всем разом – и с собой, и с ним. И по дороге домой она, выбрав на асфальте ямку побольше, специально въехала в неё колесом и изо всех сил рванула руль вправо. «Прощай, жизнь!» – успела подумать она, как и положено думать в таких случаях.

Конечно, ничего у неё не получилось – как ни верти, а машинами управляют люди. Альберт даже не понял, что произошло: руль чуть-чуть вильнул в сторону, ямка и ямка. Он вообще в это время думал совершенно о другом.

А ещё через пару дней он привёз Глафиру в тот самый салон, где когда-то началась их любовь, выгреб бумажки из бардачка, забрал из багажника спортивную сумку и ушёл, не попрощавшись. Глафира, по счастью, стояла спиной к двери и не видела, как он выезжал из магазина на молодой красотке, и эту дуру распирало от радости.

А потом Глафиру вымыли снаружи и изнутри, наклеили на лобовое стекло листок с ценой и выкатили во двор, где уже стояли такие же, с бумажками на лбу, брошенные Анжелики и Снежаны, хмурые и не склонные заводить беседу.

А ещё через три дня Глафиру купил лысоватый полненький человек. Звали его Николай Иванович, и он совсем не был похож ни на Альберта, ни на принца вообще. Прошло несколько дней, и Глафира убедила себя, что Николай Иванович – тоже, скорее всего, принц, просто не такой явный. Иначе ведь и быть не может, верно?

А ещё через неделю она поняла, что он ей почти нравится.

Сказка про деревянную палочку

Знаете, как называется завод, где делают всякого рода палочки? Палочковый завод! Нет, конечно, в каких-нибудь серьёзных документах он числится как «Деревообрабатывающий комбинат номер такой-то дробь такая-то по изготовлению палок и палочек для нужд населения», но кто же так говорит? Так вот, дело было на палочковом заводе.

Множество палок и палочек собралось на складе готовой продукции. Все они были новенькие, пахнущие кто свежим деревом, кто лаком, и всем им не терпелось познакомиться друг с другом. «Мы – палочки для еды! – кричали палочки для еды. – Мы всегда вдвоем – одна и другая! Нас повезут в китайский ресторан! А может быть, даже в японский!»

«А мы – барабанные палочки! – кричали барабанные палочки. – Нас тоже всегда две – для правой и для левой руки! Нами будут выбивать дробь по тугой барабанной коже, под эту дробь станут маршировать роты, поднимать знамёна и расстреливать врагов!»

«А нас вообще сто штук! – кричали счётные палочки. – Мы будем учить детей считать! Да, мы маленькие, одинаковые и по отдельности никому не нужные, зато вместе делаем важное общее дело!»

И только одна палочка молчала. Именно потому, что была одна. Сначала она даже думала, что произошла какая-то ошибка, и вот сейчас принесут и положат рядом вторую такую же, и сразу станет ясно, для чего их произвели на свет, но ничего такого не происходило. Тогда палочка внимательно осмотрела себя и пришла к выводу, что выглядит она довольно неважно – тоненькая, хлипкая, некрашеная. Что такой можно делать? Кому она такая нужна?

«Простите, – еле слышно обратилась палочка к палочкам для еды. – Вы случайно не знаете, зачем я?» – «Вы? А почему вы, собственно, одна?» – вытаращились на неё палочки для еды.

«Не знаю», – ещё тише ответила палочка.

«Впрочем, будь вас даже две – ваше назначение непонятно. Для еды вы тонковаты и, извините, недостаточно празднично выглядите. Вы, очевидно, ошибка производства!» – постановили палочки для еды и дружно отвернулись.

А потом палочку положили в узкую чёрную коробочку. Внутри коробочка была покрыта малиновым бархатом и очень напоминала палочкин гроб. «Вот и жизнь прошла», – успела подумать палочка, и наступила темнота.

И вот однажды коробочка вдруг открылась, палочка ощутила себя в чьей-то руке и взлетела вверх. Огромное пространство было залито ярким светом, и до самого горизонта (так ей показалось) перед палочкой громоздились музыкальные инструменты. Но не это было самое удивительное. Самое удивительное – что вдруг наступила тишина. Полная тишина. И палочка увидела, что все смотрят на нее и ждут её команды.

А потом палочка опустилась вниз, снова взлетела вверх, и началось волшебство! Ударили литавры, грянули золотые тромбоны и валторны, заговорили контрабасы. Палочка шла вправо – и послушно начинали петь скрипки, им вторили альты и виолончели, она летела влево – и взрывался, рассыпался хрустальными брызгами рояль, она опускалась вниз – и музыка стихала до шёпота, до еле слышного шелеста, она начинала свой путь вверх – и оркестр набирал силу, дышал глубже, и мелодия вновь росла, заполняя зал, и никто – никто! – не отрывал от палочки напряжённых и влюбленных глаз.

А потом палочке долго аплодировали, а она кланялась и смущенно оглядывалась на оркестр: «Это не я, это всё они!» – «Нет-нет, это ты!» – улыбались ей инструменты. А потом палочка ехала куда-то во внутреннем кармане фрака дирижера и всё никак не могла успокоиться – счастье не уходило, не покидало её. Да, это было настоящее счастье.

Выходит, не всё на свете делается сообща. Бывает и в одиночку.

Сказка про то, что самое главное

Вы напрасно думаете, что, когда все уходят из комнаты, гасят в ней свет и закрывают дверь, в ней ничего не происходит. Как раз наоборот – в ней происходят самые интересные вещи! Просто вы этого никогда не увидите.

Художник очень не любил, когда ему говорили, что у него в мастерской страшный беспорядок. «А что такое, по-вашему, порядок?» – спрашивал он. И сам отвечал: «Порядок – это когда я совершенно точно знаю, где что у меня лежит!» А он и вправду знал и мог не глядя выхватить из кучи предметов на рабочем столе нужную кисточку, тюбик с нужной краской.

Художник приходил в мастерскую около полудня – он не любил рано вставать. Приходя, он прямо в пальто плюхался в кресло и, сидя неподвижно, долго смотрел в одну точку. Точка эта могла располагаться на недописанной картине, а могла быть и совершенно в другом месте – бог его знает, о чём художник в это время думал. Потом он вздыхал, поднимался, снимал пальто, надевал заляпанный красками халат, включал старенький кассетный магнитофон, наливал себе полстаканчика вина и уходил в работу.

Работал художник до позднего вечера. Потом он допивал вино, надевал пальто, ещё некоторое время смотрел на незаконченный холст, бормоча что-то себе под нос, выключал магнитофон, мыл кисти, гасил свет и уходил – до завтра.

И начиналось! Сотни вещей, живших в мастерской, любили хозяина – каждая по-своему. Поэтому каждой хотелось думать, что она у хозяина самая главная. Любовь, как ни верти, требует взаимности.

«Это все мы, мы! – кричали краски, стараясь перекричать друг друга. – Без нас бы он не написал ни одной картины! Мы – его голос, его чувства, его шёпот и крик!» – «Ну конечно! – отвечал им холст. – Да если бы я не терпел вас на своей безупречной поверхности – где бы вы были, кто бы вас увидел? Выставка произведений в тюбиках? Или на палитре? Недаром картину называют “холст” а не “краски”!»

«Ах, как мило! – возмущалась кисть. – Конечно, можно размазывать краску по холсту пальцами, говорят, это сейчас даже модно, однако наш хозяин работал и работает кистью!»

«Не мешало бы вам знать, – говорил карандаш, – что всё начинается с эскиза. А эскиз возникает, когда хозяин берёт в руку меня!»

«Нет, дорогие мои, – вздыхала бутылка, в которой ещё совсем недавно оставалось вино. – Если бы не я, хозяин бы и не подошел к мольберту, не взял бы вас, краски, вас, кисть, не натянул на подрамник вас, уважаемый холст. Без меня он печален, не уверен в себе и сомневается, что его картины вообще могут быть кому-то интересны». – «А я, а я? – подпрыгивал, дребезжа, старый магнитофон. – Вы когда-нибудь видели, чтобы он рисовал без музыки, в тишине? Живопись – это застывшая музыка!»

«Ах, какие мы все умные! – улыбалась рамочка с фотографией темноволосой женщины. Рамочка стояла на самой верхней полке для книг, поэтому улыбалась свысока. – Неужели вы думаете, что если бы не было здесь меня, если бы он не смотрел на меня каждое утро, если бы не было у него в жизни его единственной несчастной любви, он бы нарисовал что-нибудь стоящее? Да он бы вообще не взялся за кисть! Разве вы не видите, что всю свою жизнь он рисовал и рисует только её одну – фотографию которой храню для него я!»

И только старые часы на стене молчали. Они-то отлично знали, кто тут самый главный. Поэтому они никогда не вступали в спор и только тихонько тикали, отмеряя время: тик-так, тик-так…

Сказка про сардинку

Сардинку звали Лида. Всю свою молодую жизнь, сколько себя помнила, она носилась в огромной стае сардин по бескрайнему синему океану. Все в стае были точно такие же, как Лида, – юные, стройные, серебристые, очень похожие друг на друга. Лида и имён-то многих подруг не знала – это вон Зойка, дальше – Надя, а дальше – неизвестно, да и как отличишь? А это и не мешало – они вместе весело щебетали о чём угодно и хохотали без причины. Иногда стая вдруг разворачивалась на месте и неслась в другом направлении – все как одна.

Лида не могла понять, как это происходит, – в стае не было никакого вожака, никто не отдавал команды, просто вдруг р-р-раз – и все повернули. В конце концов Лида перестала об этом думать. В самом деле – когда ты бежишь, ты же не командуешь ногам: «Левой-правой, левой-правой!» – они сами. Бежишь, и ладно.

Наступило лето, и стая сардин вместе с другими такими же стаями двинулась к югу, к побережью Восточной Африки – на нерест. Лида понятия не имела о том, что такое нерест, да, похоже, никто не знал, но говорили об этом радостно и с благоговением. Вода с каждым днём становилась теплее и теплее, на горизонте показались чёрные скалы и оранжевые безлюдные пляжи – Африка.

Ничто не предвещало беды. Как вдруг! Вода над сардинками взорвалась, закипела! Это были бакланы – большие белые птицы. Сложив крылья, они, как снаряды, пробивали поверхность океана, влетали в самую середину стаи и длинными острыми клювами хватали сразу по несколько сардинок. Лида с подругами бросилась вниз, но оттуда на них уже надвигалась здоровенная акула с широко раскрытой пастью, а за ней ещё и ещё! Акула ни в кого особенно не целилась – стая была такой плотной, что от неё можно было откусывать, как от огромного бутерброда. Мало того – она становилась всё плотней и плотней, пока не сбилась в бешено крутящийся шар – снизу его поджимали акулы, сверху – падающие бакланы, а вокруг, нехорошо улыбаясь, носились стремительные дельфины. Впрочем, скорее всего, они не улыбались – просто у дельфина так устроено лицо. Вообще, улыбка – довольно обманчивая вещь.