Заигрывающие батареи

— Как собираешься огонь вести?

— Первые выстрела три — четыре в режиме пристрелки, осколочными. Потом расчеты в окоп, по одному потом ползком для продолжения стрельбы. И взрыв пакетами — для обозначения остальных пушек — не чинясь, сказал Бондарь. Парень он был самолюбивый, но капитан был крут и мог подсказать что полезное, опыта у него было побольше именно в таких засадах. В прошлый раз со ста метров бил в борта, ледяной характер. Выждал до последнего, потом плетни разом повалились и у немцев шансов выжить не было вовсе. Но вот так выждать, чтоб вплотную подъехали и борта подставили — это надо уметь!

— По одному не посылай. По двое лучше. В одиночку — боятся люди. А так — друг перед другом. И не так страшно и лучше сработают.

— Но у нас же бойцы отборные! — удивился старлей.

— Да. Вот и побереги им нервы. И дымовых снарядов возьми. Когда совсем жарко станет — влепи между собой и немцами на километре — уверенно заявил капитан.

— Есть — усмехнулся Бондарь.

— Ну, ни пуха ни пера! — ответил улыбкой Афанасьев.

— К черту, к черту!

Сдал под расписку подкалиберные снаряды, которые выдавались под строгую отчетность на каждую пушку, словно в проклятом 1942 году. Так то бронебойных хватало, а эти новые — по пять штучек и не дай бог потеряешь зря, разжалованием пахнет. Получил дымовые, еще шрапнели дали — все отдача меньше от выстрела. И отправился оборудовать рубеж, жалея, что нет здесь саперов с их минами, но видно в других местах еще солонее приходилось.

Позиция оказалась полуоборудованной, стояли на ней макеты пушек из бревен и накопано было много, но мелко — только авиаторов немецких обмануть. Видно получилось не очень — воронок всего с десяток, просекли летучие гансы, что деревянные пушки.

Копали, как осатанелые, понимая прекрасно, что в мелком окопчике не выжить. Вместе с взводом рыли и «имитаторы» — те, кто из их команды уцелел после вчерашнего боя, где пришлось ребятам сцепиться с прорвавшимися на позиции панцергренадерами. Обычно немцы рукопашку избегали, а вчера остервенели совсем, резня была невиданная.

Дошла уже битва до высшего градуса, виделась немцам близкая победа и они ломились, не считая потерь. И наши отвечали тем же.

На позиции росла пара деревьев — снесли их, чтоб не было танкам ориентиров. Все сделать не успели, пошла пыль по дороге. Провозились с увечной пушкой, где по вертикали не навести было, пришлось доски под колеса класть, чтоб получилось приблизительно по шоссе.

Едут! Еще раз коротко Бондарь напомнил кто что делать должен. Подготовились.

Колонна здоровенная, прут без разведки, уже обожглись, не раз теряя зря авангард, теперь ставка на сырую силу, массу, броню и стволы.

Мощь прет!

И бойцы, уж на что лучшие из лучших, проверенные — перепроверенные, а видно — что совсем не по себе им, кто веселый лихорадочно, кто замолк каменно, а кто и откровенно боится.

И когда колонна вышла по шоссе куда и ждали, комвзвода не своим голосом «Огонь!» рявкнул. Не получилось скрыть свое волнение, подвел организм чертов. Вася мелком обернулся с улыбочкой примерзшей.

Оба орудия грохнули, обозначив себя.

Снаряд в свою битую пушку не полез — накатник до конца ствол не довел, брызнуло кипящей жижей из-под бандажа.

— Вручную, ствол вперед!

Навалились, замок чавкнул, снаряд приняв, бойцы глядят на командира, а он резину тянет! И понимают все, что считает секунды, которые были бы нужны для корректировки прицела и передачи данных остальным на батареях. Сил ждать нет, а надо — немцы отлично свое дело знают, начнешь частить — не поверят, а так все жизненно вроде.

Еще раз рявкнули снарядами.

— В укрытие живо! Живо!

И сам в окоп мало не прыжком.

Панцерманны не подкачали — накрытия пошли тут же. Как договаривались — сразу после первых же взрывов на позиции восемь человек, сидевших в окопе с равными интервалами, швырнули взрывпакеты за бруствер. В реве взрывов и не слышно, одна надежда, что видно танкистам будет.

Воздуха мигом не стало — дымная взвесь пыли, дышать нечем. Ловко немцы накрыли, грамотно. Два километра — отличная дистанция для обстрела пушек, особенно, когда знаешь, что они-то тебя через броню не достанут, далеко. Послал двоих сделать выстрел — кричать без толку, и так знают, что делать.

Бегом по шатающемуся окопу — к второй пушке. Молчит что-то. При нем в окоп за ноги втянули стонущего заряжающего. Высунулся между двумя близкими разрывами — подметки подкованные увидел между станин. Гайнуллин, по сапожкам судя. Ствол не дошел до нужного места, битый накатник не доводит.

Выскочили втроем. Ствол накатили сами, снаряд в ствол, рывок за шнур, выплюнуло дымящуюся гильзу на развороченную спину мертвого сапожника. Краем сознания удивился — похожа спина на американский флаг, красно-белые полосы ребер с мясом, сорвало все татарину до костей. Накатили, еще грохнули. Боец слева чуток приподнялся. Свалился, не охнув, и вокруг земля дыбом в воздух. Кубарем в окоп, где хоть стенки и бьют, словно доской, но — безопаснее, а тут наверху у пушки вместо воздуха земля с осколками взвесью.

— Только ползком! Не стоять! На коленках, пригнувшись, полуприседом! — орет бойцам, сам себя не слыша.

Следующие двое по очереди. Бахнуло. Свалились обратно, один плечо ладонью зажал, а под ладошкой — словно помидор раздавили. Хлопки взрывпакетов хоть и плохо слышны, а вроде как шесть, не восемь. Побежал смотреть — почему, а в трех метрах не видать ни черта, словно ночь на позиции. Наткнулся на сидящего на корточках в нише бросальщика. От головы имитатора только нижняя челюсть осталась, остальное сбрило вместе с правой рукой.

Руки, зараза, трясутся, зажигалка не вспыхивает, наконец огонек на фитиле затрепетал боязливо, словно тоже взрывы его пугают. Запалил шнурок взрывпакета, кинул за бруствер, стараясь не повторять ошибки покойного. Еще один пакет туда же и дальше по земляному коридору. Близкие взрывы пихают с разных сторон упругими волнами пыльного воздуха, словно кто-то жесткими подушками со всей злобы лупит.

Санитар запачканным в земле бинтом старается рыпающемуся бойцу голову обмотать, а тот рвется из рук, пытается обожженое лицо лохмотьями, которые вместо пальцев остались, ощупать.

— Помги летнат! — рот у санитара распахнут, а звук, словно через подушку, такой рев вокруг. Перепрыгнул через сидящих, добежал до ниши с взрывпакетами. Тут же кинул отсюда пару. Навстречу — старший над имитаторами, седой мужик со свинцовым взглядом. Жестом указал, чтоб работал, побежал обратно к орудию, уже не очень удивившись, перепрыгивал через завалы из земли и вроде окоп стал мельче, в многих местах от бруствера не осталось ничего, только на голову земля сыплется сверху, словно там сумасшедшие землекопы работают, живьем закопать старлея хотят.

Добежал до своей пушки. Выглянул. Ствол вырвало с люльки окончательно. И от щита огрызки остались. Колеса врозь. Хана орудию. Жестом показал оставшимся трем бойцам — все, дескать, нечего тут делать, к первой пушке побежал, а ноги уже не идут, подгибаются. По башке что-то течет, потрогал пальцами — кровища.

Первая пушка бахнула и тенью мелькнула в небе, кувыркнувшись, словно не из стали сделана, а бумажная.

И тут словно по взмаху волшебной палочки — стихло. Тошнило и голова кружилась.

Окоп перестал шататься, словно шлюпка в волнах.

В относительной тишине звучно грохнуло четыре взрывпакета.

С трудом проморгавшись и кашляя, словно старый курильщик, осторожно высунулся над дымящимся изорванным бруствером. Не видно ничего, дымище и пыль стеной. Потянул бинокль, удивившись, как быстро на металл сел слой пыли. Пригляделся.

Там, впереди, в двух километрах горели десятки бензиновых костров, черный жирный дым расползался неряшливым облаком по земле.

Сполз обессиленно на дно окопа.

Получилось! — слабо мелькнуло где-то на задворках ушибленной многократно за эти минуты головы.

С усилием поднялся на дрожащие ноги. Сплюнул красным. Пошел смотреть, кто живой. Собирал бойцов по нишам и окопу, увозюканных в земле, чумазых, пыль на потные лица села, словно темно — серые маски приклеены. Одни глаза и зубы. Обе пушки в хлам, взрывпакетов пяток остался. Команда имитаторов ополовинилась, как и взвод пушкарей. Страшно подумать, если б тут стояли бы пушки, а не спектакль был. Собрали оставшиеся снаряды. Глянул на часы — стоят, заразы. У наводчика Васи покрепче оказались — все, есть полчаса. Поспешили к грузовикам, что в овражке стояли. Только там вздохнуть без кхеканья можно было. На одном грузовике санитара вместе с ранеными отправили, а потом и сами поехали, к своим, кругаля давая вокруг погребальных костров в поле.

Отбили Бондарю оба плеча офицеры, хлопая в восторге и чуть ребра не поломали, обнимая. Заглотили немцы наживку, как жадная щука блесенку. Развернулись, как было нужно, и за пальбой своей не заметили сразу, что по ним полетело сзади.

ИПТАПовцы спешили как оглашенные, понимая, что сейчас секунды все решают и дали такую скорострельность, что сами удивились.

На поле осталось 29 танков, в их числе все Тигры, что были в шедших вдоль шоссе колоннах. По ним били в первую очередь. Спохватились немцы поздно, вероятно, в одной из полыхнувших машин потеряли командира, потому как боя не приняли, и откатились поспешно настолько, что танки из зоны обстрела удрали быстрее, чем грузовики, и артиллеристы успели еще и в хвост колонны насовать от души, накрыв мотопехоту осколочными.

Немецкие самоходчики тоже потеряли 7 машин и удрали вслед за танками. Пехота без брони в драку не стала ввязываться, поспешав убраться из-под артобстрела с максимальной скоростью. Намолотить столько дюжиной пушек, да притом понеся малые в сравнении потери — это было серьезной победой! Насладиться, правда, не получилось, пришлось быстро менять позицию, устраивая засаду дальше.

Немцы, потеряв за 8 минут треть своего броненосного кулака, до вечера больше попыток атаковать не предпринимали, наверное, раны зализывали. Поперли снова только следующим утром.

А Бондарь, к которому прилепилось после этой засады прозвище «Артист» сам не мог понять своих ощущений. Честно говоря, он бы предпочел не бутафорить, а стрелять на поражение и хоть получил орден повесомее, чем стрелявшие, да и ребят из взвода наградами не обделили, но как-то остался в состоянии странной неудовлетворенности. Нет, он прекрасно понимал, что без него и его ребят все бы кончилось куда гаже, но вот что-то царапалось в душе. Может быть еще и потому, что именно его взвод понес самые тяжелые потери сразу и всерьез.

И еще было очень неприятно от вбитого в память чувства страха, когда его шатало в качающемся от огневого шторма окопе и он отлично понимал, что драться ему нечем, и даже одного немецкого легкого танка хватит, чтоб похоронить его со взводом в этой полуосыпавшейся траншее.

И совсем глупо, но грызло, что за его взводом — всего один уничтоженный танк.

А у других — куда больше.

Вроде бы ерунда, но даже девушке не расскажешь, что устроил бутафорию и спектакль с балаганом, а танки — другие жгли. И в личном деле останется странноватое «отвлекающие действия, приведшие к успеху операции», а не нормальное и понятное всем и каждому: «уничтожил десять танков противника и еще десять — подбил».

Нет, умом все понимал, но военная кадровая косточка в душе ныла как больной зуб. Хотя никому бы в этом не признался.

Младший сержант Новожилов. командир саперного отделения.

— Кой…! Эп!! Ой!! — по — мальчишечьи ойкнул солидный и заслуженный сапер, больно прикусив себе язык, когда попытался остановить особо рискованный вираж шофера. Из кузова, где сложились в неряшливую кучу бойцы, неразборчиво, но свирепо донесся отзвук фонтана матюков.

Водитель гнал грузовик совершенно осатанело, с трудом вписываясь в ширину дороги. Вертел баранку, зло оскалившись и кося глазом на сидящего, точнее мотылявшегося по кабине рядом сержанта.

Затормозил резко, одновременно — и даже чуть пораньше, чем Новожилов рявкнул: «Стой!»

Прибыли. Вон и ориентир торчит — геодезическая вышка слева. Посмотрел на шофера, засопел носом. Время поджимало люто, потому уже выпрыгивая из кабины буркнул:

— Я б тебе, Петро, даже картошку возить не доверил у нас в колхозе!

— Та я б у вас и не працювал! — огрызнулся высокомерно водитель. Вылез тоже, не без молодцеватости забрался на крышу кабины, заозирался. Чисто суслик — дозорный.

Саперы, споро выпрыгивали из кузова, затихающе и уже привычно ругая лихача за рулем, гремели инструментом и снаряжением, сержант уже галопом мерял расстояние от вышки, взяв ее за ориентир для привязки минного поля, подчиненные поспешно рыли ямки в плотно убитой земле. Жарища палила потные спины и короткостриженные затылки под пилотками, а казалось — снежный ветерок дует. Вот-вот белые хлопья посыплются.

Все прекрасно понимали, что сейчас на этой дорожке между немцами, бодро катящими на колесах и гусеницах и отделением штурмовой саперной роты нет больше никого. Потому спешили изо всех сил. Место комроты указал толково — низинка перед выставляемым минным полем, объехать немцам будет сложно, после дождей грунт вязкий и рыхлый, просядут, вязнуть будут. Может не так технику потеряют, сколько время. А время для них важнее важного.

Опять же слыхали, что в первые дни, стремясь максимально быстро пробить советскую оборону, немцы не жалея жертвовали своих саперов, лишь бы быстрее вперед ломить. И самоотверженно дохнувшие пиониры, прокладывая своим панцырам дорогу, понесли чудовищные просто потери. И теперь их не хватало.

И наши этим пользовались, создавая немцам никогда ранее не встречавшиеся проблемы. Там, куда невозможно было уже выдвинуть танки или артиллерию, где уже не успеть было поставить рубеж обороны или опорный пункт — стремглав неслись саперы, ставя под самым носом у прущего врага в самом неудобном месте внезапное минное поле, нежданный фугас или еще какую саперную поганку.

Атакующая, прорвавшаяся уже было на оперативный простор, колонна вставала, тут же незамедлительно с неба ссыпались штурмовики, сея плотно противотанковые кумулятивные бомбочки, ставшие нежданно-негаданно сущим проклятием для панцерваффе, а там оказывалось, что и артиллерия откуда-то начинает долбить и этот участок местности явно пристрелян и огонь накрывает стоячих очень точно.

Попытки фрицев действовать малыми группами кончались не лучше — как раз вчера приятель и сослуживец Новожилова подловил два тяжелых немецких танка, решивших действовать самостоятельно в отрыве от всякой прочей шушеры. Оба порвали гусеницы и хоть их броне ни черта не сделалось от взрывов, но ехать никуда эти гиганты не смогли, а ремонтники немецкие просто не поспевали везде, как ни кинь — везде клин.

Грошовые мины намертво стопорили венец инженерной мысли. Танки, пушки — не могли бы остановить такую громаду из стали, а жестянка с толом и примитивным взрывателем, рассчитанным на давление в 200 килограмм — отлично работала. И особенно гордился приятель, что подловили экипажи, вылезшие для починки. Обстреляли из автоматов и загнали обратно в броню, поранив пару человек, далековато было для ППШ и торопились — времени было мало, а под бабах танковой пушки попадать не хотелось, но по диску выпустили впятером с холмика и успели унести ноги до того, как на холме громоподобно ахнуло.

Не всем везло, потерь тоже хватало и установить отчего не вернулась та или иная группа пока не получалось — немцы все еще перли. И для них выставляли мины.

Новожилов видел весной у комроты школьную карту СССР, где старательно булавками с бумажными флажками обозначались позиции сторон. И запомнил, что Курский выступ торчит в сторону немцев аппетитным куском — прямо напрашивается его откусить, только хлопнуть уже разинутой пастью, сомкнуть челюсти. И помнил ту карту сейчас, шкурой чувствуя, как вонзаются в нашу оборону стальные клыки танковых клиньев, рвутся друг другу навстречу. Сверху на севере и снизу — на юге. И стремятся сомкнуться, устроив гигантский вкусный кровавый ком из всех, кто останется в оторванном от страны куске территории. Но также чувствовал, что крошатся стальные клыки панцерваффе, разгрызая камешки оборонительных районов и завязая в обороне, оказавшейся для гансов неожиданно прочной.

— Бачу пылюку! — крикнул тревожно шофер с грузовика.

— Быстрей ребята! — поторопил и так лихорадочно суетившихся саперов и сержант.

Сам он уже поставил три мины и сейчас в землю уютно легла четвертая. Выполнил свою часть, побежал глядеть, что и как у остальных. Отметил основные ошибки — у кого слишком большие ямки получаются, потому время теряет, зря копая, кто медлителен слишком, кто в сторону рыть взялся, не там, где пометка была.

— Да тут камень, товащ сржан! — начал оправдываться боец.

— Йидуть швыдко! — крикнул водитель и спрыгнул ловко со своей наблюдательной площадки.

— К машине! — гаркнул Новожилов и сам запрыгнул в кабину. Самый медлительный и упрямый не хуже хохла — шофера мужик из Архангельской области, всегда задерживавшийся, тоже уже попал в кузов, следом за бойцами. Ему помогли забраться, мало не оторвав рукава у гимнастерки. Зараза медленная! Шофер, как всегда не дожидаясь команды, рванул с места в карьер, аж мотор взвыл. Новожилова тряхнуло и стукнуло башкой, слава богу, в каске, о край окошка в дверце, глядел младший сержант на поставленное поле и назад. Тревожно глянул на ту сторону низинки — пыли снизу ему видно не было, но на ефрейтора Койду в этом плане положиться можно было, глазастый. И выскочить из низины надо раньше, чем…

На гребне появилась все же пыль, сероватая, легкая и издалека — пушистая, круглыми пухлыми клубами. И вместе с ней — темно — серая коробочка чужих, непривычных очертаний, в отличие от наших закругленно- зализанных танков остро — граненая, бойко нырнувшая вниз по склону, следом за ней — вторая такая же и тут же — третья! Расстояние до них было небольшое — в полкилометра и Новожилов рявкнул:

— Гони, Петро, тройки катят сзади!

Шофер не снизошел до ответа, газовал, как ненормальный и так, машина набирала скорость вроде бы и стремительно, но как человеку в пиковой ситуации кажется — очень медленно и неторопливо. За ревом мотора стрельба была не слышна, может еще и не успели на мушку взять — и тут же глаза отметили слева пыльную полосу метрах в тридцати, словно пастух хлыстом по земле щелканул. В кузове заорали что-то во всю глотку. Водитель закрутил рулем, завилял по дороге, прихватывая обочины и тут у сержанта перехватило дыхание и желудок неприятно подпрыгнул, крик в кузове оборвался. А потом машина хрястнулась о дорогу и ругань возобновилась.

Теперь в ветровое стекло было видно куда меньше неба, а куда больше — земли и дороги, из чего малость пришибленный Новожилов сделал простой вывод — в них не попал снаряд, всего лишь разогнавший машину Койда на гребне полетел, как лыжник с трамплина.

— Бахнуло! — хором рявкнули из кузова так бодро и громко, что даже сержант услышал. А чертов Петро тормознул резко, сложив в кузове привычную матерящуюся кучу-малу и опять сусликом на крышу.

Но тут же кинулся обратно и с побледневшим лицом рявкнул сержанту:

— Один внизу подорвался, а второй проскочил и сейчас тут будет!!!

Новожилов, который собирался устроить своенравному водиле выговор за все сразу, тут же не то, что забыл, а — отложил головомойку, встав мигом на подножку приказал встревоженным ребятам в кузове:

— 10 мин, занавеской! Кидай поперек дороги!

Это было не принято категорически, бросать снаряженные мины не полагалось, наоборот — запрещалось и секунду бойцы глядели на него, потом — выполнили приказ, свесившись максимально из кузова и как можно более аккуратно шлепая круглые блины на пыльную дорогу почти вплотную друг к другу, так, чтобы перекрыть все полотно.

— И приготовьте еще!

— Готово! — рявкнули бойцы хором, еще первый слог не успели произнести, а машина прыгнула вперед и сержант только потому, что был готов, не свалился с подножки, цепко ухватившись за дверку и бортовину проема.

— Дымовые шашки товсь!

Отъехать толком не успели, даже и пыль столбом еще не поднялась, а немец, показав на подъеме темный бронелист брюха, чертом железным выскочил следом из низинки.

Койда дико глянул на сержанта вылупленными белыми глазами, спрятаться тут было негде. И в поле не уехать, завязнешь. Немец, определенно тормозя, сбрасывал скорость, башенка граненая стала менять очертания, доворачиваясь.

— А ведь — конец… — мелькнуло в голове. Открыл рот, чтобы приказать сбросить дымовые шашки, не успел.

Шофер отчаянно завилял и тут танк словно серой пухлой стенкой закрыло, внезапно взбухшей за мгновенье, а Новожилов готов был поклясться, что увидел, как машину стремительно нагоняет какая-то странная полоса, прозрачная, словно стеклянная полусфера и там, где она проносилась, взметалась с земли легкая пыль.

Догнала, машину тряхнуло. Дошло, что увидел как взрывная волна летит.

Из буро — серой стены косо вывалился темный силуэт, съехал с дороги, встал, наконец, но несуразно — бортом. Тонкое жальце пушки глядело в поле, от сердца отлегло.

Понукать Койду не было смысла, тяжелый трехосный грузовик птичкой летел, прикрываясь пылью. А дальше, хоть вроде и ровно все вокруг было, на манер стола обеденного, но все же складки местности прикрыли грузовичок с саперами.

— Не успел немець мины увидеть! — сказал очевидное Койда.

— А ты, я гляжу, когда надо и по-русски говорить умеешь! — ответил Новожилов. Ясное дело, что не увидел фриц занавеску и влетел на полном ходу. Все ж в пылище и мины тоже, в кузове лежа, так закамуфлировались, что с пяти метров не углядишь. В один цвет, совершенно.

— А як жеж! — ухмыльнулся Петро. Прежнее самодовольство вернулось к нему и теперь он сидел, как король на именинах.