Лига выдающихся декадентов

— Опоздали!

— Работа у них опасная, у бедных докториков, — вставила курсистка. — Нервические больные — они не все как Боренька, некоторые бывают…

— Что будем делать?

— …буйные. Такой, наверное…

— Есть у меня кое-какие мысли.

— …выдавил ему стёкла.

— Здесь слишком шумно, — посетовал Розанов. — Уединимся и обдумаем создавшееся положение. Здесь, к примеру…

Розанов отворил дверь в боковую комнату — дохнуло слитным шумом: шорохом, дыханием, шушуканьем множества людей. Смущённые обитатели творческой коммуны, казалось, водили хоровод вокруг подпиравшей потолок тонкой колонны, сплетённой из палочек и прутьев.

— Вон оттуда и сняли, — произнесла девица и добавила с гордостью: — Наш Боря — акробат!

— А как сняли? — поинтересовался Вольский.

Девица пожала плечами:

— Нас не пустили в залу: вдруг Боря взбесится.

— А это ещё что такое? — Розанов наклонился за стопкой разнокалиберных личточков, стиснутых ажурной металлической прищепкой.

— Анна Рудольфовна выронила, — пискнула вездесущая курсистка.

— Борин почерк, — вставил Вольский, заглянув через плечо спутника на зажим для визиток.

Василий Васильевич пробежал строки глазами:

— «Мир рвался… атомной… бомбой». Любопытно. «Сверх… гекатомбой».

— А эта поправка руки Анны Рудольфовны, — подсказала услужливая курсистка.

— Минцлова — стихи правит?!.. Ничего не понимаю.

— Дайте мне!.. — пропищала девушка, протягивая руку.

Вольский загородил своей широкой спиной Розанова и найденный трофей от неуёмной курсистки.

Со стены выпучился огромной оранжевой радужкой спасательный круг из пробки. Вольский хулигански подмигнул то ли ему, то ли девушке и хмыкнул:

— И зачем ты здесь, морской бублик?

— На случай наводнения, — строго ответила курсистка. — Наверное, из провинции недавно? Знаете, какие в Петербурге наводнения? Ветер надует с залива воду…

— Но пятый этаж!..

— Анна Рудольфовна в некоторых вопросах очень мнительна.

Курсистка поджала губы.

В просвет, образовавшийся после манёвра подпольщика, ввернулся обёрнутый в бухарский халат хозяин квартиры.

— Гляньте, люди добрые, — шутливо просюсюкал он, — Боря, сидючи на верхотуре, лепнину исчертил. И ладно бы — стихи: можно хвастаться граффити перед публикой. Ни то ни сё. Декоратор из Бори никудышный. Чай, не Бакст.

Гости задрали головы: на белоснежном потолке очернялся контуром гриб, судя по худосочным бокам — боровик, а то и мухомор, если принять во внимание вуаль под шляпкой.

— Небоскрёб-с! — гаркнул некий господин с чёрными кругами вокруг глаз. Он эксцентрично тряс эспаньолкой, что походило на суетливый coup de grâce поверженному рыцарю. — Не знаем, как разобрать сию этажерку.

— Проще простого! — вырвалось у Вольского.

Начался галдёж:

— Покажите нам! Пособите!

Вольский решительно двинулся к башне, легонько толкнул ножку второго в пирамиде стула. Башня завалилась, распадаясь на этажи. Просеялась хрустальными градинами подбитая люстра. Будто далёкий ледоход грохнуло зеркало, льдинами величиною с ладонь ссыпалось к основанию всё, кроме одного треугольного кусочка, застрявшего в уголке рамы.

Люди онемели и застыли.

Розанов взял под локоть Вольского и направил к дверям.

— Насчёт наводнения не знаю, а вот землетрясение я им устроил!

* * *

Боря вспомнил ужас, испытанный в ту минуту, когда его спускали с «башни» из стульев, и от перенапряжения чувств вновь забегал по камере.

— Что вы носитесь? — брезгливо сказал тюремщик. — Лягте, всхрапните. Да и я подремлю-с.

— Не могу спать при чужих людях! — воскликнул Бугаев, задрав лик к низкому потолку и потрясая кистями рук в отчаянии, выглядящем картинно. В действительности он был вполне искренен.

— Как же я вам чужой-с? — удивился тюремщик. — Я вам теперь прихожусь не менее чем роднёй-с.

Боря странно взглянул на него, искоса, недоверчиво, как будто разглядев что-то, чего раньше не замечал.

— Правда?

— Да-с, — откликнулся тюремщик и прыснул в кулак.

Бугаев присел на краешек лежанки, сложив руки на коленях, как гимназистка, и сказал:

— А знаете, не ожидал. Верите ли: слеза протачивает русло в усохшем слёзном канальце. Будь у вас в кармане лупа, сами имели бы удовольствие рассмотреть… Знавал я московского чудака, носившего в жилетном карманце лупу: он рассматривал встречавшиеся орнаменты, исчисляя в них закономерность. Впрочем, я не о том… Повстречать в этаком остроге человека с душою нараспашку! Не так много в жизни было у меня доброхотов. Я, верите ли, частенько отворял сердце и неизменно бывал наказан. Вы, однако, мне отчего-то импонируете. Совсем, как в своё время Саша Блок. Дружба с ним закончилась, мы теперь — враги… А его жена, Любовь Дмитриевна… Ангелическое создание! В тот день, когда я впервые увидал её…

Тюремщик махнул рукою и умостился на табурет, приставил плечо к стене и свесил голову, намереваясь подремать под монотонное бормотанье поэта. Сон не шёл. Пленник говорил с переливами, то и дело меняя тональность, с пришепётывания взбираясь до баса, играя со словами, как жонглёр с расписными деревянными ложками. Хорошо спится под мерный стук колёс, но не в поезде, который с лязгом трогается, тормозит, снова трогается, никак не решается отправиться в путь, сдаёт назад и таким макаром дёргается вдоль перрона. Да ещё этот назойливый топоток, будто копытцами, а не подмётками — не сидится рассказчику на месте, пританцовывает. Сон будто отбило. Тюремщик задумался о своём, перед глазами замелькали: холодная кура, припасённая к ужину, и слоёный пирожок с перетёртой с сахаром малиной для десерта, кисет «криворотовского» табаку, платок, приглянувшийся Глаше, фаршированный желудок, который обязательно поставит на стол её мамаша, шевелюра поэта Блока и ланиты Любови Дмитриевны… Тьфу! Чужие мысли просачивались внутрь головы и требовали равноправия. История текла и обрастала символами, развивалась фабула, выявлялась архитектоника. Тюремщик прислушался, а в какой-то момент и заслушался: вдруг поймал себя на мысли, что знает подробности: Бугаев повторялся, в иных местах — слово в слово, ценя удачные каламбуры и обороты. Когда Бугаев пошёл на третий круг, тюремщик на минуту поверил в наличие родственной связи с пленным. На пятом круге тюремщик почувствовал, что голова его начинена порохом, а фитиль тлеет уже над самым ухом.

— Замолчите-с! — тонко закричал он, шагнул к решётке, чтобы прицельно бросить чем-нибудь тяжёлым в Бугаева, но пошёл юзом, как четырёхколёсный мотор на льду, чуть не врезался в стену, манёвром пьяного гусара избегнув столкновения, сник, извергнул из себя на грубый цементный пол обед и даже часть завтрака, в получившуюся лужу и плюхнулся.

Бугаев ухватил тюремщика за шиворот и подтянул к решётке. Тело поплыло как плоскодонная баржа по обмелевшей реке: мнимо податливо, то и дело задевая что-то. Бурлак в мгновение ока обернулся пиратом, мародёрство на бесчувственном теле вскоре дало ему повод к торжеству: ключ.

* * *

— Эк вы, голубчик, вавилонское столпотворение повторили! С испугу они речь человеческую позабыли, — торопился выговорить между приступами хихиканья Василий Васильевич.

— Да уж, презабавно вышло. Почти как в старые добрые времена. Грохот, пыль!.. Дыма и огня не хватает для… Мой приятель Савинков точно одобрил бы.

— Погодите, устроится случай и для настоящей бомбочки! — прыскал Розанов. — «Антимузу» отправить в атмосферу на кринолинах барражировать вместо парашюта!

— Тут она, машинка, в кармане! — весело отвечал Вольский.

Философ и бывший террорист шли по улочке, обдумывая дальнейшие действия.

— Надо же!.. Подумать не мог, что вызовусь за писателей стоять! — посмеивался Вольский.

Василий Васильевич тихонько напевал, отстукивая такт по головке трости костяшками пальцев:

— «Фонарики-сударики горят себе, горят; что видели, что слышали — о том не говорят».

— Каков у вас план?

— …о том не говорят.

— Бросьте свои шутки, Василий Васильевич!

— Фонарики-сударики… Так-с.

— Заинтриговали какой-то новой тайной, а остального говорить — не нужно?

Розанов резко остановился и обернулся к спутнику.

— У меня новая теория. Вернее будет сказать, уточнение и развитие прежней.

— Расскажите.

— Не всякое литературное произведение антимузы хотят уничтожить.

— Вот как?

— Эти негодяйки не против великой русской литературы сражаются. У них — цель, а литература — лишь средство.

— С чего вы взяли?

— А вот из поправочки Минцловой и взял. Зачем бы ей, ранее убеждавшей Борю бросить стихосложение, править его стихи? А вот зачем: углядела полезное для своих замыслов зерно.

Вольский замялся:

— Ваше построение очень… шатко.

— Знаю, мой друг, — Василий Васильевич вздохнул и устремил взоры вдаль. — Как вы думаете, чем занимается теология?

— Как истовый марксист не могу и не желаю того знать.

— Она пытается изучить что-то удивительно сложное, высшее нас, неизвестное нам. Я к этой науке питаю интерес. Представляете, занятия ею придают мысли своеобразную смелость. Прибавьте к этому тот факт, что сектанты — всякие: иезуиты, мартинисты, палладисты, — просты, как потёртый римский сестерций.

— Может быть, в полицию обратиться?

— Если мы сами поутру себе вчерашним не поверим, поверят ли нам в полиции? Да и кто мы, каков наш удельный вес в обществе? Вы — недавний подпольщик, с бомбою в кармане и шпагами наперевес, под надзором; я — скандальный анархический журналист преклонных лет, у которого намедни тираж за «порнографию» арестовали. Кому из нас двоих веры больше? То-то и оно.

Вольский растянул пасть в долгом зевке, усы его стали торчком.

— В таком случае давайте продолжим разыскания завтра, — сказал, борясь с зевотой. — Пора бы нам и перекусить… А там и ко сну готовиться.

Розанов промолвил:

— Нельзя, дорогой мой. Никак нельзя.

— Почему? — озабоченно спросил меньшевик. — Думаете, за ночь с Борисом Николаевичем беда приключится?

— Может, приключится, а может — нет. Но я точно знаю: вам по утречку всё, чему сейчас поверили, покажется бредом. Отмахнётесь от меня, старика, и по своим делам упорхнёте. У вас — партия, рутина.

Вольский снова встопорщил тараканьи усы, теперь уже в гримасе возмущения:

— Да как вы можете ожидать такого от меня?..

— В подробностях изучил человеческую природу, — меланхолично ответил Розанов. — Я не в упрёк вам… Просто давайте разыщем следующую улику до того, как свалимся без задних ног.

— Как нам это провернуть?

— Узнаем, что в визитнице Минцловой, — решил Василий Васильевич.

— Думаете, «колода» хранит там карточку с адресом своей конспиративной квартиры? — усмехаясь, произнёс Вольский.

— Вы же недавний террорист, нелегал, — сощурился Розанов. — Уход от шпиков, маскировка, переодеванья, явки, пароли, две герани в окне или три, вот это вот всё — ваш быт. Коля, куда испарилась ваша сметка? Верхняя в пачке визитная карточка — последнее посещённое место или последний собеседник!

— Шанс есть, — согласился Вольский. И тут же прибавил: — Крошечный.

Карточка была новенькой, незатёртой, хрупкие уголки не успели замяться от пребывания в женской сумочке. Чёткими буквами по верху протягивалась надпись: «Никола Водник и сыновья». На полноцветной миньятюре бледный господин, выпадая из прогулочного ялика, вяло цеплялся за болтающийся на леере спасательный круг. Усы бледного господина создавали впечатление цельной твёрдости, и, казалось, надобность в чудесной пробке отпадёт, если терпящий бедствие вопьётся их лекальным изгибом в планшир. Невозмутимая дама, привстав со скамеечки, протягивала пропадающему другу зонтик. Сюрреализму картинке добавляло наличие у дамы второго зонтика, такого же невесомого и кружевного, которым она защищалась от налетевшего шквала.

— Украшает Минцлова комнаты на свой вкус. — Вольский поймал удивлённый взор Василия Васильевича и добавил: — Не обратили внимания? В той квартирке спасательный круг на обоях висел.

— Это становится интригующим, — промолвил Розанов.

Не теряя времени, они взяли пролётку и помчались туда, куда приглашала покупателей строчка на оборотной стороне карточки. В лавочной витрине их взорам предстало изображение инцидента на водах в натуральном размере.

В просторном помещении разливался сладковатый травяной дух.

Навстречу из-за прилавка встал человек, чуть более самоуверенный, чем наёмный приказчик, — очевидно, сам Водник.