Колдовская метка

– Ты что, призрака по дороге встретил? – Хьелльрунн сидела за столом в ночной рубашке, обняв ладонями кружку с горячим молоком.

– Не призрака, а пирата. Оказывается, Ромола – неплохой сказитель. Я узнал от неё жутковатую историю.

– Про что?

– Про Горекрыла и маму Кару.

– И вовсе она не страшная. Разве что чуточку.

– Наверное, дело в рассказчике, – тихо заметил Стейнер.

– Что ещё она говорила? – Глаза сестры сияли любопытством.

– Только, что в городе имперские солдаты, и завтра состоится Испытание.

Хьелльрунн резко выпрямилась и уткнулась взглядом в кружку.

– Ненавижу это, – выдавила она.

– И я, – вздохнул Стейнер.

Девушка вспомнила, как проходила Испытания и как потели ладони, а живот скручивало тугим узлом. Она вспомнила свой страх, что Синод найдёт в ней драконью скверну и навсегда разлучит с домом.

– Это в последний раз, – пообещал Стейнер. – Всё будет хорошо, Хьелль.

Она молчала, пытаясь побороть дрожь.

– Двадцать лет в Циндерфеле не встречалось колдовских меток, – успокаивал брат. – До сих пор всё проходило хорошо, и в этом году ничего не изменится.

– Надеюсь, ты прав, – ответила Хьелль, кривя губы в тревоге.

– Хьелль, может, отчего-то… Ты сомневаешься, что пройдёшь Испытание в этом году? Если хочешь что-то сказать…

– Нечего говорить! – Она вскочила, сердито протопала к лестнице и поднялась наверх, ни разу не оглянувшись.

– Спокойной ночи, – пожелал Стейнер вдогонку, хотя вряд ли стоит ожидать спокойствия.

3

Стейнер

«Имперские ученые полагают, что появление колдовства никак не связано с прежними драконьими мастерами, но для Святейшего Синода это – вопрос веры. Мы знаем: проклятие сработало дважды – когда пепел и дым заволокли небеса, в детях проснулась невиданная сила. Иных объяснений непостижимому нет».

Из полевых заметок иерарха Хигира, Зоркого при Имперском Синоде

Стейнер стоял на крыльце и наблюдал, как с неба падают серые хлопья, помалу укрывая крыши и дорогу. Снег ложился на притолоки и подоконники и окутывал сонный городок вялым безмолвием. Циндерфел всегда был промозглым и ветреным местом, но сегодня царила тишина.

– Если так и дальше пойдёт, скоро всё засыплет, – прошептала Хьелльрунн.

Кутая плечи в платок, она вышла на крыльцо вслед за братом. Изо рта у неё вырывались облачка морозного пара, и Стейнеру вдруг вспомнилась история о драконах, которую вчера рассказывала Ромола.

– Вот бы Зоркие о нас забыли, – добавила Хьелль.

– Сомневаюсь. – Юноша вымученно улыбнулся. – Разве что заболеют и вернутся домой.

Он понимал чувства сестры – сам шесть раз проходил Испытание и теперь радовался, что для него всё закончилось. Каждый раз он боялся: вдруг в нём всё-таки мелькнёт отблеск колдовства, и Синод навсегда разлучит его с домом.

– Вчера ты как будто сомневалась, что пройдёшь Испытание. Может быть, ты… – Стейнер замешкался, подыскивая слова.

– Заклинаю ветра и обращаю людей в огонь? – закончила Хьелльрунн.

– Я бы заметил, – с улыбкой возразил брат.

Хьелль не ответила. Вместо этого она молча отвернулась, наблюдая за падающим снегом.

– У меня ведь никого больше нет – только ты да отец. Что со мной станет, если тебя заберут? И что станет с отцом?

– Никто меня не заберёт, – возмутилась Хьелльрунн.

Она не смотрела в глаза брату, а созерцала горизонт.

– Проводи сестру до школы, – крикнул Марек из кухни, как будто Стейнера просить нужно.

– Хорошо.

– И обратно дождись.

От юноши не укрылась настороженность в отцовском голосе.

На сегодня уроки отменили. Не будет и учителей. В такое время мысли только об одном.

– Пора идти, – позвал Стейнер, приобняв сестру за плечи.

– Обождите, – велел Марек. Слова звучали мягко, будто падающие с неба снежинки. Он вынул из кармана брошь и с грустной улыбкой шагнул к дочери. – Её носила твоя мать. Теперь она твоя.

Хьелльрунн моргнула, но тут же изменилась в лице, когда увидела брошь – по виду кузнечный молот. Вряд ли молодые девушки мечтают о чугунных украшениях.

– Надень сегодня. – Марек отогнул край шали и прикрепил брошь на кофту. – Если станет страшно на Испытании, подумай о матери.

– Но… Я её не помню, – прошептала Хьелльрунн, – совсем не помню.

Её худое лицо исказилось болью утраты, а в уголках глаз блеснули слёзы. Стейнер не разделял страданий сестры, его терзала обида на женщину, которая дала ему жизнь и сбежала неизвестно куда.

– Она любила тебя, – заверил отец. – Не падай духом.

Марек проводил детей и закрыл дверь. Их ждала долгая дорога под серым мелким снегом.

– А у тебя такая есть? – поинтересовалась Хьелльрунн, когда они отошли на пару улиц.

Стейнер с радостью ухватился за вопрос, чтобы хоть как-то отвлечься. А то голова гудела от тревоги, словно кузница в разгар работы, и это крайне утомляло.

– Нет, – ответил он, взглянув на брошь. – Как по мне, так размер маловат. Таким молотом много не накуёшь.

Стейнер легонько ткнул сестру локтем в бок, и на её лице наметилась улыбка, но тут же растаяла: впереди показалась гавань. Корабль угрожающе алел, а безрадостная погода и вовсе нагоняла тоску. На пирсе бесцельно околачивались трое солдат в ожидании шлюпки, которая везла по воде крошечных, плохо различимых людей.

– Вот он, – выдохнула Хьелльрунн. – Тот корабль, что повезёт несчастных на чистку.

Каждый год Синод привозил в Циндерфел десятка два детей со всего Винтерквельда. Раз за разом корабль собирал обречённых, после чего они навсегда исчезали. Циндерфел был последней точкой этого чудовищного пути.

– Наверное, их увозят в Хлыстбург, – предположила Хьелльрунн. В городе любили гадать, куда исчезают дети, отмеченные колдовским знаком.

– Хлыстбург…

Столица Сольминдренской империи и последний приют всех бунтарей и предателей.

– Нет, не в Хлыстбург, – возразил Стейнер.

– Куда же тогда? – Хьелль оглядела брата и нахмурилась. – Ты знаешь?

Юноше вспомнился таинственный остров Владибогдан, о котором упоминал Вернер, и взгляд его невольно обратился к морю. Бескрайняя зелёная гладь глотала снежинки, и Стейнер, нащупав руку сестры, крепко её сжал. Они смотрели, как родители с тяжёлым сердцем ведут своих детей на Испытание. И трясло их вовсе не от холода.

– Жаль, мамы нет рядом, – вырвалось у Хьелль, и она крепче сжала ладонь брата. – Хоть бы раз в жизни её увидеть.

– У тебя ещё будет время. Всё обойдётся сегодня. Главное, не отводи глаз и не показывай страха.

– Легко сказать, – проворчала Хьелльрунн.

– И не гляди в пол, иначе покажется, будто ты что-то скрываешь. И, как бы ни было страшно, не вздумай петь. А ещё – ни слова о древних богах.

– Богинь. Я же не дура. Ты серьёзно думаешь, что я заговорю о Фрейне и Фрёйе в такой день?

Стейнер промолчал, и лицо Хьелльрунн помрачнело.

– Конечно нет, – ответил он спустя пару десятков шагов. – Просто волнуюсь. Уже давно в Циндерфеле не встречалось колдовских меток, пусть так сегодня и останется.

– Останется, – пообещала Хьелль и коснулась броши, которую дал отец.

Стейнер же задумался, нет ли здесь другой правды. В дурном настроении и после доброй пары кружок рыбаки болтают всякое. Так ли чисты намерения Зорких, когда они выбирают детей? Сестра семенила рядом – всклокоченный воробушек с настороженным взглядом. Ей недоставало женственности, и парень надеялся, что это послужит ей защитой.

Хьелльрунн оглянулась на кроваво-алый корабль. Небо потемнело, а прохладный ветерок разносил запах свежего снега.

– А давай не пойдём? Зоркие и не заметят, что кто-то отсутствует. Вернёмся домой?

Эта игра была им не в новинку: они и раньше в шутку размышляли – а что, если не ходить? Заканчивалось это всегда одинаково – под стать тоскливой циндерфелской погоде.

– Они здесь, чтобы замечать, – возразил Стейнер. – Не зря их называют «Зоркими». К тому же у них есть список учеников. Если не придёшь сама, за тобой явятся домой.

– А я спрячусь до вечера в лесу, – мигом отозвалась Хьелль с дерзким самодовольством.

– Тогда они прочешут город и уж точно не станут нежничать. Их не обрадует, если кто-то посмеет ослушаться.

– Не пойду! – Хьелльрунн застыла и рассерженно скрестила руки на груди.

Сейчас в ней исчезло всякое сходство со спригганами или русалками, осталась лишь светловолосая девчонка с испуганными глазищами. Стейнер скользнул взглядом по склону к дороге на побережье. Трое солдат с пирса направлялись к школе и неотвратимо приближались.

– Идём, Хьелль, – прошептал юноша, но сестра лишь упрямо покачала головой. – Ну же. Мне тоже не нравилось ходить туда, но…

– А вдруг мама не сбегала? – прошипела Хьелльрунн. – Что, если её забрали, увезли такие же солдаты?

– Не выдумывай, Хьелль. Идём же, прошу.

Воины наступали. Они уже оказались на расстоянии брошенного камня от того места, где спорили брат с сестрой.

– И ты отдашь меня в руки имперцам, которые забрали нашу маму?

– Откуда ты знаешь? Отец ничего подобного не говорил…

– Он вообще о ней не говорил! – Хьелльрунн круто развернулась и врезалась прямо в грудь солдата, вскрикнув от неожиданности.

Все трое возвышались над ней на добрых полторы головы. В зазорах чёрных, покрытых эмалью доспехов, сверкала кольчуга. На одинаковых шлемах выделялась красная звезда – знак Сольминдренской империи – а забрала с узкими прорезями для глаз обезличивали. Такая же отметина виднелась на рукавицах и тяжёлых булавах, висящих в петле кожаного пояса. Плащи, сапоги и перчатки казались чернее дёгтя. Молодой кузнец затаил дыхание: он никогда не видел имперцев так близко.

– Поторопитесь, – велел ближайший солдат с сильным северным говором. – Вы же не хотите опоздать, а?

Стейнер заметил, как Хьелль стушевалась перед тремя гигантами. Она понурилась и ссутулилась.

– Н-нет, что вы, – выдавила она.

* * *

Когда-то единственная школа Циндерфела помещалась всего в одной комнате крошечного деревянного домика с каменным дымоходом и соломенной крышей, поросшей зелёным мхом. Поговаривали, что печная труба старше, чем восстание против драконов. Со временем появились новые строения, правда, позже одно сгорело – эта памятная история обросла разными небылицами, но, как бы то ни было, драконы тут ни при чём. Школьные здания обступали две просторные площади и потихоньку обрастали камнем. Сначала добавили несколько этажей, потом звонницу и, наконец, внутренний дворик. Площади соединялись крытыми переходами с колоннами, чтобы ученики не мокли в сезон слякотных дождей и не мёрзли под грязным снегом с наступлением стужи. Лужайки выглядели опрятно, а во дворе росла одинокая ель, вонзаясь в пасмурное небо.

Детей согнали на площадь, и они стояли, испуганно переглядываясь, будто искали защиту в глазах друг друга. Беспорядочные ряды тревожно месили комковатую слякоть. Стейнеру не хотелось заходить в школу, и он остался под аркой. Снегопад прекратился, но холод до сих пор пробирал до костей.

– Мне страшно, Стейнер, – хрипло прошептала Хьелльрунн.

Он кивнул и заметил спокойно:

– Как и всем. Ступай к остальным. Скоро всё закончится.

Хьелльрунн пробралась сквозь толчею поближе к одноклассникам. Её встретили молчаливым отчуждением, не удостоив и взглядом. Местные чурались любознательной девочки, на уме у которой лишь древние боги и всё то, что для жителей Нордвласта уже устарело. Поговаривали, что здесь, как в Дракефьёрде и по всей Империи, вскоре тоже запретят любое упоминание о Фрёйе и Фрейне.

Первыми появились солдаты и встали по углам дворика чёрными тенями, сжимая шипастые булавы. Стейнера охватил неописуемый ужас; ему нестерпимо захотелось оглянуться. Затем подошли сразу двое членов Синода. Одежда на них была одинаковая: подбитые бежевые сюртуки до колен и длинные кожаные накидки без рукавов. Выкрашенные в цвет засохшей крови плащи украшало тиснение в виде геометрического узора, знака Святейшего Синода. Различались лишь маски. Один выбрал блестящую серебряную личину с растянутым в добродушной улыбке ртом, другой – совершенно невыразительную, с нахмуренными бровями над прорезями для глаз. Вся её бронза была изъедена рытвинами, и казалось, что Зоркий явился из древней зловещей сказки. По двору разнёсся оглушительно громкий голос, и дети вздрогнули.

– Я – иерарх Ширинов из Святейшего Синода Сольминдренской империи. Со мной прибыл иерарх Хигир.

Грубый сольский говор тяжёлым свинцом наполнял каждое слово. Ширинов по-стариковски опирался на трость, но годы не ослабили его голос.

– Не страшитесь, дети Циндерфела, – печально произнёс Хигир. – Горька доля Обожжённых республик, но земли эти нечасто рождают колдовство.

Стейнер нахмурился. Когда речь заходила об исполнении поручений Императора, Зоркие всегда действовали группой, известной как «Тройка». Странно видеть в Циндерфеле только двоих. Не кроется ли здесь опасность?

– Знайте же, что я заберу лишь нечистые меченые души, – заявил Ширинов. – Я не палач, но лекарь, что исцеляет хворь – драконье колдовство.