Миры Урсулы Ле Гуин. Том 12

— Бездельничаю? Все утро я заполнял больничные карточки для Гезы, два часа играл во всякие игры с Рози и Мойше, а днем растирал краски. Кстати, мне нужно еще минерального масла — можно взять литр? Как пигментное средство оно гораздо лучше, чем растительное масло.

— Конечно. Да, знаешь, у меня есть для тебя кое-что. Маленький Тель-Авив запустил на полную мощность бумажный завод. Позавчера они выслали грузовик с бумагой…

— С бумагой?

— Полтонны бумаги! Я взяла для тебя двести листов. Лежат в кабинете.

Геня пулей вылетел за дверь, и когда Мириам вошла в кабинет, он уже стоял там у пачки бумаги.

— О Господи, — произнес он, беря лист, — какая красивая… какая красивая бумага!

Мириам подумала, что часто слышала от юноши слово «красивый», употребленное по отношению к тому или иному бесцветному, бесполезному предмету. Геня не знал, что такое красота, и никогда не видел ничего по-настоящему красивого. Толстая, прочная, сероватая бумага была нарезана большими кусками, которые, конечно, надо бы нарезать более мелко и расходовать очень экономно. Ладно, пусть уж останутся такими для рисования. Чем еще можно порадовать этого беднягу?

— Когда ты выпустишь меня отсюда, — сказал Геня, крепко сжимая громоздкую пачку обеими руками, — я отправлюсь в Тель-Авив и нарисую их завод — нет, я увековечу этот завод!

— Лучше иди и полежи.

— Нет, видишь ли, я обещал Мойше, что обыграю его в шахматы. Кстати, а что с ним?

— Сыпь.

— Он такой же, как я?

— До начала этого года у Мойше не было проблем со здоровьем. — Мириам пожала плечами. Половое созревание вызвало какие-то процессы. Не похожие на симптомы аллергии.

— А вообще, что такое аллергия?

— Ну, можешь назвать ее неудавшейся адаптацией. Дома, на Земле, люди обычно кормили младенцев коровьим молоком, из бутылочек. Некоторые дети могли привыкнуть к нему, у некоторых появлялась сыпь, возникали нарушения дыхания, колики. Коровий «ключ» не подходил к метаболическому «замку» этих детей. Ну а протеиновый «ключ» Нового Зиона не подходит к нашим «замкам», поэтому нам приходится изменять наш обмен веществ с помощью метаболиков.

— А я или Мойше были аллергиками на Земле?

— Не знаю. Но такие случаи встречались. Ирвин — он умер около двадцати лет назад — на Земле страдал от аллергии почти ко всему. Не стоило его, беднягу, пускать сюда: он и на Земле жил, постоянно задыхаясь от всевозможных аллергий, а здесь умер от голода, принимая учетверенные дозы метаболиков.

— Ага, — сказал Геня, — не надо было вообще давать ему меты. А только зионскую маисовую кашу.

— Маисовую кашу? — Только один-единственный злак давал на Зионе такой урожай, что его стоило собирать. Из этого маиса можно было приготовить клейкую массу, практически не поддающуюся никакой термической обработке.

— Я три чашки на завтрак съел.

— Слоняется по лазарету, целый день ноет, — возмутилась Мириам, — а потом набивает живот помоями. Как может человек с душой художника есть то, что по вкусу напоминает желеобразную застоявшуюся воду?

— Но вы кормите этим беспомощных больных детей в своем собственном госпитале! Я всего лишь доел остатки!

— И тебе не стало плохо?

— Ни чуточки. Я хочу порисовать, пока солнце не село. На листе новой бумаги, на целом листе новой бумаги…

…

День, проведенный Мириам в клинике, показался ей очень длинным, хотя лежачих больных не было. Прошлым вечером она отослала домой Осипа, поворчав напоследок, что нельзя вести себя настолько неосторожно: мол, опрокинул трактор, сам чуть не убился и машину едва не угробил, а ее починить труднее, чем человека вылечить.

Маленький Мойше вернулся в детский дом, хотя Мириам не нравилась его сыпь. Рози справилась с очередным приступом астмы, а сердце командора работало вполне прилично для его возраста. Поэтому палата лазарета оказалась пустой, если не считать ее постоянного на протяжении двух последних недель обитателя — Гени.

Сейчас он неподвижно лежал на кровати у окна, и сердце Мириам дрогнуло от испуга. Но цвет лица Гени был нормальным, дыхание — равномерным. Геня просто спал, спал крепко, как спят люди, уставшие после тяжелого дня, проведенного в поле.

Сегодня он рисовал. И уже успел вымыть тряпки и кисточки — он всегда мыл свои инструменты быстро и тщательно. Картина стояла на мольберте. В последнее время Геня стал очень скрытным, прятал свои картины — потому что люди перестали восхищаться его творениями.

— Какое уродство, бедный парень! — прошептал командор на ушко Мириам.

А маленький Мойше, осмотрев рисунок Гени, спросил:

— Геня, как тебе удалось нарисовать такую красотищу?

— Надо уметь видеть эту красоту, Мойше, — ответил тот.

Что ж, так оно и есть. Мириам подошла поближе, чтобы рассмотреть картину при тусклом дневном свете. Геня изобразил вид, открывающийся из окна лазарета. На этот раз в картине не было ничего неоконченного: реалистично, все слишком реалистично. Отвратительно узнаваемо. Плоский хребет Арарата, окрашенные в грязные цвета деревья и поля, тусклое небо, амбар и угол школьного здания на переднем плане. Мириам перевела взгляд с нарисованного пейзажа на реальный. Потратить часы, дни, чтобы нарисовать такое! Какая бесполезная трата времени!

Как неприятно и грустно, что Геня теперь рисует картины, которые никто не захочет видеть, кроме, возможно, ребенка вроде Мойше, очарованного простым умением владеть карандашом и кистью, ловкостью художника.

Нынче вечером Геня помогал наводить порядок в кабинете для инъекций — все эти дни он помогал служащим лазарета.

— Мне нравится картина, которую ты нарисовал сегодня, — сказала Мириам.

— Сегодня я ее закончил, — поправил он. — Чертова картина заняла у меня целую неделю. Я только начинаю учиться видеть.

— А можно я повешу ее в Гостиной?

— В Гостиной? — Геня спокойно и чуть насмешливо посмотрел на Мириам, держащую поднос с иглами для подкожных инъекций. — Но там же висят только изображения Дома.

— Может, уже пришло время поместить туда изображения нашего нового дома.

— Широкий жест из соображений этики, да? Что ж. Если картина тебе нравится…

— Очень нравится, — мягко сказала Мириам.

— Она не такая уж плохая, — произнес Геня, — и я нарисую еще лучше, когда научусь настраивать себя на систему.

— Какую систему?

— Ну, понимаешь, приходится смотреть, пока не увидишь систему, пока не разберешься, после чего надо вложить то, что увидел, в руку. — Зажав покрепче бутылку со спиртом, он широко повел рукой.

— Да-а, я думаю, каждый, кто задает художникам вопросы, заслуживает того, что получает, — сказала Мириам. — Слова, совершенно непонятные слова. Послезавтра возьми картину и сам повесь ее в Гостиной. Художники всегда так тщательно выбирают место для картины и так трепетно относятся к освещению. Кроме того, как раз с послезавтрашнего дня ты можешь начать выходить на улицу. Понемногу. На час или два в день. Не больше.

— Можно тогда я буду ужинать в столовой?

— Хорошо. А я попрошу Тину не приходить больше сюда, чтобы составить тебе компанию за ужином, а то она скоро съест все продовольственные запасы лазарета. Эта девушка поглощает пищу словно вакуумный насос. Послушай, если ты собираешься выходить на улицу днем, будь любезен, надевай шляпу.

— Значит, все-таки я был прав?

— Прав?

— В том, что виноват тепловой удар.

— Этот диагноз поставила я, если помнишь.

— Ладно, но я добавил, что без метаболиков лучше себя чувствую.

— Не знаю. Ты и до того чувствовал себя неплохо, а потом — ба-бах, опять в лазарете. Так что ничего не доказано.

— Но я же установил систему! Прожил месяц без таблеток и поправился на шесть фунтов!

— И теперь думаешь, что ты самый умный, мистер Всезнайка?

…

На следующий день перед ужином Мириам увидела Геню, который сидел рядом с Рахилью на склоне за амбаром. Девушка не навещала больного, пока тот находился в лазарете. Сейчас они сидели бок о бок, очень близко, неподвижно и молча.

Мириам отправилась в Гостиную. В последнее время у нее вошло в привычку проводить здесь полчаса перед ужином. Ей казалось, что эти полчаса снимают с нее всю накопившуюся за день усталость. Но на этот раз обстановка в комнате была не такой спокойной, как обычно. Командор не спал и разговаривал с Рейне и Аврамом.

— Но откуда же она взялась? — говорил Марка с заметным итальянским акцентом — он начал учить иврит лишь в сорок лет, когда попал в транзитный лагерь. — Кто ее повесил?.. О, доктор! — увидев Мириам, как всегда радушно поприветствовал ее командор. — Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, прошу, разгадайте для нас эту загадку. Вы знаете все картины в этой комнате так же хорошо, как и я. Где же и когда мы приобрели вот эту новую? Видите?

Мириам чуть не сказала, что это очередное творение Гени, но тут она увидела картину. Нет, Геня тут явно ни при чем. Да, на стене висела картина, пейзаж, но пейзаж земной: широкая долина, зеленые и золотистые поля, цветущие фруктовые сады, широкий горный склон вдалеке, башня, а на переднем плане — вероятно, замок или здание средневековой усадьбы и над всем этим — чистое, нежное, солнечное небо. Восхитительный, наполненный солнцем рисунок, торжество весны, восхваление земных красот.

— Как красиво… — Голос Мириам дрогнул. — Это ты повесил, Аврам?

— Я? Я умею фотографировать, но не умею рисовать. Посмотри, это же не репродукция. Это работа темперой или маслом, видишь?

— Кто-то привез ее из Дома. И хранил в багаже, — предположил Рейне.

— Двадцать пять лет? — удивился командор. — Зачем? И кто? Мы все знаем, что у кого есть!

— Нет. Думаю, нет, — смущенно запинаясь, произнесла Мириам. — Наверное, это дело рук Гени. Я попросила его повесить сюда один из рисунков. Но не этот. Как ему удалось нарисовать такую красоту?

— Скопировал с фотографии, — предположил Аврам.

— Нет, нет, нет и нет, невозможно, — оскорбленно сказал старый Марка. — Перед нами картина, а не копия! Произведение искусства. И то, что здесь изображено, кто-то увидел, увидел глазами и сердцем!

Глазами и сердцем.

Мириам посмотрела и увидела. Увидела то, что скрывал от глаз свет НСЦ 641, то, что открыл для нее искусственный дневной свет Земли. Она увидела то, что видел Геня: красоту мира.

— Я думаю, что это Центральная Франция, Овернь, — задумчиво проговорил Рейне.

— О нет, это место рядом с озером Комо, — возразил командор, — я уверен.

— А по-моему, это похоже на Кавказ, где я вырос, — сказал Аврам, и все присутствующие повернулись к Мириам.

— Это здесь… — Мириам издала какой-то странный звук — не то вздох, не то смешок, не то всхлип. — Здесь, на Арарате… Гора. Это поля, наши поля, наши деревья. А вот эта башня — угол школы. Видите. Это здесь. На Зионе. Так все это видит Геня. Глазами и сердцем.

— Но посмотри: деревья-то — зеленые. Посмотри на цвета, Мириам. Это Земля!

— Да, это Земля. Земля Гени!

— Но он не может…

— Откуда нам знать? Мы ведь понятия не имеем, что видят дети Зиона. Мы можем видеть картину при освещении, лишь похожем на свет Земли. Вынесите ее наружу, и вы увидите то, что и всегда: жуткие цвета, уродливую планету, на которой нет нам приюта. Но для Гени дом — здесь. Он — дома. Это у нас, — глядя на окружающие ее озабоченные, усталые, старческие лица, Мириам смеялась и плакала одновременно, — у нас нет «ключа». У нас с нашими… с нашими… — Она запнулась и вся подобралась, собираясь высказать пришедшую в голову мысль, словно лошадь, готовящаяся взять барьер, — с нашими метаболиками!

Все с удивлением уставились на Мириам.

— Принимая метаболики, мы можем выжить здесь, на Зионе, — лишь выжить, так? Но неужели вы не понимаете, что Геня живет здесь? Все мы были прекрасно приспособлены к жизни на Земле, слишком хорошо, и не можем приспособиться к чему-либо другому. Но это не касается Гени, он не землянин: аллергичный, неприспособленный — видите, система немного неправильная? Система! Но существует много систем, множество. Геня соответствует системе Зиона немного лучше, чем мы…

Аврам и командор продолжали недоуменно пялиться на Мириам.

— Ты говоришь, что аллергия Гени… — быстро проговорил Рейне, бросив взволнованный взгляд на картину.

— Не только Гени! Может, и всех наших больных! Двадцать пять лет я кормила их метами, а они аллергичны к земным протеинам, метаболики лишь засоряют их организмы, они — другая система! О, идиотка, идиотка! Господи! Геня с Рахилью могут пожениться! Они должны пожениться, и у него должны быть дети. Только вот надо ли Рахили принимать метаболики во время беременности? Как это повлияет на плод? Я отвечу на этот вопрос, я могу это сделать. Я должна позвонить Леониду. И Мойше, слава Богу… Слушайте, я должна поговорить с Геней и Рахилью, немедленно. Прошу прощения! — Мириам стремительно вышла из комнаты, — невысокая, неприметная женщина.

Марка, Аврам и Рейне посмотрели ей вслед, друг на друга и наконец снова на картину Гени.

Картина висела перед ними, яркая и радостная, наполненная светом.

— Ничего не понимаю, — буркнул Аврам.

— Системы… — задумчиво протянул Рейне.

— Очень красивая картина, — сказал старый командор Флота изгнанников. — Только, глядя на нее, я снова начинаю скучать по Земле.

Лабиринты

Ursula K. Le Guin. «Mazes»

Рассказ, 1975 год

Перевод на русский: А. Думеш

Встреча с представителем иной цивилизации оказалась совсем не такой, как представлялось нашему герою. И если бы всё дело было только в прохождении лабиринтов.

…

Я долго пытался сохранять мужество и относиться ко всему происходящему с юмором, но сейчас знаю, что не в силах более выдерживать эти пытки. Я уже почти не ориентируюсь во времени, но, по-моему, несколько дней назад понял, что не могу больше контролировать эмоции и очень близок к полному упадку сил. Я практически потерял способность двигаться. Не могу говорить. Даже дышать этим тяжелым чуждым воздухом становится все труднее. Когда паралич дойдет до груди — я умру, что, вероятно, сегодня и случится.

Жестокость этих пришельцев утонченная, хотя и нерациональная. Если они хотят уморить меня голодом, почему просто не прекратят приносить пищу? Вместо этого они дают мне много еды, горы еды, любые чуть распустившиеся зеленые листья, которые только можно пожелать. Только листья эти — не свежие, а сорванные. Мертвые. В них уже нет элемента, который делает пищу удобоваримой для нас, — с таким же успехом можно есть и камни. Тем не менее передо мной постоянно лежали горы листьев, запахом и формой так похожих на съедобные, и вызывали страшное желание удовлетворить мой все возрастающий аппетит. Не сразу, конечно. Сначала я сказал себе, что я не ребенок, чтобы есть сорванные листья. Но желудок взял верх над разумом. Через какое-то время уже казалось, что лучше жевать хоть что-то, все равно что, пусть даже это принесет боль и еще большее желание есть. И потому я ел, ел и при этом оставался голодным. Теперь мне гораздо легче, теперь я настолько слаб, что уже не в силах есть.

И такая же тщательно продуманная, изощренная жестокость характеризовала весь характер пришельцев. И самое ужасное из всего — то, что я сперва воспринял с радостью, облегчением и восхищением, — это лабиринт. Сначала я был совершенно сбит с толку — некий гигант заманил меня, схватил и посадил в клетку; и это место вокруг клетки оказалось пространственно тревожным и совершенно дезориентирующим. Странная, гладкая, согнутая стена-потолок была сделана из какого-то чужеземного материала, и контуры ее не несли никакой смысловой нагрузки. Поэтому, когда после всех этих странностей меня подняли в воздух и поместили в лабиринт, узнаваемый, почти знакомый лабиринт, — после всех испытанных страданий я вдруг почувствовал себя сильным, и ко мне вернулась надежда. Совершенно ясно, что меня поместили в лабиринт, чтобы провести какое-то испытание или исследование, и что это — первая попытка установить контакт. Я пытался помочь пришельцам как только мог. Но довольно скоро начал сомневаться, что целью их является установление контакта.

Без сомнения — это ясно по тысяче причин, — я имею дело с существом разумным, высоко развитым. Мы оба — создания разумные, оба — строители лабиринтов. Наверняка нам было бы довольно легко научиться разговаривать друг с другом! Если разговор со мной — то, что нужно пришельцу. Но это не так. Я не знаю, какие лабиринты он строит для себя. Те, которые он соорудил для меня, представляли собой орудия пыток.

Как я уже говорил, структура лабиринтов в основном оказалась знакомой для меня, только стены были построены из какого-то неизвестного материала, более холодного и гладкого, чем уплотненная глина. В конце каждого лабиринта пришелец оставлял груду сорванных листьев — не знаю почему, возможно, таков их ритуал или суеверие. Первый лабиринт, в который меня поместили, оказался по-детски коротким и простым. Я не смог из него извлечь ничего познавательного или даже интересного. Второй, однако, походил на упрощенную версию Незапертых Ворот и вполне подтвердил сделанный мной успокоительный вывод о попытке пришельца установить контакт. И последний, длинный лабиринт с семью коридорами и девятнадцатью соединениями, изгибался на удивление практически в соответствии с методом Малуви. И способ его построения действительно почти походил на технику Новых Экспрессионистов. К пространственному пониманию пришельцев еще надо было приспособиться, но именно приспособившись, я смог осознать определенный характер созидания. Я усердно работал над этим лабиринтом, планировал всю ночь, снова и снова представляя себе петли и интервалы, ложные ходы и остановки, беспорядочный, незнакомый, и все-таки прекрасный ход Истинного Маршрута. На следующий день, когда меня поместили в длинный лабиринт и пришелец начал вести наблюдения, я представил Восьмой Малуви во всей полноте.

Представление не было безупречным. Я нервничал и смог вообразить пространственно-временные параметры всего лишь приблизительно. Но Восьмой Малувийский остается прекрасным даже при грубом представлении в самом ужасном лабиринте. Развитие в девятом переходе, где повторяющаяся тема (облака) так удивительно переходит в старинную, постепенно ускоряющуюся основную тему — невыразимо прекрасно. Однажды я видел, как Восьмой Малуви исполнял один весьма почтенный старец, такой старый и с такими негнущимися суставами, что мог только навести на мысль о движении, намекнуть, попытаться изобразить жест, лишь неясно отразить тему — и все наблюдавшие это были очень и очень растроганы. Нет более величественного выражения нашей сути, всего нашего существования. Когда я исполнял Восьмой, сила движений унесла меня куда-то вдаль, и я даже забыл, что нахожусь в плену, что за мной наблюдают глаза пришельца. Я преодолел все препятствия лабиринта и собственную слабость и танцевал Восьмой Малуви так, как никогда еще не танцевал.

Когда я наконец остановился, пришелец поднял меня и посадил в первый лабиринт — самый короткий, лабиринт для маленьких детей, которые еще не научились говорить.

Намеренно ли пришелец унижал меня? Теперь, когда все это уже в прошлом, я понимаю, что невозможно узнать правду. Но все же очень трудно приписать поведение пришельца его невежеству.