Миры Урсулы Ле Гуин. Том 12

— Вы сумасшедший! — сказала она, взяв его за руку.

Кисть была худой и маленькой для такого крупного коренастого тела, а ладонь жесткая, но не мозолистая, как у резчика по дереву. Это прикосновение заставило ее сменить гнев на милость.

— Вас надо отправить в больницу, — сказала она, словно извиняясь за свой срыв. — Вы же знаете, что вам нельзя разговаривать. Говорить буду я, а вы не отвечайте. Я и так знаю, что вы шли в больницу. Только как вы туда могли добраться — ведь кругом ни единого такси… Да и что сейчас творится в больницах и кого они теперь принимают на лечение — один Бог знает. Я, конечно, могу отважиться спуститься вниз и вызвать врача по телефону. Только есть ли они еще, эти врачи. И вообще неизвестно, останется ли хоть что-нибудь, когда все это кончится.

Последние слова ее заставила произнести навалившаяся тишина. Это был очень тихий день. В такой мертвой тишине вы будете рады услышать даже рев мотоциклетных моторов и треск автоматов.

Он лежал с закрытыми глазами. Весь вчерашний вечер и всю ночь его одолевали спазматические приступы, мучительные, как при астме или сердечной недостаточности. Даже сейчас его дыхание было тяжелым и неровным, однако, вымотав его до предела, болезнь дала ему передышку и надежду на выздоровление. Да и чем может помочь врач при отравлении угарным газом? Уж наверное, мало чем. Что вообще могут сделать доктора, когда приходится иметь дело с затрудненным дыханием, преклонным возрастом и социальными беспорядками? Болезнь библиотекаря была порождена метастазами умирающей страны: он принадлежал ей, был ее гражданином, ее частью, и умирал вместе с ней. Недели и недели пропагандистских речей, автоматных очередей, взрывов, треска вертолетов, пожаров и тишины; политика неизлечимо больна, и ее трясет в бесконечной агонии. Сегодня вы пробегаете многие и многие мили, чтобы раздобыть хотя бы капусты, отыскать хоть килограмм какой-нибудь еды, а завтра… кондитерская на углу вновь открыта, и дети покупают в ней оранжад. А послезавтра в здание, где она находится, попадает бомба, и оно взлетает на воздух. Политика — полутруп. Лица людей — как фасады контор и лучших отелей в деловой части города, неприветливые, слепо глядящие пустыми окнами и надежно прячущие свои тайны. В субботнюю ночь была сброшена бомба на Феникс. «Тридцать погибших», — сказало радио. Потом умерло от ран еще шестьдесят. Но на нее все эти смерти не произвели никакого впечатления. Люди сами выбирают свою судьбу. Они сами решили посмотреть пьеску о гражданской войне — что ж, получили то, что хотели. Инициатива наказуема. Но вот сам старый Феникс, эти дома, здания!., сцена, на которой переиграно столько ролей домохозяек, девиц на выданье, наперсниц, вдов… Ольга Прозорова… и даже те три потрясающие недели — Нора; красный занавес, красные плюшевые кресла, пыльная люстра и позолоченная гипсовая лепнина, весь этот мишурный блеск, коробка для кукол, такое беззащитное, такое уязвимое убежище для человеческой души. Да тронуть такое — грех. Да чего уж там, швыряли бы свои чертовы бомбы сразу в церкви — там хоть душа прямиком воспаряет в райские кущи, даже не заметив, что тело превратилось в кровавую лепешку. Когда Бог на твоей стороне, а ты сам в Божьем доме — что может пойти не так? А кто поможет тебе здесь? Пьеса давно умершего писаки? Рабочие сцены? Актеры-полудурки? Здесь все пойдет вкривь и вкось, как всегда и шло. Внезапно гаснет свет, а дальше — вопли, давка, толкотня, кого-то затоптали… и брань, брань до небес, брань такая смердящая, что куда там Мольеру или Пиранделло — или кого там играли в субботний вечер в Фениксе? Бог здесь даже не ночевал. Его там вообще никогда не было. Он с радостью признает свои победы, но не то, за что ему стыдно. Да говоря по правде, Господь Бог — это врач, знаменитый хирург: «Не задавайте мне вопросов, я все равно на них не отвечу, платите гонорар, а я спасу вас на досуге, а если нет — то вы сами виноваты».

Она встала и принялась наводить порядок на столике у кровати, ругая себя за мыслеблудие. Но надо же ей было на кого-то выплеснуть свою злость, а под рукой, кроме Бога и библиотекаря, никого не оказалось. Однако на библиотекаря злиться не хотелось. Он был слишком болен — как и весь город. К тому же злость нарушила бы целостность ее страстного эротического влечения к нему, а это чувство доставляло ей слишком большое удовольствие, чтобы его так пошло испортить. Уже много лет ни один мужчина не вызывал в ней ничего мало-мальски похожего; она уж думала, что с этим давно покончено, причем навсегда. Но его болезнь уравняла их в возрасте и дала ей даже некоторые преимущества. В обычной жизни он, поглядев на нее, увидел бы не женщину, а старуху, и его слепота ослепила бы и ее: ей бы и в голову не пришло воспринять его как потенциального партнера. Но, раздев его и обследовав его тело, чтобы помочь, она, отбросив лицемерие, могла сколько угодно любоваться этим крепко сбитым беззащитным телом, лелея надежду (кстати, вполне невинную!). О том же, что таится в его мыслях и сердце, она почти ничего не знала. Она вообще ничего о нем не знала, кроме того, что он был храбр, — а это весьма славное качество. Да ей и не хотелось ничего знать. Было бы даже лучше, если бы он вообще не сказал ни слова — зачем это сиплое дурацкое: «Не самое ценное…»? К чему бы оно ни относилось: к его собственной жизни или к книгам, которые он ценой этой жизни пытался спасти. Что бы он ни имел в виду, все сводилось к тому, что для партизан ничто не имеет цены, кроме их пресловутых идей. Существование рядового библиотекаря, существование нескольких книжек — дрянь, мусор. Ничто не имеет ценности, кроме светлого будущего.

Но если он партизан, то какого рожна полез спасать книги?

А что, лоялист остался бы в этой жуткой желто-коричневой душегубке, пытаясь потушить пожар, чтобы не дать книгам сгореть дотла?

«Конечно», — ответила она самой себе. В соответствии с его мировоззрением, верой, принципами — конечно же! Книги, статуи, здания, фонарные столбы, украшенные красивыми плафонами, а не висельниками, Мольер в восемь тридцать, светские беседы за ужином, школьницы в голубых платьицах, порядок, благопристойность, надежное прошлое, обеспечивающее надежное будущее, — вот за что цепляются лоялисты. А он держится стойко, до конца. А что, если он просто полз, раздирая в кашле легкие и прижимая к груди стопку книг, полз наверх, на улицу? — да, вовсе не потому, что они самые ценные, именно это он и пытался ей объяснить: не потому, что они самые ценные, теперь она его поняла — откуда в районной библиотеке ценные книги? Просто книги, потому что они — книги. Любые — не из-за принципов, а из веры, пусть даже и ценою жизни — ведь он библиотекарь! Человек, который заботится о книгах. Тот, кто за них в ответе.

— Так вот вы почему… — сказала она шепотом, потому что боялась его разбудить. — И вот почему я принесла вас сюда.

Радио зашипело, но она не нуждалась в аплодисментах. Ее публикой были библиотекарь и его спокойный сон.

Зенит

Проблемы внутренней связи

Ursula K. Le Guin. «Intracom»

Пьеса, 1974 год

Перевод на русский: В. Старожилец

«Мы захвачены чужаками, преследующими неизвестные цели. Они подчиняют себе наши мозги! Корабль представляет опасность для всей Экумены!..»

В сущности, не рассказ, а одноактная пьеса, действие которой происходит на борту звездолета с пятью членами экипажа. Удачный философский эксперимент.

…

Капитан. Доброе утречко, привет-привет-приветик, мои наилучшие пожелания всем и каждому! Сколько же нас всего здесь, на борту нашего славного звездолета? Давайте-ка разберемся. С вами говорит, натурально, капитан — собственной персоной. Есть еще Первый помощник, с которым не все… как бы это помягче… ну, словом, он не совсем такой, как другие. Впрочем, с ушами у него все в полном ажуре. Доводилось мне встречать первых помощников с чертовски забавными лопухами, но к нашему такое определенно не относится. Значится, так… Еще имеется Бортинженер, запас слов у которого сводится к перечислению признаков износа клапанов, а также Чокнутый Второй помощник, который, запертый в кают-компании, выдирает там набивку из мебели и расстреливает заготовленными впрок комками шерсти приборы рассеянного освещения. Затем следует Связист, неизменно склоненный над своим вечно свистящим радиоприемником и всегда в наушниках. Бульканье и шипение, в которые он так внимательно вслушивается, по-моему, самый что ни на есть обычный звездный фон. Там ведь очень шумно — снаружи… Все, что ли? Никто больше на ум не приходит. Доблестный наш экипаж весьма невелик, зато все в нем как на подбор — одни офицеры. Сколько всего получается? Вроде бы шесть?

Первый помощник. Прошу прощения, капитан, пять.

Капитан. Всего пять? Вы уверены в том, мистер Боллс?

Первый помощник. Ответ утвердительный.

Капитан. Ну ладно, пять так пять. Знаю, вы посильнее меня в чертовой этой математике. И все же нелегко отделаться от ощущения, будто мы кого-то недосчитались.

Первый помощник. Возможно, вы, сэр, имеете в виду себя — в должности кока.

Капитан. Попрошу «сэром» меня больше не… не величать, мистер Боллс! Ладно, продолжим. Итак, мы все, команда звездолета «Мэри Джейн Хьюветт», класс F/B-1951, тип 36-25-38, размер 13, место приписки — Земля (Терра, третья планета Солнечной системы), совершаем разведывательный полет в направлении Южного рукава Пояса Ориона с трюмом, битком набитым плодами хлебного дерева. Мы с вами уже отмахали чудовищное расстояние, многие и многие сотни световых лет, хотя порой мне чудится, что корабль и вовсе не трогался с места.

Прошу простить мне некоторую сентиментальность. Похоже, близится время ленча.

Не так уж, кстати, это легко, как иному кажется, — кормить Чокнутого Второго помощника, напрочь засорившего диванной набивкой супопровод в кают-компании. Пришлось проковырять отверстие под дверью — нечто вроде щелки в почтовом ящике. Теперь постоянно ждешь, пока Чокнутый Второй не заснет. Если она услышит кого-то за дверью, то тут же высунет в щель руки: средний палец левой оскорбительно оттопырен, а правая швыряется шерстяными колобками. Лишь когда спит или хнычет где-нибудь в уголке, удается пропихнуть ей туда обед. Спустя какое-то время, приложив ухо к двери, можно услышать громкое чавканье Чокнутого Второго помощника. Объедки она просовывает назад под дверь. Но чем дальше, тем меньше становится этих самых объедков. То ли она сметает все подчистую, то ли делает с пищей что-то еще. Порой даже начинает казаться, что она там, в кают-компании, не одна — настолько неумеренным для женщины средней комплекции представляется нынешний ее аппетит.

Бортинженер, прежде чем я переберусь на камбуз, хотелось бы занести в вахтенный журнал ваш очередной суточный рапорт.

Бортинженер. Есть, докладываю, капитан: подтекает водородный бак А-30. Устранить течь покамест не удалось. Не ликвидировано также засорение отводного патрубка ОП-599, в результате чего нарастает давление в центральном охладителе ЦО-2. Волосная трещина в оболочке изолятора антиматерии в данный момент обследуется на предмет доклада о… о возможности инструментального обеспечения ремонтных работ.

Капитан. А какие процедуры предусмотрены у нас на случай невозможности столь сложного ремонта?

Бортинженер. Автоматическое самоуничтожение.

Капитан. Веселенькие коврижки.

Бортинженер. Продолжаю доклад для занесения в вахтенный журнал: стабилизатор номер один, получивший обширное метеоритное повреждение, более не способен функционировать в полную силу. Для компенсации дисбаланса в действии стабилизаторов, который проявляется в медленном вращении корабля, пришлось подтянуть стабилизатор номер два, укоротив его при том на восемьдесят одну тысячу миль. Результаты скажутся в течение от пяти до тринадцати дней (по бортовому времени). Системы автоматической самоликвидации корабля также не функционируют более — ввиду короткого замыкания, приведшего к автоматической самоликвидации этих самых систем автоматической самоликвидации.

Капитан. Вы что же, хотите сказать, что все системы автоматической самоликвидации как бы сами собою уничтожились?

Бортинженер. Так точно, капитан, нечто вроде того.

Капитан. Стало быть, уничтожить корабль в случае расширения микротрещины в изоляторе антиматерии мы не сможем? Но если так, а изолятор антиматерии рванет сам по себе, мы прихватим с собой на тот свет с полсотни ближайших звезд вместе со всеми их планетными эскортами, то есть выхватим из космоса весьма порядочный лоскуток. И это еще в лучшем случае. Если же на пути антивещества встретится звезда типа F-2, начнется неуправляемая цепная реакция. И будет уничтожена вся Галактика!

Бортинженер. Ну, видите ли, капитан, мы трудимся над этой проблемкой не покладая рук…

Капитан. Мы? Что значит «мы»? Ведь только один из всех нас находится сейчас в машинном отделении, а именно — вы. Или я что-то путаю?

Бортинженер. Никак нет, капитан, вы не ошиблись. Только уж очень хотелось бы, чтобы это было не так.

Капитан. Видит Бог, я разделяю ваши чувства, Болтс. Но вам придется полагаться лишь на собственные силы, а нам всем — на вас. И мы доверяем вам безоговорочно. Для женщины вы ведь просто гений механики.

Бортинженер. Рады стараться, капитан! Так я могу вернуться теперь к своей трещинке?

Капитан. Конечно-конечно, действуйте! Да и мне давно уже пора на камбуз.

Вот ведь чертовщина! Могу присягнуть, что сию минуту за плечом мелькнул кто-то, пробегавший по коридору «G». Этот коридор ведет к самому непопулярному на корабле отсеку — тренажерному залу. Кого бы это нелегкая могла туда занести? Мистер Боллс! Мистер Боллс, вы где сейчас?

Первый помощник. Я в Компьютерном отсеке, сэр.

Капитан. Вас не затруднит больше не «сэркать» мне, мистер Боллс? Это как-то отчуждает. Спаркс, а вы — вы где сейчас находитесь?

Спаркс! Ответьте капитанскому мостику по внутренней связи и немедленно! Спаркс!

Связист. Тс-с-с! Я внимаю эфиру. Ваш сигнал принят. Конец связи.

Капитан. Ладно. Стало быть, Болтс внизу возле изолятора антиматерии, я все еще на мостике в тщетных потугах добраться до камбуза. Это уже четверо. Пятый, кто же пятый? Ах да! Чокнутый Второй помощник, немедленно доложите мостику свое местонахождение!

Чокнутый Второй помощник. Цепляюсь всеми зубами и когтями за скалу, чуть выступающую над бушующим морем жидкой соли, и борюсь с диким ветром, срывающим меня в пену волн — белее и тверже, чем у обычной воды. Стоит лишь шевельнуться, как меня тут же расшибет о камни и похоронит под тоннами ревущей соли, растопленной в этой иссушающей пучине. Если же не шевелиться, то придется держаться и висеть, висеть и цепляться — но для чего, собственно? Я так одинока здесь, хоть плачь! И я плачу навзрыд, но за диким воем ветра и грохотом бушующих валов не услышит никто. Надеюсь лишь, что вы все там еще как следует зафорсунькаетесь.

Капитан. Зафор… Чего?

Чокнутый Второй помощник. Надеюсь, прежде чем корабль самоуничтожится, вы все там здорово поразвлекаетесь, расфорсунькивая зафорсуньки… Ну, мне пора.

Капитан. Стой, погоди! Послушайте, Бэтс, с вами в кают-компании есть еще кто-нибудь?

Чокнутый Второй помощник. Я пошла… А-а-а-х! О Господи! Это же сахар! У-а-а!

Капитан. Ладно, похоже, удалось пересчитать всех шестерых. Таким образом, в коридоре «G» никого не было. Просто померещилось.

Первый помощник. Прошу прощения, капитан, нас на борту всего пятеро.

Капитан. Откуда у вас такая уверенность в том, мистер Боллс?

Первый помощник. Элементарная арифметика. Простое сложение натуральных чисел. Вы — это раз, я — это два, Болтс — три, Спаркс — четыре, Бэтс — пять. Один плюс один плюс один плюс один плюс один равно пяти.

Капитан. Может быть. С помощью вашей статистики все что угодно докажешь. А вдруг все-таки здесь есть еще одна единица, вами не учтенная?

Первый помощник. И кто же это, позвольте вас спросить?

Капитан. Это я вас спрашиваю о том, мистер Боллс!

Первый помощник. Капитан, вы позволите самым почтительнейшим образом напомнить, что уже время ленча, или же обеда, или чего бы там ни было еще.

Капитан. А что вы, интересно, скажете насчет трансцендентных чисел, а, мистер Боллс?

Первый помощник. Капитан, при всем моем к вам уважении — не лучше ли будет доверить математику мне и бортовым компьютерам?

Капитан. Хорошо-хорошо, мистер Боллс, только не лезьте в бутылку! А чего бы вам хотелось на ленч?

Первый помощник. Все, что только ни предложите, капитан.

Капитан. Мне уже осточертело думать за вас, постоянно составляя меню, даже мигрень оттого делается. Откупорю вот сейчас жестянку томатного супа «Кемпбелл», и, если он вам не придется по вкусу, сами же и будете виноваты. Всякий раз, как только я приближаюсь к постижению чего-то важного, всякий раз, когда моя интуиция что-то такое нащупывает, всякий раз, когда я начинаю ощущать себя настоящим капитаном межзвездного лайнера, — тут же приходит время сломя голову нестись на камбуз и решать, то ли макароны с сыром готовить для вас, то ли рисовый плов. Почему кто-нибудь другой не в состоянии заняться стряпней, хотя бы временно?

Первый помощник. Но ведь никто, кроме вас, не умеет.

Капитан. Любой может откупорить и разогреть жестянку с супом, и ничуть не хуже меня.

Первый помощник. Вы забыли, что Второй помощник уже как-то пыталась?

Капитан. Любой сможет, даже самый паршивый робот сумел бы. Почему у нас на камбузе нет ни единого робота? Почему корабль должным образом не подготовлен к полету? Просто беда мне с таким ленивым, недружным, скверно подобранным и несовместимым экипажем. И горше всего то, что подлинный камень преткновения всем моим неимоверным усилиям сплотить вас в единый кулак, сколотить из вас настоящую команду — лишь одна персона, один-единственный член экипажа. Всем, полагаю, понятно, кого я имею в виду?

Первый помощник. Ответ утвердительный.

Бортинженер. Так точно.

Чокнутый Второй помощник. Только не меня. Но ведь бедняга Том давно уже в морозилке.

Капитан. Спаркс, вы слушаете? Спаркс, отзовитесь! Отзовитесь немедленно!

Связист. Тс-с-с! Я внимаю эфиру. Конец свя…

Капитан. Нет! Вы сейчас же сдерете с себя эти чертовы наушники и выслушаете меня, Спаркс!

Связист. Как бы мне хотелось этого, капитан! Порой кажется, что я вот-вот соберусь с силами и даже сумею вырубить радио. Но ничего не выходит, я просто не в силах. Знаете, капитан, а ведь оно само смолкает порой. Случаются дни, недели, а то и месяцы, когда я не могу поймать ничего, стихает даже бульканье звезд. Но мне все равно приходится слушать и слушать, только бы не прозевать Послание. Этим я и занимаюсь сейчас. Посланий не было уже пять дней по бортовому счислению. Но вдруг очередное именно сейчас на подходе! Что, если оно придет, когда я буду в камбузе разогревать какой-то там паршивый суп? Что, если оно идет уже прямо сейчас, пока я общаюсь с вами по внутренней связи? Только не подумайте, что у меня есть что-то против вас или что я желаю быть для вас камнем преткновения, просто такова планида любого связиста. Конец свя…

Капитан. Не сметь отключаться! Вы останетесь сейчас на связи со мной, Спаркс, и внимательно выслушаете мое послание. Связисты на других кораблях никогда не ведут себя подобно вам, и вы это знаете. Они не сидят непрерывно с отвисшей челюстью в этих чертовых нацепленных на уши телефонах. Они связываются. Они беседуют с другими кораблями нашего флота, записывают новости и приказы, обмениваются слухами и сплетнями, чтобы всем нам было веселее коротать время в наших космических саркофагах. Почему же вы не хотите походить на своих коллег? Неужто не понимаете, что всем нам нужно время от времени пообщаться и с другими кораблями?

Связист. Но ведь я не могу слушать радио на волне космофлота.

Капитан. Что значит — не можете?

Связист. Ну, понятное дело, ведь я стараюсь не прозевать Послание.

Капитан. Какое еще послание?

Связист. Такое, какого прежде еще не бывало.

Капитан. А для чего, собственно?

Связист. Ну, возможно, оно прольет свет на Конечную Цель нашего путешествия — нашего и остальных кораблей флота.

Капитан. А какое значение имеет, куда мы летим, к какой такой Конечной Цели, коль скоро мы уже летим? Послушайте, Спаркс, мне не хотелось бы лаяться с вами. Более того, хотелось бы иметь возможность всецело и безоговорочно полагаться на вас. Ведь для женщины вы просто гений связи. Однако…

Связист. Прошу прощения, капитан! Нащупывается какой-то сигнал. Конец связи…

Капитан. Вот же дьявольщина! Мистер Боллс, вас не затруднит сию же минуту прибыть на мостик? Я какое-то время проведу на камбузе, займусь стряпней.

Первый помощник. Погодите минутку, капитан. В воздухе носится нечто подозрительное. Возможно, что-то случилось с системой циркуляции бортовой атмосферы.

Капитан. Может быть, просочились пары водорода от Болтс с ее вечными утечками?

Первый помощник. По запаху на водород не похоже. Весьма загадочный такой аромат. Но, может, это вибрации, а вовсе не запах? Или даже какие-то звуки?

Капитан. Мистер Боллс, с вами вообще все в порядке? Что-то вы сами на себя не похожи.

Первый помощник. Ответ утвердительный. Капитан, вынужден вас огорчить — есть веские основания подозревать присутствие на борту корабля посторонних.

Капитан. Пришельцев, что ли?

Первый помощник. Ответ утвердительный. Тревога. Тревога. Красная опасность. Все по боевому распорядку. Свистать всех наверх. Корабль подвергся проникновению извне. Бортинженер, доложите обстановку в машинном отделении.

Бортинженер. Это, ну, у меня в машинном все тип-топ, сэр.

Капитан. А как там изолятор антиматерии?

Бортинженер. Мы залатали микротрещину, наложив на нее микропластырь, так что пока все в ажуре, капитан.

Капитан. А что новенького насчет систем самоликвидации?

Бортинженер. Ну, видите ли, мы как раз сейчас трудимся над этим не покладая рук. Но, смею заверить, в остальном дела в машинном обстоят как нельзя лучше, капитан.

Первый помощник. Красная опасность! Красная опасность! Бортинженеру немедленно возобновить ремонт систем самоликвидации центральной реакторной зоны, а по завершении восстановительных работ привести системы в состояние экстренной готовности!