Игра со смертью

Сестры Воробей

ИГРА СО СМЕРТЬЮ

(Романы для девочек — 3)

1

Ясным сентябрьским днем, когда в воздухе пахло тлеющими листьями и уходящим летом, Туся лежала в своей комнате на разложенном двуспальном диване и умирала.

Если с тобой не случилось ничего плохого, то в начале сентября хочется жить и жить: начать новые тетради по всем предметам, завести несколько полезных привычек — например, делать зарядку по утрам или обливаться ледяной водой, позвонить всем старым друзьям и познакомиться с новыми.

Но это только в том случае, если с тобой не случилось ничего плохого, а Туся считала, что с ней произошла трагедия и выхода у нее нет. Поэтому во второй неделе сентября, вместо того чтобы начать новую жизнь, она решила завершить старую — не сложившуюся и никчемную.

Утром Туся, как обычно, приняла душ, съела пару бутербродов с сыром и запила их остывшим чаем. В холодильнике был только «Рокфор» — вонючий сыр с плесенью, но Тусина мама находила в нем особую прелесть и заставляла дочку приобщаться к прекрасному.

«Какая гадость, — думала Туся, поднося кусочек сыра к глазам, — неужели, когда я умру, от меня будет так же мерзко пахнуть?»

— Еще хуже, — вслух ответила она сама себе, и ее передернуло от отвращения.

— Что хуже, дочка? — Тусина мама, Инна Дмитриевна, выглянула из ванной и сделала несколько шагов к кухне, насколько ей позволял провод от щипцов.

Она была еще довольно молодой, привлекательной женщиной и очень следила за собой. Ее пугала мысль о старости, поэтому ни в коем случае нельзя было ни плакать, ни смеяться, «чтобы не появлялись мимические морщины», как объясняла она сама. Инна Дмитриевна каждые две недели ходила к косметологу, и даже наводнение или землетрясение не могли ей в этом помешать. У нее были просто восхитительные руки — с длинными, как будто алмазными ногтями, они являлись предметом ее тайной гордости. Может, поэтому она никогда не стирала, почти не готовила и не гладила Тусю по голове, когда той было плохо.

— Да все хуже, — ответила Туся. — Ты что, сама не замечаешь, как с каждым днем все становится хуже и хуже?

— И не говори, дочка, и не говори, — вздохнула Инна Дмитриевна и принялась накручивать следующий локон. — Раньше массаж лица делала раз в месяц и была свежей, как огурчик. А теперь и делать нужно чаще, и эффекта прежнего не добьешься.

— Бесполезно с тобой говорить, — пробормотала Туся, — ничего не понимаешь.

Но ее мать уже не слышала этих слов, она включила на полную мощность магнитофон, который стоял в ванной на коробке для грязного белья, и стала подпевать:

— Навсегда-да-да-да, стучат поезда-да-да-да, навсегда скажу тебе — да.

Туся прокралась к маминой сумке, достала кошелек и взяла несколько крупных купюр. Она засунула деньги в карман пиджака и оглянулась по сторонам.

«Кажется, все, — подумала она, — учебники и тетради мне сегодня не пригодятся».

Туся не собиралась идти в школу, на этот день у нее были совсем другие планы.

Когда в ее голове созрело решение покончить с собой? Этого она не могла сказать наверняка. С самого раннего детства, если ее обижали, она думала, что всегда может отомстить своим обидчикам, выпрыгнув из окна. Туся представляла, как она лежит в гробу в белых тапочках и как все ее враги, полные раскаяния, рыдают и в отчаянии заламывают руки. А она лежит — мертвая, остывшая, но еще более прекрасная, чем в жизни. И всем своим видом как будто упрекает: «Еще недавно я была такой живой, такой веселой. Что же вы сделали со мной?» Но уже ничего нельзя исправить.

И конечно, в детстве Туся представляла, что за всей этой сценой она будет наблюдать со стороны. И что гроб у нее будет обит белым атласом и весь усыпан цветами, и что похоронная процессия пройдет по главным улицам города с большим оркестром. Оркестр будет играть траурный марш, а случайные прохожие — снимать шляпы.

Придет папа, они помирятся с мамой и будут ругать себя за то, что не сделали этого раньше.

Так она думала в детстве, а теперь ей казалось, что самоубийство — единственный достойный ВЫ — ОД из той ситуации, в которой она оказаЛась. В компьютерной игре, если что-то не получается, всегда можно нажать Еsсаре. Так и Туся решила выйти из игры, сбежать от своих обид.

Она обошла все близлежащие аптеки в поисках таблеток, которые помогли бы ей заснуть навсегда. Она принимала как можно более равнодушный вид и спрашивала у продавцов успокоительное для бабушки, у которой непрекращающаяся истерика по покойному дедушке и которой просто необходимо заснуть. В основном ей отвечали отказом, а один, наиболее проницательный аптекарь, сказал, глядя на Тусю поверх очков:

— Девочка; иди, пока я милицию не вызвал.

Много вас сейчас, наркоманов, развелось. Чтобы я тебя здесь больше не видел!

Тусе стало так стыдно, как будто ее поймали на воровстве.

«Вот это было бы действительно романтично пойти по аптекам в поисках смертельного яда и оказаться в отделении милиции, рядом с бродягами и наркоманами, — подумала Туся. — Надо быть осторожнее».

Хотя решение покончить с собой было окончательным и бесповоротным, Туся очень боялась боли и мучительной смерти. Броситься под поезд, повеситься, зарезаться столовым ножом все эти варианты кончины были не для нее. Она так устала за последнее время, что у нее не хватило бы, сил ни на один волевой поступок., Единственное, на что, она еще была способна, — это выпить какие-нибудь таблетки, «лекарство, от жизни», как она их любовно называла.

Но достать лекарство ей так и не удалось. Вместо этого она купила батон белого хлеба и поехала в центр, на Патриаршие пруды, Ей всегда нравилось это место: нравились домики для уток, смешили персонажи басен Крылова, особенно Моська, которую так часто гладили по голове, что ее бронзовый лоб блестел на солнце. Она села на землю, около самой воды, и стала кормить уток, которые крякали и дрались за куски моченого хлеба. Но батон быстро кончился, а Туся продолжала сидеть, глядя на водную рябь и глупых уток, которые не сразу поняли, что обед закончен и продолжали суетиться около бортика.

— Девочка, не сиди на земле, — строго сказала ей дама с пучком. Она проходила, мимо и катила перед собой коляску, из которой слышался надрывающий душу детский плач. — Ты меня слышишь? Немедленно встань!

— Лучше успокойте своего ребенка! — бесцветным голосом сказала Туся, не двигаясь с места. — Что-о? — дама с пучком возмущенно вскинула выщипанные брови.

— Когда же вы все оставите меня в покое? Туся посмотрела ей прямо в глаза. — Почему вы не можете просто пойти своей дорогой? Почему вам обязательно нужно меня пнуть?

Пожилая женщина, сидевшая неподалеку, приблизилась к спорщицам. Она выгуливала своего трехгодовалого внука, чьи щеки были раздуты так, словно за каждой щекой было по круглой карамельке. Ей было смертельно скучно, и она хотела поговорить.

— Что здесь происходит? — спросила женщина.

— Ничего, — нехотя отозвалась Туся.

— Я говорю ей, чтобы она не сидела на голой земле — простудиться может, а она огрызается, пожаловалась дама с пучком.

— Девочка, — начала бабушка вкрадчивым голосом, — тебе действительно лучше встать.

— Может, отстанете, а? — жалобно попросила Туся.

— Нет, не отстанем, — ответили бабушка и дама с пучком в один голос.

— Если вы не отстанете от меня, я ущипну вашего ребенка за щеку, — без тени улыбки сказала Туся.

Женщины испуганно переглянулись, и бабушка взяла своего внука на руки, крепко прижимая к груди.

— Какая-то сумасшедшая, — пробормотала она, пятясь от Туси.

— Действительно ненормальная, — подтвердила дама с пучком, — а сразу и не скажешь.

Они пожали плечами и разошлись в разные стороны, внутренне надеясь, что их дети, когда вырастут, не будут такими идиотами и хамами.

А Тусе расхотелось сидеть на Патриарших прудах, ей вдруг стало скучно, противно и захотелось домой.

«Сумасшедшая … Ненормальная … — вспоминала она слова женщин. — Наверное, они правы».

Она поднялась и посмотрела на мутную гладь воды. Уток и след простыл. Как ни были они глупы, а поняли, что больше кормить их не будут. Теперь они крякали у противоположного берега, где их потчевала хлебом парочка влюбленных. Парень старался кидать кусочки на середину пруда, а девушка, наоборот, подкармливала тех уток, которые не побоялись подплыть поближе. Туся не слышала, о чем они говорили, но видела, как девушка, смеясь, кормила парня мякишем с ладони, а тот покорно ел и целовал ее руку.

Впервые за весь день Туся почувствовала, как подступившие слезы жгут ей глаза.

2

Она вернулась домой, в неубранную трехкомнатную квартиру, со всего размаху швырнула сумку в угол и села на диван.

Ничего не получилось.

Мало того что она не может жить, она не способна даже умереть. Туся пошла в ванную, включила магнитофон и пристально посмотрела на себя в зеркало.

От слез ее глаза стали маленькими и красными, как у кролика. Нос же, наоборот, распух и раздался в стороны, как у престарелого негра. Ненакрашенные губы были блеклыми и дрожали от нового приступа рыданий.

Туся взяла щетку, чтобы расчесать свои длинные волосы. Раньше это всегда, ее успокаивало, а ведь у, нее были прекрасные каштановые волосы.

Сколько зубов потеряли расчески и щетки в борьбе с ее непослушными, жесткими прядями! Но теперь щетка легко скользила по волосам, и целые клочья волос оставались на ней. К тому же волосы потускнели и больше не играли на солнце, отливая то черным, то золотым.

От прежней Туси не осталось и следа.

Раньше многие считали ее красавицей. Она всегда была подтянутой и стройной и весила неправдоподобно мало. «Просто у меня легкие кости», — отшучивалась она от подруг, которые спрашивали, как ей удается поддерживать такую форму.

В нее влюблялись после первой же встречи, но эта влюбленность быстро угасала. Хотя были и исключения. Например, школьный хулиган по прозвищу Сюсюка был влюблен в нее уже давно, и чем безответней, тем сильнее.

Девчонки пытались ей подражать: также зачесывали волосы, покупали такие же обручи или похожую одежду. Ее лучшая подруга Лиза, когда они еще не были в ссоре, спрашивала ее: «Наверное, хорошо быть красавицей?» — «Наверное, хорошо», — смеясь, отвечала Туся.

Но самой Тусе это приносило мало радости.

В глубине души она знала, что та же Лиза гораздо интереснее и симпатичнее ее. Однажды Лиза оставалась у Туси ночевать, и Туся была поражена, когда, проснувшись, увидела подругу. Даже утро было ей к лицу. Ни всклокоченных волос, ни помятых щек, ни заспанных глаз. Лиза могла, не прихорашиваясь, идти куда угодно, стоило— ей лишь пару раз провести щеткой по волнистым волосам. А Тусе приходилось сразу бежать в ванную и проводить там много времени, чтобы привести себя в порядок. Она не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее без косметики, которую она умела наносить так тонко и искусно, что все краски казались природными.

«Если посмотреть на меня без прикрас, я — уродина, — думала Туся. — Я просто заново рисую себя каждое утро, часами репетирую ту улыбку, которая больше мне идет, часами одеваюсь. Если бы в один прекрасный день я перестала притворяться, никто бы даже не посмотрел в мою сторону. А я устала».

И Туся снова заплакала. Она вообще стала необычайно слезливой в последнее время. Она хотела убрать со лба упавшую прядь и заметила, что руки ее дрожат.

«Нужно выпить валерьянки, — решила она. Сегодня мне все равно не удалось умереть, значит, нужно быть спокойной».

Она полезла в маленький шкафчик на кухне, где у мамы хранились всевозможные лекарства. Дверца скрипнула и открылась. Туся долго копалась среди флаконов и пузырьков, но никак не могла найти валерьянку. Вдруг какая-то коробочка привлекла ее внимание. Это были таблетки, которые мамин знакомый доктор выписал ей от бессонницы.

Туся зажала пузырек в руке, налила в стакан воды из-под крана и пошла в свою комнату. Она посмотрела по сторонам и как будто увидела свою комнату в первый раз.

Оказалось, что Тусю окружало множество красивых и странных вещей. За стеклами книжного шкафа лежали диковинные ракушки и даже настоящий акулий зуб. Все стены были увешаны картинками в деревянных рамках разной величины и формы. Она сама придумала так сделать, и получилось очень мило. Книг было столько, что полки прогибались под их тяжестью. Мама хотела, чтобы у Туси было все, что ей нужно, но та вряд ли прочитала одну десятую часть этой библиотеки. В середине стены висела «Кремона» — гитара, которую когда-то подарил ей папа.

Туся сняла ее и сделала несколько неуверенных аккордов. Гитара была сильно расстроена, впрочем, как и ее хозяйка. Играть не хотелось.

«Это судьба», — подумала Туся, глядя на пузырек со снотворным.

«Это судьба», — думала она, высыпая на ладонь пригоршню цветных таблеток.

«Так тому и быть», — думала она, запивая таблетки водой. Туся легла на двуспальный диван и стала ждать смерти.

Невыключенный магнитофон орал на полную мощность:

«Навсегда-да-да-да, стучат поезда-да-да-да, навсегда скажу тебе — да».

Тусе казалось, что игрушечный зеленый поезд увозит ее в далекую страну, где нет места для разочарования и боли.

3

Туся проваливалась в болезненное забытье. Все труднее ей было пошевелить рукой, а ног она не чувствовала совсем. Собственное тело казалось ей огромным и чужим. Она засыпала.

Вдруг зазвонил телефон. Туся даже не сразу поняла, откуда раздается звон, но звонили настойчиво, и она успела нащупать трубку, которая лежала рядом на журнальном столике.

— Але, — едва слышно сказала она.

— Туся, только не вешай трубку, это я, — произнес незнакомый мужской голос.

Туся напрягла память, но так и не вспомнила, кто этот «я» И почему она должна была повесить трубку.

— Слушаю, — сонным голосом пробормотала она.

— Ты знаешь, я хотел сегодня поговорить с то()ои в школе, но ты не пришла, поэтому я и звоню.

Голос в трубке замолчал. «Наверное, это сон», — подумала Туся и хотела уже дать отбой, как голос заговорил снова:

— Я вел себя как порядочная свинья. Прости. — Голос затих, ожидая реакции Туси, но она молчала, у нее пересохло во рту.

— Если бы у меня была возможность все повторить сначала, я поступил бы совсем по-другому, правда.

— Это все? — спросила Туся. Она понятия не имела, за что должна простить этот далекий голос, но почему-то ей стало больно и захотелось поскорее закончить разговор.

— Да. Если не хочешь говорить, это-все.

Пока.

Голос чего-то выжидал, но Туся, с облегчением повесила трубку.

Едва она снова откинулась на подушку, как внезапно вспомнила все: и кому принадлежит этот голос, и причину звонка, и это воспоминание заставило ее скорчиться, как отболи, и заричать в голос.

Только что ей звонил человек, которого она ненавидела как заклятого врага, человек, который разрушил всю ее жизнь. В голове у Туси стали всплывать события недавнего прошлого.

Ее лучшая подруга Лиза почти одновременно поссорилась и с ней, и со своей первой любовью — Егором. Конечно, Туся бодрилась, но на самом деле не так-то это легко — потерять подругу, которую знаешь с самого начала жизни.

— Егор тоже очень переживал известие о том, что Лиза его не любит. Мало того — она начала встречаться с Максимом Елкиным, компьютерным гением из 7 «Б», и смириться с этим такому амбициозному человеку, как Егор, было не по силам. Ведь этот Егор привык быть первым во всем: он такой красивый, высокий шатен, все девочки в него влюблены — разве может быть иначе?

Но тем не менее это было так: Лиза любила большеголового, неуклюжего Елкина, а его красавца и умницу — обходила стороной.

Сплоченные одной потерей, Туся и Егор стали встречаться. Так, ничего особенного, просто как друзья. Стояло лето, которое выдалось необычайно жарким, но Егор оставался в городе, и Туся отказалась от поездки с мамой в Италию, чтобы быть рядом с ним.

Они встречались почти каждый день: вместе ходили купаться в Серебряный бор, играли в теннис, Туся несколько раз была у Егора в гостях. И хотя большинство их друзей разъехались на лето, каким-то непостижимым образом все узнали о том, что у Туси роман, что их с Егором водой не разольешь, и, кажется, все это серьезно.

Когда он впервые поцеловал Тусю, она чуть не заплакала от счастья. И хотя до Егора у нее были скоротечные романы, ей показалось, что такого с ней не было никогда, что только теперь все по-настоящему.

«Что это значит?» — спросила она тогда.

Ей хотелось услышать, что он ее любит, что теперь они вместе и это навсегда, но он только улыбнулся, с видимым наслаждением закурил и произнес:

«Все равно ведь все считают, что у нас роман. А я не привык обманывать чужое доверие».