Ловушка для стервы

Но Милу уже не остановить. Дядюшка хотел правды — пусть получает.

— Если я перестану тешить публику своими мерзкими выходками, она тут же выберет себе другую королеву. Меня же объявят персоной нон грата, раскритикуют в хвост и в гриву, осудят во всех средствах массовой информации и с позором «отправят на пенсию». Та же самая молодежь, о которой ты так печешься, первая закидает меня камнями. Ты думаешь, им от меня нужны нотации на тему морали? Им нужны мои деньги и мои возможности. Мои советы, наконец, как можно стать такой, как я, чтобы превратиться в настоящую Милу Миланскую. Ложка, как известно, дорога к обеду, а питаться одной нравственностью и моралью наша молодежь пока не собирается. А потому она меня с моей высокоморальной ложкой пошлет так далеко, куда Макар телят не гонял. Так что, дядюшка, не все так просто. Не все так просто…

— Ах, Людмилочка, девочка моя, ты говоришь страшные вещи. И на что же ты тратишь свое драгоценное время, свою драгоценную жизнь. Не водись с ним больше! Я тут справки о Троянове начал наводить, но и без этого чувствую: страшный он человек, а может, и не человек вовсе, а оборотень.

— Хорошо, не буду, — улыбнулась Мила.

— Вот и славно! Я знал, что ты у меня умница. Только почему-то изо всех сил стараешься быть хуже, чем есть на самом деле. Ты уже растворилась в обмане, фальши, заигралась: надела маску и самостоятельно ее снять не можешь. А главное — не хочешь в этом признаться. Так ли уж важны тебе твои победы? Не понимаю, зачем кому-то портить жизнь, если можно наладить свою.

— Дядюшка, ты напоминаешь мне заезженную пластинку, застрявшую на одной дорожке. Не забыл, что у тебя послеобеденный сон? Ты давно клюешь носом. Заговорила я тебя совсем. Или ты меня. Я тоже пойду отдохну. Может, почитаю что-нибудь. Забыла уже, когда книгу нормальную в руках держала.

Мила поцеловала в лоб засыпающего на диване дядюшку и поднялась к себе в спальню. Через пять минут, приняв для верности успокоительное, которое теперь всегда носила с собой, она уже крепко спала с любимой книгой в обнимку.

Глава 5

И сладкий сон, как грезы наяву

Мила спала, улыбаясь, и видела себя совсем маленькой, сидящей за столом и с удовольствием уплетающей самый вкусный на свете пирог — с яблоками. Сладкий сок начинки стекал по подбородку и рукам. Она, то и дело причмокивая, облизывала губки и каждый пальчик в отдельности.

Ах, какая же это вкуснятина! Маленькая Мила даже глаза в блаженстве зажмуривала. Рядом стояла мамочка, молодая роскошная шатенка с красивейшими длинными ухоженными волосами и огромными зелеными глазами. Она с любовью и нежностью, но в то же время и с нескрываемой тревогой смотрела на Милу и ласково гладила ее по голове.

«Милочка, у тебя волосики растрепались, ты их причеши», — заботливо говорила мама, перебирая густые и длинные, как и у нее самой, каштановые волосы дочери и целовала в макушку.

«Какая ты, мамочка, странная, — отвечала важно Мила. — Не видишь, что я занята: пирог ем. У меня же пальчики сладкие и липкие. — В доказательство своих слов она выставляла вперед маленькие ручки, широко растопыривая измазанные соком пирога тоненькие пальчики. — Вот видишь теперь, какая я сладкая? Ты сама меня причеши», — рассудительно отвечала Мила и звонко смеялась, так как ласковые прикосновения матери ее щекотали.

«Милочка, девочка моя дорогая, я больше не могу тебе помочь, потому что я умерла. Ты сама должна распутать свои волосики, — продолжала уговаривать Милу мама. — Это очень важно, чтобы ты сама все сделала. Очень-очень важно, поверь мне! Тебе нужно об этом постоянно помнить», — мягко, но настойчиво повторяла она.

«Какая ты смешная, мамочка, — радовалась совершенно счастливая Мила. — Ты у меня самая красивая, ты у меня самая любимая и еще ты у меня — самая живая. Я же вижу тебя и сейчас крепко-крепко расцелую».

Маленькая Мила аккуратно положила в тарелку остатки пирога, проворно вскарабкалась на стул, на котором только что сидела, размахивая ножками в красных туфельках, и бросилась матери на шею, крепко обнимая и целуя в губы, глаза, нос, щеки, пачкая ее лицо и волосы сладким соком пирога:

«Вот как я тебя люблю, крепко-крепко! Я — твоя милая Мила, а ты — моя милая Мила. Мамочка, а хочешь, я тебе свой секрет расскажу?»

«Конечно, хочу!» — улыбалась мама, с любовью глядя на дочь.

«Знаешь, какие у меня самые любимые-прелюбимые цветы?»

«Какие же?»

«Желтые розочки», — зашептала в ухо матери девочка.

«Почему?» — также шепотом спрашивала мама.

«Потому что они похожи на маленькие солнышки. И светятся, как солнышки».

«Это ты мое солнышко! — с нежностью гладила по голове ненаглядную доченьку мама. — И это ты светишься, как солнышко».

«Правда-правда?! А разве можно светиться, как солнышко?»

«Можно. Когда очень-очень любишь».

«Значит, мы с тобой солнышки, раз очень-очень любим друг друга?»

«Значит, солнышки».

«Ой, мамочка, какие же мы с тобой смешные! Ну разве могут быть два солнышка?»

«Могут. У каждого человека в душе свое солнышко».

«Прямо-прямо у каждого?!»

«Нет. Только у того, кто любит».

«Как хорошо, мамочка, что мы любим друг друга. Теперь мы с тобой два солнышка. А если еще кого-нибудь полюбим, то нас будет много-много солнышек. Вот здорово! Я всех-всех буду любить, правда-правда», — уверяла она маму, нисколько не сомневаясь, что так и будет.

«Королевна ты моя, — ласково, но с грустью говорила та. — Люби весь мир, и пусть эта любовь принесет тебе счастье! Потому что нет ничего важнее на всем белом свете, чем любовь».

Они стояли в обнимку, мама и дочь, липкие, сладкие и счастливые, и никак не могли оторваться друг от друга.

Ощущение удивительной беззаботности и непоколебимой уверенности, что тебя бесконечно любят и будут любить вечно, охватило Милу, смотрящую на происходящее словно со стороны, и в то же время чувствующую себя маленькой счастливой девочкой, млеющей от нежных прикосновений матери. Удивительный мир грез, где тебя любят, где ты нужна. И так хочется вернуться в счастье!

По щекам обильным потоком хлынули слезы умиления и радости, очищения и надежды, благодарности и умиротворения. Вытирая их ладонями, Мила поневоле начала просыпаться. Попыталась было воспротивиться пробуждению, старательно вызывая образ матушки, покинувшей ее в детстве, но тщетно: сон безвозвратно ушел в темные глубины расплывчатых воспоминаний.

Мила наслаждалась остатками чудного видения и охватившим ее блаженством. Лежа с закрытыми глазами и радуясь возможности вновь окунуться в счастливое детство, вдруг почувствовала неизвестно откуда взявшуюся тревогу, которая постепенно увеличивалась, наполняя ее неведомым страхом и оставляя неприятный осадок безысходности.

Ум все еще дремал, но подсознание, которому она очень доверяла и слабый шепот которого, видимо, сейчас и услышала, о чем-то настойчиво предупреждало.

Мила затаила дыхание и прислушалась. Непривычная и совершенно невероятная тишина, густая и плотная, заполнила пространство вокруг. Ни звука, ни шороха, и только настойчивый запах яблочного пирога упорно витает в воздухе, словно не желая отпускать из плена сна. Запах настолько явный, что Мила невольно принюхивается, расслабившись и упорно не желая открывать глаза, как это обычно бывает, когда снится что-то очень приятное и совсем не хочется просыпаться: жалкая попытка продлить ощущение счастья.

Разум и сознание наконец очнулись от сладких видений, и Мила снова обрела способность к восприятию действительности и осознанному мышлению. Однако глаза не открывала, упрямо сопротивляясь возвращению из прекрасной сказки своего детства, где все так счастливы, здоровы и… живы.

Каким-то странным образом запахи из прекрасного сна перекочевали в реальную действительность. Мила удивилась такой странной метаморфозе сонных видений в реальный мир и попыталась вспомнить, по какому же все-таки поводу сей волшебный пирог? И почему ее не покидает необъяснимая тревога?

Мила чувствовала, что совсем не выспалась, однако уснуть уже не удастся. А потому, чтобы оправдать — перед собой, любимой, конечно, — нежелание вставать еще какое-то неопределенно продолжительное время, позволила своему деятельному, ужасно работоспособному и уже окончательно проснувшемуся уму быть самостоятельным и порассуждать на интересующие ее темы. Например, о пироге и беспокойстве.

Словно наблюдая со стороны, она прислушивалась к текущим сквозь нее мыслям, посылаемым добросовестным и старательным умом. Все думы и мечтания, как всегда, были о самом дорогом на свете и самом любимом человеке — о ней самой. Да и как можно думать еще о ком-то, если существует она, Мила Миланская, звезда первой величины, королева всех звезд, единственная и неповторимая царица великосветского мира, такого прекрасного, жестокого, капризного и эгоистичного. Она неустанно прославляла себя, любимую, на собственном телеканале и в глянцевых журналах, а также очень удачно компрометировала — в собственной желтой газете.

Неповторимая и всеми признанная Мила Миланская — известный продюсер, очаровательная и умная телеведущая, а также самобытная актриса и неплохая певица, иногда выступающая с самыми известными модными кумирами эстрады. А еще — писательница скандальных, а потому ужасно популярных романов. Не важно, что те больше походят на сплетни, домыслы и откровенные клеветнические измышления о сильных мира сего. Ведь понятно же, что никто в наше время не станет читать о простых смертных, ничего собой не представляющих и ничегошеньки в своей жизни не добившихся.

Но главное — сказочно богатая бизнес-леди, счастливая наследница и самая завидная невеста. А все — почему?

«Да потому, что стерва конченая, — мысленно прервала Мила блистательные упражнения своего подобострастного и несколько подхалимистого ума. — Иначе в этой ужасной и в то же время прекрасной жизни так и останешься лузером. В лучшем случае тебя просто не заметят, в худшем — раздавят и уничтожат. Только настоящая стерва может рассчитывать на бешеную популярность, так как без перчинки ты никому не интересна. Публика требует крови, грязи, скандалов и разврата. В хорошем, конечно, смысле этого слова».

Хотя что может быть хорошего в разврате? Но на вкус и цвет… Алчущая публика получает все эти зрительные и слуховые удовольствия сполна, мечтая при этом о богатстве, красивой светской жизни, как у звезд. Поклоняясь им как кумирам, завидуя и ненавидя одновременно, так как чужая слава и чужое богатство всегда и всем глаза колют и слепят. Хотели получить стерву — так получайте! И наслаждайтесь.

«О времена! О нравы! — продолжил ум поток рассуждений. — Если прежде слово «стерва» было бранным и означало низкую в нравственном отношении, подлую, непорядочную и бесчестную особу — негодяйку, одним словом, — то теперь довольно значительные группы женщин различных слоев общества мечтают, просто горят диким неодолимым желанием стать стервами».

«Или хотя бы называться ими», — подсказала Мила.

«Да-да! И все потому, что в настоящее время стерва — бренд, сложившийся имидж успешной и самоуверенной женщины, которая знает себе цену и умело использует в своих интересах других людей».

«Особенно мужчин!»

«Еще бы! Это довольно циничная особа, живущая по своим собственным законам, придуманным для удовлетворения всех ее прихотей и желаний. Самобытная личность, не признающая никаких этических норм поведения, не гнушающаяся никакими способами достижения желаемого, вплоть до предательства, подкупа, шантажа, подлога, серьезных интриг и невинных интрижек, а также сплетен и злословия, мастерство которого оттачивается постоянно…»

«Пирог-то — откуда?» — прервала Мила ненаучную дискуссию своего ума, направив его усилия в нужное русло.

«Итак, откуда взялся пирог? — немедленно подхватил ум и продолжил свои рассуждения. — Яблочный пирог — как чудное воспоминание о счастливом детстве — позволяется только в особых случаях. Это в первые дни приезда к дядюшке, когда она балует себя малюсеньким кусочком, а также в день своего рождения, когда исполняет любые свои желания».

«И это — все?!»

«Пирог приходит на помощь также при возникновении какой-либо неразрешимой стрессовой ситуации, против которой всегда наготове весомый и безотказный аргумент в виде большого, если позволяет вес, и не очень, если не позволяет, куска яблочного пирога. Разумеется, вприкуску с твердым убеждением, не требующим никаких доказательств, что безвыходных ситуаций не бывает в принципе. Надо только сесть, все хорошо обдумать, и решение непременно отыщется».

«А что теперь-то?»

«М-м-м… — замялся ум. — Теперь, похоже, уважительная причина для поедания пирога-праздника или пирога-утешения отсутствует напрочь».

«Откуда это неприятное и тревожное ощущение, что я что-то забыла? Что здесь не так?» — попыталась Мила заставить рассуждать ум о том, о чем тот категорически не любил разглагольствовать. А именно — о подсознании, которое всегда считал своим конкурентом, вот и старался заглушить его чрезмерной громкостью и потрясающей — разумеется, на его собственный взгляд — логикой.

Мила лежала недвижно, пытаясь услышать хотя бы шепот подсознания по поводу выкрутасов памяти, но оно упорно молчало, так как самоуверенный, наглый и деятельный ум уже вступил в свои права и не оставил конкуренту ни единого шанса, чтобы хоть как-то себя проявить.

Беспокойство усиливалось, но вставать все равно не хотелось. Чувство слабости вдруг переросло в тупую боль. Даже мысли потекли как-то непривычно вяло, словно через силу. Неужели она заболела? Этого только не хватало!

Мила открыла глаза. Взгляд уперся в стену из неотесанных бревен, щели между которыми лохматились клочьями пакли. Мила растерянно огляделась: а где же ее роскошная спальня с дорогущей эксклюзивной мебелью?

Она изумленно взирала на маленькую убогую комнатенку с низким потолком, создающим ощущение давящего пространства. Единственное небольшое оконце, сквозь которое пытается пробиться дневной солнечный свет, задернуто ситцевой занавеской. Вся меблировка — неширокая деревянная кровать, на которой лежит Мила, да небольшой комод со стоящим на нем складнем — трехстворчатой старинной иконой, а еще табурет, больше напоминающий маленький столик.

«Где я? Что случилось? Почему мне так плохо? Может, я попала в аварию и меня подобрали деревенские? Тогда почему не отвезли в больницу? И где охрана?! — Милу охватило злобное негодование. — Почему я до сих пор здесь! Уже весь мир должен броситься спасать меня, окружив вниманием и заботой. Безобразие: держать звезду в таком убожестве! Да как они смеют так со мной обращаться! Ну, они сейчас и забегают. Уж я им устрою красивую жизнь!»

Она откинула старенькое тряпичное одеяло и вскочила с кровати. Расстеленный на полу круглый половичок, связанный из тряпья, словно диск, завертелся под ногами, ставшими вдруг ватными. Мила рухнула на кровать как подкошенная, чувствуя тошноту и чудовищную слабость.

«Почему это со мной происходит? Я пострадала в аварии, заболела? Тогда почему нет рядом врача? Что за дикость!» — роем кружились в голове мысли, а перед глазами плыли бревенчатые стены.

Она немного полежала, зажмурившись и успокаивая сознание, а когда присела, опустив ноги с кровати, не поверила глазам: ее прекрасные стройные холеные ножки превратились в немытые, исцарапанные конечности в ссадинах и без какого-либо намека на педикюр, который она только-только сделала! Переведя взгляд на руки, Мила увидела ту же картину: маникюр не только отсутствовал, под короткими ногтями было так черно, словно она голыми руками разгребала землю.

«Авария аварией, а маникюр-то где? Даже никаких следов. Мне что — ногти подстригли, а лак стерли? — не унималась она, понимая всю дикость заторможенных мыслей. — Жива — и хорошо… Но зачем же ногти-то стричь! Похоже, у меня сотрясение мозга».

Мила растерянно озиралась, не в силах сосредоточиться, так как головокружение от резкого подъема не проходило. Пришлось прилечь. Стало немного легче. Какое-то время она с испугом разглядывала и ощупывала себя, одетую в дешевенькую ситцевую рубаху: конечности — а как их еще назвать без маникюра-педикюра? — целы, кости на месте, никаких ран, только множество синяков и кровоподтеков. Снова принялась рассматривать комнатку и заметила небольшое зеркало на стене рядом с окном.

Желание немедленно увидеть свое отражение было так велико, что Мила, превозмогая слабость и тошноту, опираясь о стену, медленно добрела до зеркала и с опаской заглянула в него. Вместо прелестной очаровательной зеленоглазой золотой блондинки она, к своему ужасу, увидела странную особу с темными мешками под глазами, торчащими во все стороны неряшливыми волосами цвета лежалой соломы, а дикий затравленный взгляд покрасневших глаз и вовсе вселял ужас.

«Так я жива… или как? Вроде жива. Тогда почему на себя не похожа?.. О Господи! А волосы-то мне зачем было перекрашивать? Да еще в такой противный тон! Мало того, что я нахожусь в каком-то жутком сне, так я там еще и больная… Нет, это определенно не я! А как же авария? И аварии никакой не было. Я даже не помню, что ехала куда-то. Вот сейчас усну и проснусь в своей огромной роскошной кровати с шелковыми простынями. В своей великолепной квартире в самом центре столицы. Или в дядюшкином имении на худой конец… Нет, я все-таки еще сплю», — вяло думала она, устало пробираясь к кровати, на что ушли последние остатки сил. Лишь только голова коснулась подушки, Мила провалилась в глубокое и тревожное забытье…

Очнулась внезапно и почувствовала, как сердце сжалось до песчинки: она вспомнила, она все вспомнила! Ее деятельный ум до мельчайших подробностей воспроизвел каждую деталь аварии.

Вот она мчится по дороге на бешеной скорости, то и дело поглядывая в зеркала и каждую секунду ожидая погони. И хоть позади никого, Мила знает, что преследователи совсем близко. Сквозь пелену слез она видит спасительную трассу, появившуюся сквозь деревья с еле двигающимся потоком машин. Ненавидимая прежде, теперь автомобильная пробка воспринимается как единственное спасение. Торопясь поскорее слиться с нею воедино, так как среди людей не так страшно, Мила прибавляет газу, и «Бентли» несется как угорелый, подчиняясь желанию хозяйки.

Внезапно из-за поворота появляется, слепя фарами, фура. Мила чувствует, как холодеют и скрючиваются от страха руки, крепко вцепившиеся в руль: откуда эта чужая машина на частной дороге? Водитель не мог не заметить шлагбаума с грозной табличкой «Проезд запрещен! Частные владения!» Что происходит? Может, удастся как-то разъехаться? Но выскочивший на бешеной скорости из-за фуры мотоциклист в черном шлеме мчится по встречной полосе, рассеивая все сомнения: поздно, все слишком поздно!

Мотоциклист, словно только что увидевший в нескольких метрах от себя опасность, резко тормозит, свернув влево, и стремглав, словно циркач, соскакивает с мотоцикла и скатывается кубарем в кювет. Мотоцикл юзом несется под колеса «Бентли».

Милу охватывает предательское равнодушие к происходящему: как же она устала сопротивляться непонятному. Да гори оно все синим пламенем! Апатия мертвой хваткой вцепляется в разум, загнанный в ловушку, Мила смиряется и только наблюдает за происходящим.

Фура несется прямо на нее, даже не пытаясь объехать: столкновение неизбежно! Мила закрывает глаза и чувствует сильнейший удар. Ее, не пристегнутую ремнями безопасности, выбрасывает из машины. Раздается оглушительный взрыв, взмывающий в воздух объятые пламенем машины, затем еще один с взметнувшимся к небу столбом огня и черного дыма. Сознание Милы меркнет…

И вот теперь она здесь… непонятно где. Мила услышала, как за закрытой дверью раздался стук, словно уронили что-то тяжелое, затем потащили по полу волоком. Ее объял такой дикий страх, что закружилась голова. Чудовищная слабость и тошнота отнимали даже способность членораздельно мыслить, а этот мерзкий сон все еще упорно продолжался.

Чтобы убедить себя в том, что она спит, Мила для верности принялась похлопывать себя и пощипывать. Как же больно, однако, прямо до слез! Но она не переставала себя истязать, так как еще больнее осознавать, что этот ее сон как-то уж слишком смахивает на явь. Милу пробирала насквозь леденящая душу паника от одной только мысли, что она может вообще не проснуться и остаться здесь навсегда.

За стеной что-то по-прежнему передвигали и перетаскивали. Затем наступила тишина. Кто-то крадучись подошел к двери и тихо стоял за ней, как бы прислушиваясь. Мила замерла от ужаса, боясь шевельнуться. Некто постоял, тяжело дыша и не заходя в комнату, и она услышала удаляющиеся шаркающие шаги. Мила перевела дух.

И чего так пугаться, ведь это лишь сон. Страшный, конечно, но ведь и она, Мила Миланская, известная стерва и дебоширка, просто так, без боя, тоже не собирается сдаваться. Раз это только сон, то чем хуже она будет вести себя, тем быстрее проснется. Уж Мила-то им тут устроит экстрим с картинками… Если, конечно, сил хватит.

Ну почему она такая больная в этом сне? Ах да, эта ужасная авария! Тогда почему к ней никто не спешит на помощь? Где «Скорая», где врачи? «Я вообще здесь, или меня здесь нет?» — сочилась Мила злобой на просто неслыханное к ее важной персоне равнодушие.

А если они даже понятия не имеют, кто она? Иначе бы всю округу на ноги подняли, всю столицу на уши поставили, что такая звездная личность попала в аварию. Странно, почему до сих пор ее никто не хватился? Ведь если она все-таки выехала от дядюшки, чего совсем не помнит, то по приезде к себе домой они должны были созвониться: он спать не будет, пока не узнает, что его любимица добралась до дома благополучно. Теперь, наверное, уже разыскивает ее по всем дорогам. И скоро непременно найдет!

Что-то здесь не так… Да все здесь не так! Где телевидение, где пресса? Самая яркая звезда, достояние республики, можно сказать, попала в аварию, а вокруг ничего не происходит. Да вся страна уже на ушах должна стоять! А раз не стоит, значит… «Да меня же похитили!» — ошарашила ее новая мысль, и Мила почувствовала, как тело слабеет от ужаса, теряя остатки последних сил.

Между тем снова наступила тишина, и за дверью опять кто-то притаился. Мила даже дышать перестала, вытаращив от напряжения глаза. И вдруг дверь медленно и бесшумно начала открываться, впуская сладкие запахи яблочного пирога…

Глава 6

Суровые будни легкой жизни

Настырный луч полуденного солнца после многочисленных попыток таки нашел узенькую щель между плотно задернутыми шторами и засиял на белокурых локонах молодого человека с удивительно красивым лицом и прекрасным загорелым телом.

Юноша лежал на широченной кровати, застеленной белоснежным постельным бельем из тончайшего натурального шелка, совершенно голый. Он сладко спал здоровым крепким сном самоуверенного и знающего себе цену человека.

Неожиданный шум за дверью потревожил его, заставив проснуться и сменить позу. Теперь он перевернулся на спину, раскинув руки, невольно прислушиваясь и притворяясь спящим. Молодой человек знал: это пришла домработница Настя, одинокая тетка лет сорока, полноватая, но приятной наружности, всегда чистенькая, неизменно пахнущая выпечкой и какими-то другими умопомрачительными вкусностями, а также влюбленная в него как кошка.

Видимо, приготовила его любимые блинчики с красной икрой и теперь скребется за дверью, жутко стесняясь войти, но при этом горя страстным желанием увидеть своего кумира в чем мать родила. Эта дуреха готова на все, только бы угодить ему, любимчику и красавчику, которого уважительно называет Кириллом Леонидовичем, несмотря на его юный возраст. Кирилла забавляло, что, глядя на него, она смущалась и ее щеки покрывал нежный розовый румянец. В эти минуты Настя походила на молодую деревенскую девушку, просто кровь с молоком, робкую, но довольно игриво настроенную, в общем — себе на уме.

Послышался тихий стук, но он не ответил. Тогда дверь бесшумно отворилась, и в проеме показалась голова домработницы. Настя, не отрываясь и затаив дыхание, смотрела на мужчину своей мечты, пытаясь запомнить каждую ямочку, каждый изгиб его идеального обнаженного тела.

Кирилл же, упиваясь тщеславием, наблюдал за ней сквозь густые длинные ресницы и наслаждался осознанием своей неотразимой привлекательности. Он вкушал благоговение Насти и испытывал удовлетворение оттого, что только одно созерцание его нагого тела делало как эту деревенскую тетку, так и практически всех представительниц слабого пола почти счастливыми.

Потешив свое эго, он пошевелился и вздохнул, делая вид, что просыпается. Настя бесшумно исчезла за дверью с пылающим от стыда лицом, но глаза ее светились от радости. Стоя за дверью и ожидая разрешения войти, она обмахивалась кипенно-белым передником, пытаясь скрыть следы всепоглощающей любовной страсти к этому нежному, юному и в то же время сильному и крепкому молодому самцу.

Совсем другие чувства домработница Настя испытывала к своей хозяйке, знаменитой Миле Миланской, этой богатой и удачливой стерве, которую ненавидела от всей души, желая ей всяческих бед. Правда, Насте хватало ума тщательно скрывать свои низменные чувства, а также главную причину ненависти — зависть, умело прикрываемую преданностью, любовью и заботой.

Она мечтала о том времени, когда сможет отомстить этой отвратительной особе. За что? Да хотя бы за то, что она, умная, работящая и добрая Настя, которая мечтает быть любимой женой и любящей матерью, вынуждена работать прислугой у жестокой и бессердечной сумасбродки, сорящей деньгами направо и налево, живущей как ей заблагорассудится, попирая все законы бытия. Отомстить за то, что родилась в бедной семье и никогда ни от кого не получала никакой помощи и поддержки. За то, что совсем не красотка, а также за то, что у нее нет богатого дядюшки-олигарха, который оставил бы ей свои миллионы, хотя бы даже и в рублях.

Но больше всего за то, что она просто умирает от любви к милому Кирюшеньке, которого ее хозяйка взяла на роль очередной своей игрушки — любовника и мальчика для битья одновременно, а теперь издевается над ним ни за что ни про что. Настя знала, что рано или поздно Кирилл так же, как и все другие многочисленные жертвы Милы Миланской, будет безжалостно выброшен за ненадобностью из дома на улицу.

Пока домработница кусала губы от злости на хозяйку и острого желания снова наслаждаться предметом своего обожания, молодой человек открыл, наконец, глаза и обреченно уставился на лежащее рядом Нечто, которое было для него когда-то таким притягательным, необыкновенно соблазнительным и страстно любимым.

Это Нечто шлялось где-то целых двое суток. Он не заскучал бы, если даже Оно пропало на два года. Или совсем исчезло из его жизни. Как же хорошо он провел это время, лежа в кровати и мечтая. Хоть вдоволь отоспался. А теперь Оно взяло и явилось не запылилось.

Прошло всего пять месяцев, как они жили вместе, в квартире Милы. И столь короткого, на его взгляд, времени оказалось достаточно, чтобы эта чудесная, умная, образованная, интеллигентная и очаровательная — когда сама этого, разумеется, хотела — девушка умудрилась сделать все возможное и невозможное, чтобы вызвать у него чувство ненависти и брезгливости. А также огромное желание ее уничтожить.

«Не приближайтесь к своим кумирам — разочаруетесь», — вспомнил Кирилл где-то услышанную и так понравившуюся ему фразу, неприязненно разглядывая спящую рядом Милу. Найдется ли на свете бедолага, который сможет, узнав ближе, по-настоящему полюбить Милу как женщину, как человека, наконец? Уж Кирилл-то знает, какая колоссальная сила воли в сочетании с самым изощренным цинизмом заключены в этом худеньком от постоянных голоданий теле. Мила мечтала сохранить фигуру и выглядеть моложе, все-таки ей уже за тридцать.