Жук и геометрия

— Никуда… — смутился мастер, шмыгнув носом. — Ненужное… Сейчас заговорит нормально.

Но радио не заговорило совсем. И бабушка молчала. Утенок сказал, весь красный:

— Катушка перегорела… И напряжение… Не дает эффекта… Надо бы выдержку…

Тут он вспомнил, что «выдержка» бывает в фотографии, и умолк…

— Знаете что, — вдруг нашелся Утенок. — Я, бабушка, возьму его домой. Там в катушке надо обмотку менять… Я сегодня и принесу… Ладно, бабушка?..

— Бери! — безнадежно махнула рукой Прокофьевна. — Батюшка ты моя радио… Было бы мне к монтеру…

Утенок с репродуктором под мышкой выскочил от Прокофьевны.

Через несколько минут, сжимая в кулаке жестяную коробочку с деньгами на «конструктор», Утенок бежал к магазину «Радиотовары»…

…Потом он снова пришел к Прокофьевне и принес репродуктор:

— Готово, бабушка. А вы боялись. Смотрите, как стало.

Включил. Радио заговорило громко и чисто.

— Голубчик ты мой! — даже прослезилась бабушка. — Какой же ты мастер-то — не знала…

— Станет ерундить — зайду, посмотрю… — угрюмо ответил Утенок и сразу же ушел, с ненавистью покосившись на Яшку, который только что вернулся с ночной прогулки и ел из блюдечка суп.

Поминутно шмыгая носом, Утенок прошел прямо в сарай, прихватив по дороге топорик для колки лучины. Закрывая дверь, глянул по сторонам — нет ли кого? — и изо всех сил швырнул об пол коробочку-копилку. От удара она открылась, и оставшаяся мелочь со звоном раскатилась по всему полу. Потом сел на корточки и, запустив руку под верстак, выдвинул оттуда… бабушкин репродуктор.

— Тварь! — сказал он дрожащим голосом и сжал топорик. — Вот я тебя сейчас починю!.. Я тебя так починю… Будешь знать, как… как… мой… «конструктор»…

Он не выдержал и заплакал. Посидел, глядя в темноту под верстак, откуда в разные стороны разбегались потревоженные пауки, потом отшвырнул топорик и обратился к особой полочке, с грудой разных потрепанных книжонок («техническая литература» — говорил Тимка). Пауки и к ним приспособили концы своих сетей; паутина была мохнатая от пыли; пыль лежала на книжках такая, что хоть пиши по ней пальцем: давно не трогал Тимка своей «технической литературы».

Сейчас он сложил ее прямо на пол и стал торопливо в ней рыться, сев рядом. Выбрав нужную книжонку, Утенок полистал и уткнулся в нее носом.

Он читал долго, шевеля губами и водя пальцем по каким-то чертежам:

— Сюда… Это — правильно… Это тоже… Так…

В приоткрывшуюся дверь он случайно увидел, что кот Яшка, опустив голову и хвост, даже не глядя по сторонам, прошел в курятник. Прикрыть тихонько дверь — и попался кот! Но Утенок только взглянул на него мельком, равнодушно, как будто это был вовсе и не Яшка, а какая-нибудь совсем обыкновенная курица.

— Мембрана… так… сюда плюс… А это — клемма… Минус… Ага… Ага-га-га-га! — вдруг загоготал Тимка, как гусь, упав на живот, подтянул к себе репродуктор и принялся — который раз! — ковырять его отверткой.

Наконец из репродуктора, подключенного к замысловатой системе проводов и проволок, свисающих с потолка, раздался чистый громкий голос:

— …нуту слушайте концерт.

Утенок выскочил во двор и запрыгал, как кенгуру. Он распахнул дверь курятника. Застигнутый врасплох кот Яшка съежился в углу.

— Ага-га-га-га! — топая ногами, надвинулся на него Тимка, но когда кот шмыгнул к двери, дал ему проскочить во двор, хотя ничего не стоило поддать его ногой.

После этого Утенок вернулся в сарай. Радио играло! Подумав, Утенок поднял с пола обе половинки коробочки и долго ползал на коленях, отыскивая и собирая раскатившиеся монетки. Он подобрал все и коробочку спрятал. Их осталось мало — опять сначала копи! — но почему-то было не жалко, и Утенок принялся соображать, как бы сделать из репродуктора телевизор…

4. ГЛУБОКОПОДВОДНЫЙ СКАФАНДР

Никогда Тимку Утенка так несправедливо не обижали. Что мамы имеют привычку расстраиваться и ругаться по разным пустякам, это давно всем известно, но вчера Утенку попало — хоть кто скажет — ни за что.

Другие вон мальчишки зря болтаются целыми днями неизвестно где: как убегут утром на речку, или в лес, или еще куда, так до ночи их лучше не ищи — и ничего. А Утенок почти целых два дня сидел дома, никуда не ходил. Помогал маме изо всех сил. Маленького поросенка, которого недавно купили, развлекал, чтобы тот скорее привык и не скучал по своим поросячьим родственникам, — обливал его холодной водой из кадки, гонял по двору «для физкультуры» и учил ходить на задних ногах.

Потом полдня выковыривал косточки из вишен для варенья. После на зубах сделалась такая оскомина, что на вишни противно было смотреть. А когда варенье сварили, пенок оказалось так много, что они могли бы и прокиснуть, если их не съесть… И Утенок их съел.

Больше он уже ничего делать не мог, даже когда мама попросила принести из колонки воды взамен вылитой на поросенка, — он не мог: лежал в сарае, и его тошнило. Лучше бы он тогда заболел и умер. А не заболел и не умер он только потому, что обратил внимание на ножную швейную машину, которая стояла в углу под пыльной рогожей. Сколько себя помнит Утенок, она всегда стояла там, пылилась без всякой пользы. И Утенку пришла в голову великолепная мысль: а что если взять эту бесполезную вещь и сделать из нее точило! Круглый точильный камень тоже давно валялся в сарае, только крутить его было нечем.

Если этот камень приспособить к швейной машине (кое-что, конечно, от нее придется отломать, а потом, если понадобится, все это можно и обратно приделать!) и наточить все, какие есть в доме, ножи и ножницы — вот мама обрадуется! Тошнота сразу прошла. Утенок раскутал машину и, вооружившись молотком и зубилом, приступил к отламыванию ненужных частей. Они очень крепко держались… Случайно в сарай заглянула мама…

Словом, сегодня Утенок, как только проснулся, сразу ушел из дому, даже завтракать не стал: очень нужно! Ни завтракать, ни обедать, ни ужинать он теперь вовсе не будет — пусть знают! Хотел сделать лучше, а тут, не разобрав в чем дело…

Он дошел до реки — там одни только маленькие ребятишки плескались на мели (и кто их, таких, на речку пускает! Их бы по затылку!) — и побрел вдоль берега: будет вот так все идти и идти, все дальше и дальше, и совсем куда-нибудь уйдет…

Взойдя на мост, он остановился, потому что там знакомые мальчишки окружили рослого загорелого парня в тельняшке — Костю, которого все звали «Моряк»: он был настоящим моряком и раньше плавал на разных кораблях, а теперь работал в ДОСААФе.

Длинный Горька сразу с ним подружился: в ДОСААФ Горька еще в школе вступил, но теперь и он и все друзья забросили свои игры и только и делали, что неутомимо изучали морское дело, особенно когда Костя достал где-то шестивесельную лодку и стал учить их настоящей «флотской» гребле. Ну и гордились же они: поглядите-ка, что у меня за огромные мозоли на ладонях — это от весел; пощупайте, ведь правда, — куда тверже стали мускулы, где вам, «сухопутным», знать, как восхитительно ноет все тело после двухчасовой работы тяжелым веслом — это развивается вся мускулатура!

А разве Утенок не стал бы грести веслом, запоминать сигналы флажками и другие прекрасные вещи, которым Костя Моряк учил мальчишек? Еще как стал бы, да только мальчишки взяли моду постоянно насмехаться над его изобретениями, а Горька — больше всех…

Сейчас они о чем-то горячо рассуждают с Костей. Утенку очень хотелось узнать, о чем это они рассуждают, и он решил на минуту задержаться и послушать, а уж потом идти куда глаза глядят…

— За этим-то и все дело стало, ребята, — разводя руками, говорил Костя. — Все есть: доски, бревна, плотников найду, да где ее ставить? Мелко везде! Так и прыгнешь — головой в песок! А что вышка необходима — кто не знает! Сам бы сейчас прыгнул с удовольствием…

— А вот здесь, у моста… — сказал конопатый Вовка, Димов брат, — глубина ужасная…

— Глубина-то глубина… Примерял — лучше не надо, да на дне там разного хлама полно, с войны еще… Говорят, когда немцы отступали, а наши на них с воздуха насели, они, чтоб дорогу очистить, всякую свою разбитую технику с моста в речку сбрасывали. Многое потом вытащили, а кое-что осталось.

— Верно-верно, — сразу согласился Вовка. — Прошлым летом мы купались здесь, так Тимофеюшка, у которого яблоки, и говорит: «Я могу залезть на перила и оттуда — вниз головой»… А Славка говорит: «Не можешь». — «Ага, не могу? Давай спорить». — «Ну, прыгай». Тот залез на перила и прыгнул. Выплыл, а у него рука разбита и из плеча — кровь… Знаешь, как сильно… Обо что-то, говорит, ударился… Хорошо еще, что не головой, правда? Мы его поскорей перевязали. Я даже свою майку разорвал; у меня майка уже старая была, ее, когда еще я в детский сад…

— Ну ладно, ладно… — перебил Горька, видя, что Вовка намерен пуститься в дальнейшие воспоминания о своей знаменитой майке, — как же дно очистить?

— Да-а… — сказал Костя. — Водолазного костюма у нас нет… Но что-то такое надо придумать.

Утенок, толкаясь, пролез вперед:

— Я знаю что! Я изобрету водолазный костюм!

Сперва все смолкли. Потом Костя засмеялся и провел ладонью по Утенковым волосам — со лба на затылок:

— Давай-давай! Ты у нас изобретатель известный!

Тут все оживились: загоготали, захихикали.

— Чего смеетесь? — с обидой сказал Утенок. — Не знаете, а смеетесь… Изобрету! Такой вот: называется — скафандр. И все со дна достану…

— Скафандр! — притворно ужаснулся Горька. — Вы слышали — скафандр! Из чего ж ты его сделаешь, Тим-ка, а? Из штанов?

— Ха-ха-ха-ха!..

— Го-го-го!..

— Хи-хи!..

— Не верите? — сказал Утенок. — Ну и не верьте. Увидите… — и пошел.

— Свисток!.. — крикнул Вовка и засвистел.

— Мюнхгаузен! — добавил Горька.

Кто-то запустил в спину изобретателю огрызком яблока.

Утенок даже не обернулся: сейчас смеются, радуются неизвестно чему, а вот увидят скафандр, тогда сразу небось примолкнут! И Горька скажет: Тимка, давай вместе играть, или: пойдем, Тимка, с нами клад откапывать, или: на́ тебе, Тимка, почитать какую-нибудь интересную книжку. А Утенок играть не захочет. И клад пусть одни ищут. Книжку пускай Горька сам читает…

А скафандр сделать очень просто — как же он раньше не додумался? Надо взять обыкновенный противогаз, коробку отвинтить, а гофрированную трубку сделать длинной-длинной, чтоб свободный конец ее находился над водой, и через эту трубку дышать, а в очки все будет видно. И можно ходить по речному дну хоть весь день. Противогаз был. Он висел на стене в школьной кладовой, а ключ от нее находился у сторожихи Прокофьевны. Бабушка очень уважала Утенка, особенно после того, как он починил ей репродуктор, и всегда угощала разными фруктами и овощами со своего огорода. Но все-таки выпросить у нее противогаз было не просто.

Утенок вернулся домой как ни в чем не бывало (теперь не время вспоминать разные мелкие обиды!), кое-как поел и, захватив удочку, побежал обратно к реке.

Часа через два Утенок подошел к дому Прокофьевны, неся штук двадцать пескарей, нанизанных на нитку.

Прокофьевна сидела в холодке у крыльца и вязала чулок. Ее любимый кот Яшка лентяйничал, растянувшись на траве, потягивался и жевал какие-то травинки.

— Здравствуйте, бабушк… — сказал Утенок, просовывая голову в калитку, — можно к вам?..

— Да никак это Тимочка старуху навестить пришел! Заходи, заходи, родной… Вот как хорошо-то… — приветливо закивала бабушка.

Кот Яшка, завидев Утенка, скакнул к плетню.

— Яшка! Яшенька… Куда ты, мошенник?.. Это же Тимочка, аль не узнал?.. Господь с тобой!.. Ах, глупенький… — испуганно запричитала Прокофьевна, и кот остановился, готовясь, в случае чего, все-таки скрыться.

Утенок подумал, что кот не такой уж глупенький, раз не забыл, как вчера заработал от «Тимочки» палкой по спине, когда сидел на карнизе и примеривался, как бы получше вытащить из-под него недавно вылупившихся воробьят…

— Что же это ему попритчилось?.. — обеспокоилась бабушка. — Сидел смирно, а тут — здравствуйте! Может, ударил ты его когда-нито, Тимочка?.. А то грех — животное…

— Что вы, бабушк… — Утенок даже вспотел от волнения. — Разве я когда кошку ударю?.. Я кошек люблю… и Яшку вашего тоже… Я даже вот рыбки ему принес… А вы говорите — «ударил»…

— Вот спасибо так спасибо! Ах, внучок мой дорогой! А то ведь он, бродяга, совсем от рук отбился: «Ешь молоко!»— не ест, хлеб ему и на погляденье не нужен. А подай ему мяса, рыбки. Что ты с ним будешь делать?.. Любит рыбку, мошенник! Ах, любит! Посмотри-ка ты сейчас на него… Яша! Яшенька! Иди, иди сюда, милый!.. Чего глядишь?

Кот медленно приблизился, взглянул недобрыми зелеными глазами на Утенка: знаем, мол, — рыбка рыбкой, а ухо держи востро… А Утенок думал: противогаз нужен, а то не пескарями бы тебя кормить, полосатого жулика, а хворостинкой потолще…

Он кинул коту пескарей вместе с ниткой. Кот проворно схватил их и принялся хищно пожирать, будто три дня не ел, давясь, дрожа и беспрерывно ворча.

— Ишь ты, жаднюга… — любуясь котом, приговаривала довольная бабушка. — Ты гляди-ка, ты гляди, Тимочка… Ах ты, мошенник, дождался рыбки. Чисто человек… Ешь, ешь, милый…

Кот сожрал пескарей за какую-то минуту и отвратительно заныл: давай еще…

— Не наелся! Ах, обжора! — восторгалась бабушка. — Хватит с тебя, слышишь? Ка-а-кой рыбник!

— Я ему, бабушк, еще принесу! — пообещал Утенок.

— Разбалуешь ты его вконец, ну его к лешему! Совсем ничего жрать не будет. И на том спасибо. Чем же тебя отблагодарить, Тимочка, уж не знаю…

— Ничем, — сказал Утенок. — Это я так. Думаю, надо Яшке рыбки понести, чтоб он ел. А радио у вас нормально работает? А то я могу починить…

— Нет, нет, — замахала руками Прокофьевна. — Спасибо тебе. Не надо мне никакой починки. Чем же тебя угостить: арбуз будешь или компотцу?..

— Арбуз, — сказал Утенок. — И компотцу… Только знаете что, бабушк, не надо мне ни арбуза, ни компотцу, а вы лучше дайте мне противогаз. Я его потом принесу. Он там в кладовой на стенке висит…

— На кой тебе, Тимочка, противогаз? — изумилась Прокофьевна. — Ай ты воевать собрался?.. Да и не помню я, чтоб он где-то был…

— Он там, в углу. Там такие ящики с книгами стоят, на них — картонные коробки, где разные камни — коллекция, а справа на стенке — он. Пойдемте, бабушк, я покажу…

— Да на кой он тебе, Тимочка? — сопротивлялась бабушка, которую Утенок тянул за руку. — Ну его к нечистому: век бы его не видать… Ты, Тимочка, погоди-ка, послушай, что я тебе скажу: вы вот там озоруете, все бы вам в войну вашу окаянную играть, а ну-ка да тебе как-нибудь ненароком голову прошибут — матери-то твоей каково? Ведь так я говорю?

— Это так, — охотно согласился Утенок. — Это вы, бабушк, все верно говорите… Только я его вам потом обратно принесу, вы не беспокойтесь…

От Прокофьевны Утенок ушел с противогазом в сумке через плечо.

Самое трудное было сделано! Остальное все — легко и интересно.

Скрывшись в чащу бузины, разросшейся в конце огорода, Утенок до самого вечера в глубокой тайне мастерил свой аппарат.

— Чего это ты бегаешь взад-вперед как угорелый? — заинтересовалась мама, подозрительно оглядывая Утенка, когда он, потный, озабоченный, пробегал через двор с пузырьком керосина в руке. — Опять что-нибудь затеял? Куда керосин потащил? Вот наделай, наделай мне пожар!..

— А я что? — обиженно шмыгнул носом Утенок, придерживая в кармане спички, чтоб не гремели. — Это керосин не для пожара, а для ржавчины… Всегда вот ты так… Не разберешь сначала и ругаешься…

Заглянуть бы маме в бузинную заросль: там у забора горел костёр, на костре топилась в консервной банке смола, в углях докрасна раскалялся длинный железный прут с острым концом, а Утенок стругал срезанные под корень самые толстые стволы бузины…

Скафандр был готов, когда уже совсем стемнело. Напоследок Утенок примерил его. Скафандр выглядел очень таинственно и необычно. Хобот от маски шел под мышку и на спине соединялся с длинной деревянной трубкой (в три Утенковых роста), хитроумно составленной из толстых стволов бузины. В них раскаленным железным прутом была выжжена похожая на твердую вату сердцевина, концы прочно скреплены тонкими деревянными планками, проволокой и залиты смолой; на спине «дыхательная трубка» (как назвал ее изобретатель) прикреплялась к треугольной деревянной раме, которая надевалась как ранец. Слишком длинная, она при каждом шаге покачивалась, дрожала, но держалась прочно.

Если ходить осторожно — ничего. Только дышать через нее немного трудно, воздух шел со свистом, лицо заливалось по́том, и очки поминутно запотевали. Но у противогаза был «нос», чтобы, не снимая маски, протирать очки. Словом, скафандр был хоть куда!

Засыпая, Утенок думал: скорее бы наступило завтра! Чуть рассветет, он отправится испытывать скафандр, доставать с речного дна все, что там лежит. Один все достанет, никого в помощь не возьмет — не нужны, раз смеются. А потом придут и удивятся: дно чистое, строй вышку хоть сейчас. А кто очистил? Тимка Утенок. Неужели один? Один! Тогда небось сразу примолкнут…

Спал он очень беспокойно, все ворочался и поднимал с подушки голову, взглядывал на окно: не рассветает ли?

Чуть только в комнате посветлело, а в курятнике, наверное только продрав глаза, во все горло заорал петух, Утенок вскочил с постели.