Помоги проекту - поделись книгой:
— Но ведь это нелегко? — сказал он, чувствуя, как шумит кровь в ушах. — Может быть, сексуальные отношения и не главное в ифрийском браке, но все же они тоже немаловажны. Если вы разлучаетесь в каждый любовный период, то это значит, вы отвергаете друг друга, разве нет? Почему бы не прибегнуть… э-э… к средствам предохранения?
— Нет.
Он знал, почему ее раса, почти полностью, не приемлет контрацепцию. Дети — сильный родительский инстинкт обоих супругов — вот что держит их вместе. Если тебя обнимают хрупкие крылышки и маленькая головка прижимается к твоей груди, ты забываешь о неизбежных трениях и муках супружеской жизни так же, словно ты — счастливый в браке человек.
— Мы могли бы отложить нашу свадьбу до тех пор, пока я не выучусь, а его дело не станет на крыло. — Аринниан вспомнил, что Водан совместно с другими юношами из Ворот Бури, Горячих Вод и Каровых Озер завел лесотехническую фирму. — Но если будет война — каах, ведь он в резерве флота.
Она безотчетно положила руку ему на плечо. Он оперся на локоть, чтобы просунуть свободную руку ей под крылья и обнять ее напрягшееся тельце. А потом стал шептать ей, своей названой сестре с детских лет, все утешительные слова, какие только приходили на ум.
Утром им стало веселее. Не в ифрийской натуре было задумываться и кудахтать, тем более что они были живородящими, и люди-птицы тоже старались отвыкнуть от этой привычки. Сегодня весь клан Литрана, кроме нескольких домочадцев, остающихся смотреть за усадьбой, летит на гору, где собирается окружной круат. По дороге к ним присоединятся другие семьи Ворот Бури, а на месте они встретятся с другими чотами в полном сборе. Как ни мрачен повод для нынешнего собрания, на нем не обойдется без всегдашнего оживления, веселья, деловых разговоров и развлечений.
И рассвет сулил ясный день, и дул попутный ветер.
При звуке трубы Литран спикировал с верхушки своей башни. Все вокруг расправляли крылья, обнажая жаберные щели, в которых алела насыщаемая кислородом ткань. Крылья хлопали — ифриане отрывались от земли, взмывали вверх с воздушным потоком и строились в ряды. И вот весь отряд полетел на восток, за скалы.
Аринниан держался рядом с Эйат. Она улыбнулась ему и запела. У нее был красивый голос, почти сопрано, превращавший горловую речь планха в сладостное журчание. Походная песня, которая звучала сейчас, предназначалась для Аринниана — он в свое время перевел ее на англик, хотя и чувствовал, что не сумел передать всю экспрессию и яркость слов:
Глава 2
Авалон совершает оборот за 11 часов 22 минуты и 12 секунд, а ось его наклонена к плоскости орбиты на 21 градус по сравнению с нормой. Поэтому в Грее, который стоит примерно на 43-м градусе северной широты, ночи всегда коротки, а летом и вовсе длятся какой-то миг. Дэниел Холм спрашивал себя, не оттого ли он так устает.
Вряд ли. Ведь он здесь родился. И его предки, прибывшие вместе с Фолкейном, жили здесь на протяжении нескольких веков. И если отдельные люди способны менять свой суточный ритм — он сам не раз проделывал это в космосе, — то и вся раса, безусловно, способна. Медики говорят, что куда опаснее жить при силе тяжести, составляющей всего восемьдесят процентов от земной: это требует перестройки всего жидкостного баланса и кинестезии. Впрочем, испытания людей несравнимы с теми, которым подверглись колонисты другого вида. Ифрианам пришлось заново приспосабливать свой цикл воспроизводства к иному дню, году, весу, климату, режиму питания — к иному миру. Неудивительно, что в первые несколько поколений их прирост был невелик. Однако они выжили — и теперь процветают.
Поэтому нелепо полагать, что человек может устать от чего-нибудь, кроме избытка работы — ну и возраст сказывается, несмотря на антисенильные препараты. Впрочем, так ли уж нелепо? Может быть, когда ты стареешь, приближаясь к своим усопшим и ко всем, что ушли раньше их, — ты приближаешься к своему началу, к родине человека, которую ты никогда не видел, но все же помнишь?
Он был невысокого роста и крепкого сложения, носил оливковый мундир и мешковатые брюки — форма людей, служащих в ифрийских вооруженных силах. На примесь монголоидной расы в его крови указывали круглая голова, широкое лицо, высокие скулы, полные губы и короткий нос; кавказской расе он был обязан серыми глазами, кожей, которая была бы светлой, если бы он не отдавал все свободное время охоте и садоводству, а также волосами, которые, хоть и седели на голове, на груди оставались густыми и черными. Бороду он сводил, как большинство мужчин на планете.
Он углубился в последний ворох сообщений, доставленный ему помощниками, когда зажужжал интерком и его уведомили о том, что с ним желает поговорить первый маршал.
— Разумеется! — Начальник Холма, Ферун, только что вернулся с Ифри. Второй маршал собрался включить экран и отвел руку: — Я могу явиться к нему лично. Один момент.
Он вышел из кабинета. В коридоре стояла сутолока — сновали взад-вперед офицеры и гражданские служащие Лаурийского адмиралтейства; вентиляция была перегружена, и ощущались запахи обоих видов — едкий человеческий и дымный ифрийский. Ифриан было больше, обратно пропорционально их доле в населении планеты. Впрочем, они собрались сюда со всей Сферы, особенно со своей родной планеты, чтобы подготовить приграничную область к близкому кризису.
Холм заставлял себя здороваться со всеми, мимо кого проходил. Надо изображать приветливость — это полезно.
Часовой отдал честь, пропуская его к Феруну. (У себя в отделе Холм не терпел церемоний, на которые только время уходит, но уважал их важность, общаясь с ифрианами.) Кабинет являл собой типичную картину: просторная комната почти без мебели, с немногими строгими украшениями. Стол, скамья и все конторское оборудование приспособлены для орнитоидов. Вместо светового табло на стене было настоящее большое окно — в него вливался бриз, напоенный ароматом садов, и открывался вид на Грей и на морскую гладь за ним.
Ферун добавил к обстановке несколько инопланетных сувениров и полку с книгокопиями терранских классиков, которых читал на трех языках оригинала для собственного удовольствия. В нем, маленьком и темнопером, было нечто от иконоборца. Его чот, Туманный Лес, всегда был одним из самых прогрессивных на Авалоне, внедрял у себя технику в таком же масштабе, как любая человеческая община, и в итоге стал крупным и преуспевающим. Ферун был противником традиций, религии, всякого консерватизма. Он соблюдал необходимые формальности, но никакого удовольствия в этом не находил.
Спрыгнув со своего насеста, он прошел через кабинет и пожал Холму руку на земной лад.
— К-р-р, рад видеть тебя, старый негодяй. — Он говорил на планха — ифрийские глотки не столь гибки, как человеческие (хотя ни один человек тоже не способен выговаривать правильно звуки планха), и Ферун не желал ни носить на себе вокализатор, ни изъясняться с карикатурным акцентом.
— Как дела? — спросил Холм.
Ферун скорчил гримасу. Хотя нет, это неверно сказано. Его оперение было не только сложнее, чем у земных птиц, — оно было более тесно связано с мускулами и нервными окончаниями. Шевеля ими, ифрианин выражает всю гамму чувств — человеку это недоступно. И сейчас по телу Феруна прошла волна раздражения, тревоги, скрытого гнева и опасения.
— Ага. — Холм сел на предназначенный для него стул и втянул в себя ароматный дым. — Ну рассказывай.
Ферун, стуча когтями ног, ходил взад-вперед по узорному полу.
— Скоро я продиктую полный отчет. А если вкратце — то все еще хуже, чем я ожидал. Да, они пытаются организовать единое командование и вбивают в голову каждому командиру мысль о том, что воевать надо по плану. Но у них нет ни малейшего понятия относительно того, как это делается.
— Боже ж ты мой, да ведь мы твердим им об этом целых пять лет! Я-то думал, на этом так называемом флоте так скверно работает связь, что остается только полагаться на свои впечатления, и у меня они, наверно, сложились неправильно — но я все же думал, мы оба думали, что какая-то полуразумная реорганизация все же идет.
— Шла, но застопорилась. Чрезмерная гордость, споры, стычки из-за мелочей. Мы, ифриане — наша доминирующая культура, во всяком случае — не очень-то вписываемся в строго централизованные структуры. Самый веский довод против перестройки наших самостоятельных, не связанных жестко между собой планетарных сил в иерархическую систему терранского типа, который я слышал, заключается в следующем: силы Терры гораздо мощнее наших, но им приходится контролировать неизмеримо больший участок космоса, чем Сфера; и если они начнут с нами войну, то их линии связи будут так растянуты, что действия под единым командованием обречены на поражение.
— А этим умникам с Ифри не пришло в голову, что Империя тоже не дура? Если Терра объявит войну, то вести ее начнут не с Терры, а из граничащего с нами сектора.
— У нас нет сведений о том, что в близлежащих системах группируются какие-то значительные силы.
— Конечно же, нет! — Холм ударил кулаком по подлокотнику. — Будут они выдавать свои переговоры! Ты бы тоже не стал. Они соберутся в космосе, за много парсеков от любой звезды. Движение между группирующимся флотом и теми планетами, к которым могут подобраться наши разведчики, будет минимальным. На пространстве в несколько кубических светолет они соберут скрытно такую силу, что от нас клочья полетят.
— Ты мне это уже не раз говорил, — сказал сухо Ферун. — И я пересказал все это на Ифри. Но толку чуть. — Он перестал шагать, и в комнате стало тихо. Тень листвы трепетала на полу в квадратах желтого света Лауры. — Как-никак, наши методы спасли нас во времена Смуты.
— Нельзя сравнивать воинствующих вельмож, пиратов, варваров, которые сроду не вылезли бы за стратосферу, не попади им в руки практически самоуправляемые корабли, — нельзя сравнивать этот кровожадный сброд с Терранской Империей.
— Знаю. Но дело в том, что ифрийские методы служили нам так хорошо потому, что они совпадают с ифрийской натурой. И я стал задавать себе вопрос во время этого последнего рейса — не обречена ли на провал наша попытка стать бледной копией нашего противника. Пойми, мы все же стараемся — скоро ты получишь столько подробностей, что тебя от них затошнит, — но может статься, что в итоге не получится ничего, кроме путаницы. Я понял следующее: Авалон должен приложить все силы, чтобы помочь в общем деле, но самому Авалону ждать помощи со стороны не приходится.
Снова настала тишина. Холм посмотрел на своего начальника, сотрудника, давнего друга и уже не в первый раз подумал о том, какие они чужие друг другу.
Он поймал себя на том, что смотрит на Феруна так, будто никогда раньше не видел ифрианина.
В маршале, когда он стоял, было примерно сто двадцать сантиметров от ног до кончика гребня; рост самых высоких ифриан мог достигать ста сорока сантиметров, по грудь Холму. Но туловище имело легкий наклон вперед, поэтому его действительная длина от морды до хвоста была несколько больше. Весил Ферун примерно двадцать килограммов, максимальный вес ифрианина не превышал тридцати.
Голова его была четко вылепленной формы с низким лбом, а мозг помещался в задней, выпуклой части черепа. Костяной валик спереди оканчивался парой ноздрей, почти скрытых перьями, а ниже располагался гибкий рот с острыми белыми клыками и пурпурным языком. Челюсть, слабо обрисованная и довольно хрупкая, сливалась с крепкой шеей. Украшали это лицо большие янтарные глаза и плотный гребень надо лбом — он тянулся через всю голову до половины шеи, служа частично для аэродинамических целей, частично шлемом тонкому черепу.
На торсе впереди выдавалась большая килевая кость, а по обеим сторонам ее нижнего конца помещались руки. И по размеру, и по виду они весьма напоминали костлявые человеческие конечности: перья на них не росли, и кожа у Феруна была желтая, а у представителей другого подвида могла быть коричневой или черной. Кисти уже не столь походили на человеческие. На каждой было по три обычных пальца и по два больших; каждый палец имел на один сустав больше, чем его человеческий эквивалент, а ногти скорее следовало назвать когтями. На внутренней стороне запястья находился еще один, рудиментарный коготь. Кисти были велики по сравнению с руками, и на них змеились мускулы: когда-то они служили для раздирания добычи наравне с зубами. Заканчивалось туловище веерообразным хвостом из перьев, достаточно жестким, чтобы на него опираться.
Сейчас в нем не было нужды: Ферун пользовался своими огромными сложенными крыльями как ногами. В середине каждого ведущего края помещался «коленный» сустав; в полете эти кости смыкались. На «лодыжке» три передних пальца и один задний образовывали ступню; в воздухе они охватывали крыло, укрепляя его и увеличивая чувствительность. Еще три пальца, имевшиеся у ископаемого орнитоида, со временем слились воедино и образовали плечевую кость, торчащую более чем на метр назад. Кожа на внутреннем сгибе крыла была тоже голой, огрубелой — еще один бесперый участок, на котором мог отдохнуть глаз.
У Феруна, как у самца, гребень торчал выше, чем у самок, и был, как и хвост, белым с черной оторочкой — у женщин и то и другое темное и тусклое. Остальное его оперение было светлее, чем у большинства ифриан — обычно оно разнится от серо-коричневого до черного.
— К-р-р, — гортанный звук вывел Холма из задумчивости. — Что ты уставился?
— О, извини. — У прирожденных хищников это считается более грубым, чем у более терпимых всеядных людей. — Задумался.
— О чем? — смягчился Ферун.
— М-м… ладно, скажу. Я думал о том, как мало значит в Сфере наша порода. Может быть, действительно делать все на ифрийский лад и извлечь из этого все что можно?
Ферун издал звук, выражающий напоминание, и взъерошил местами перья. На англик это можно было перевести примерно так: «Вы не единственные неифриане, подчиняющиеся нашей гегемонии. И не одни вы обладаете современным техническим развитием». Язык планха не столь лаконичен, как можно подумать, пользуясь одними только словами.
— Д-да, — пробормотал Холм. — Но в Империи-то лидируем мы. Большая Терра, разумеется, включает в себя миры и колонии, где обитают отличные от людей существа; и за ее пределами тоже немало имеющих земное гражданство. Но люди занимают больше ведущих постов, чем представители любой другой расы — а то и всех других рас, вместе взятых. — Он вздохнул и уставился на горящий кончик своей сигары. — А что такое люди здесь, в Сфере? Малая горстка на одном-единственном шарике. Да, мы всюду бываем, и нам хорошо живется, но факт остается фактом: мы не самое значительное меньшинство среди многих других меньшинств.
— Ты сожалеешь об этом? — очень мягко спросил Ферун.
— О нет, нет. Я только хотел сказать — возможно, в Сфере слишком мало людей, которые могли бы объяснить, что такое флот терранского образца, и создать такой же. Так что лучше уж мы приспособимся к вам, чем вы к нам. Это неизбежно. Неизбежно даже на Авалоне, где нас больше.
— Я слышу опустошенность в твоем голосе и вижу ее в твоих глазах, — сказал Ферун много бережнее, чем обычно. — Ты снова думаешь о своем сыне, который ушел в птицы, верно? Ты боишься, как бы твои младшие дети не последовали его примеру.
Холм собрался с силами для ответа.
— Ты знаешь — я уважаю ваш образ жизни. Всегда уважал и буду уважать. И не забуду, как Ифри приняла мой народ, когда Терра гнила у него под ногами. Но ведь и мы… мы тоже… достойны уважения. Разве не так?
Ферун подошел к Холму и положил руку ему на колено. Он понимал, что людям иногда надо выговориться.
— Когда он — Крис — начал водиться с ифрианами, летать с ними, я этому только радовался, — продолжал человек, глядя в окно. Время от времени он затягивался сигарой, но делал это машинально, бессознательно. — Крис слишком много сидел над книгами, был очень одинок. Поэтому и друзья из Ворот Бури, его полеты туда… Потом, когда он с Эйат и со всей честной компанией стал летать по всей планете — мне казалось, он делает то же самое, что я в его возрасте, только его есть кому подстраховать в случае опасности. Я думал — может, он тоже в конце концов запишется во флот… До меня слишком поздно дошло, что это не дань старомодному молодечеству. Мы с ним поссорились, и он убежал на острова Щита, где прожил год с помощью Эйат… Да что говорить, ты и сам знаешь.
Ферун кивнул. После того как Дэниел Холм ворвался в дом Литрана с обвинениями, первый маршал сделал все, что мог: вмешался, успокоил обе стороны и предотвратил поединок.
— Да, сегодня мне ничего этого не следовало говорить. Только вот… Ровена ночью плакала. Оттого, что он улетел и не простился с ней. А больше всего ее беспокоит, что происходит с ним, с тех пор как он вступил в чот. Сможет ли он нормально жениться, например? Обычные девушки его больше не интересуют, а девушки-птицы… Ну и младшие тоже. Томми просто с ума сходит по всему ифрийскому. Учитель приходил к нам, чтобы сказать, что наш сын не занимается с компьютером, не сдает контрольных и не посещает консультаций. А Жанна нашла себе пару ифрийских подружек…
— Насколько мне известно, у людей, вступивших в чот, жизнь складывается довольно удачно. Есть свои проблемы, конечно — а у кого их нет? И потом, им станет не так трудно, когда количество таких людей возрастет.
— Послушай, — заговорил, спотыкаясь, Холм, — я ничего против вас не имею. Провалиться мне на месте! Я никогда не говорил и не думал, что Крис как-то позорит себя тем, что делает, — как не сказал бы и не подумал этого, если бы он, скажем, вступил в какой-то монашеский орден. Но одобрить этого я не могу. Это против человеческой природы, как то же монашество. И я постарался узнать как можно больше о людях-птицах. Да, почти все они утверждают, что счастливы. И, должно быть, сами в это верят. А мне думается, они так и не поняли, чего лишились.
— Пешие, — сказал Ферун. На планха этого было достаточно. Говори он на англике, ему пришлось бы сказать примерно следующее: «И мы лишились своего — те, кто ушел из чотов, чтобы стать одиночками в человеческих общинах». — Влияние, — добавил он, желая сказать: «На протяжении веков многие из нас недовольны тем, как ваши порядки и ваш пример влияют на наши чоты. Подозреваю, что именно поэтому у нас появились здесь группы, более реакционные, чем на родной планете».
— Разве сама идея этой колонии, — ответил Холм, — не предусматривала того, что обе расы дают друг другу право остаться такими, как есть?
— Так записано в Соглашении, и это остается в силе, — сказал Ферун в двух словах и трех жестах. — Никто никого не принуждает. Но как мы можем не меняться, живя вместе?
— Угу. Только потому, что ифриане в целом и Туманный Лес в частности успешно внедряют у себя терранскую технологию, ты считаешь, что дело всего лишь в разумном обмене идеями. Однако все не так просто.
— Я и не говорю, что просто — но время не поймаешь в сеть.
— Да. Извини, если я… Ладно, не стану больше толочь воду в ступе, тем более что ты не раз это слышал. Просто у меня дома неладно. — Человек встал со стула и подошел к окну, глядя наружу сквозь облако сигарного дыма. — Давай-ка займемся делом. У меня есть к тебе конкретные вопросы относительно готовности Сферы к войне. А ты изволь послушать, что происходило у нас, пока тебя не было — во всей нашей растреклятой системе Лауры. Тоже ничего хорошего.
Глава 3
Машина вычислила место своего назначения и снизилась. С высоты ее полета пассажир мог наблюдать дюжину островков, рассеянных в сверкающем море. При снижении они все ушли за горизонт, и в пределах видимости остался только зубчатый конус Сент-Ли.
Экваториальный диаметр Авалона всего 11 308 километров, и его жидкое ядро меньше терранского — масса, равная 0,635 терранской, не может содержать в себе столько же тепла. Поэтому горообразующие силы планеты невелики. Эрозия же происходит быстро. Атмосферное давление планеты на уровне моря равно терранскому и с высотой понижается медленнее из-за иного градиента тяжести; а быстрое вращение Авалона вызывает частые бури. Вследствие всего этого на планете преобладает низкий рельеф, и самая высокая гора в Андромедах насчитывает всего 4500 метров. Нет на Авалоне и больших массивов суши. Площадь Короны, которая тянется от Северного полюса до тропика Мечей, — всего восемь миллионов квадратных километров, примерно как у Австралии. Экваторию, Новую Африку и Новую Гайилу, расположенные в другом полушарии, следует скорее считать крупными островами, чем мелкими континентами. Вся остальная суша Авалона состоит из островов гораздо меньше этих.
Но существует одно явление гигантского масштаба. В двух тысячах километрах к западу от Грея начинается затонувший горный хребет, вершины которого, выступающие над водой, известны как Оронезия. Хребет тянется на юг, пересекает тропик Копий и доходит до самого Антарктического круга. Таким образом он служит естественным гидрологическим барьером: его западная сторона является границей Среднего океана, восточная — границей Гесперийского моря в Северном полушарии и Южного океана за экватором. Экология этого архипелага невероятно богата — и это сделало его после колонизации социологическим феноменом. Любые эксцентричные индивидуумы, будь то люди или ифриане, могли без помех заселить один или несколько островов и жить так, как им хочется.
Материковые чоты неодинаковы по размеру, организованы по-разному, и у всех разные традиции. Но что бы ни напоминали они собой: кланы, племена, баронства, религиозные общины или республики — в них состоит по многу тысяч членов, В Оронезии чотами порой назывались отдельные семьи; а дети, вырастая и обзаводясь своими семьями, создавали свои, независимые общины.
Такая крайность, правда, была скорее исключением, чем правилом. Чот Высокое Небо, например, был многочисленным, владел всеми рыболовными угодьями на тридцатом градусе северной широты и занимал порядочный участок архипелага. И считался довольно обыкновенным, насколько это слово имеет смысл применительно к ифрианам.
Воздушная машина опустилась на пляже недалеко от поселка. Из нее вышел высокий темно-рыжий человек в сандалиях, в кильте и при оружии.
Табита Фолкейн, видя, как он садится, пошла ему навстречу.
— Привет, Кристофер Холм, — сказала она на англике.
— Я здесь как Аринниан, — ответил он на планха. — Удачи тебе во всем, Грилл.
— Извини за бесцеремонность, — улыбнулась она. — Когда ты звонил, то сказал, что хочешь видеть меня по общественному делу. Должно быть, оно имеет отношение к пограничному кризису — и я догадываюсь, что, по решению вашего круата, Западная Корона и Северная Оронезия должны вместе разработать меры по защите Гесперийского моря.
Он неловко кивнул и отвел глаза, не одобряя ее веселого настроения.
Над ними сиял высокий небесный свод с грядами кучевых облаков. В нем парил моряк, высматривая рыбные косяки; летела стая ифрийских шуа под присмотром пастуха и нескольких уотов; туземный птероплерон кружил вокруг лежбища на рифе. Прозрачный зеленый прибой на краю индигового моря набегал на песок, почти такой же белый, как пена. В нескольких километрах от берега бороздили волну траулеры. За пляжем остров круто поднимался вверх. На вершинах холмов еще сохранился бледно-изумрудный сузиновый покров — лишь немногим кустам удалось проползти сквозь сплошную сеть его корней. Но ниже склоны были распаханы. Там шелестел красный ифрийский гроздевик — злак, служащий кормом шуа, и поднимались кокосовые, манговые, апельсиновые и ореховые рощи, насаженные входившими в Высокое Небо людьми. Дул ветер, теплый, но свежий, пахнущий солью, йодом и водорослями.
— Наверное, сочли, что птицы с птицами договорятся лучше, — продолжала Табита. — Вам, горным жителям, нелегко понять нас, морских, и наоборот — уж очень мы разные. Орнитоиды будут встречаться с орнитоидами, а? Это понятно, что послали тебя. В твоем районе таких, как ты, мало. Но зачем было прилетать? Нет, я тебе рада — но ты мог просто позвонить…
— Наш разговор может затянуться — на добрых несколько дней. — То, что ему окажут гостеприимство, разумелось само собой: гость в любом чоте — особа священная.
— Но почему я? Я — сугубо частное лицо.
— Ты происходишь от Дэвида Фолкейна.
— Это не так уж много значит.
— Там, где я живу — много. И потом — мы с тобой не раз встречались прежде, и на круатах, и у себя дома, а стало быть, немного знакомы. С незнакомцами я бы не знал, с чего и начать. Ты, на худой конец, можешь подсказать мне, к кому обратиться, представить меня кому надо — правда?
— Конечно. — Она взяла его руки в свои. — И я рада видеть тебя, Крис.
Сердце у него забилось, и он с трудом удержался от того, чтобы не отнять рук.
Аринниан хотел бы знать, как она относится к сексу — так же легко, как девушки-птицы Короны, или нет? Те никогда не ложились в постель с мужчинами-птицами, а всегда подбирали себе здоровенных, не слишком интеллектуальных рабочих парней. Может, Табита девственница? Вряд ли. Ни одна женщина человеческого рода, постоянно испытывающая любовный голод, не может сравниться чистотой с Эйат. Однако Высокое Небо — не Ворота Бури и не Каровые Озера — у Табиты нет здесь партнеров своего вида; впрочем, она часто и подолгу путешествует. Он отогнал от себя эти мысли.
— Да ты весь горишь, — засмеялась она. — Я что, нарушила одно из твоих драгоценных правил? — И она отпустила его. — Извини, если так. Но ты воспринимаешь эти вещи слишком уж всерьез. Не будь таким. Обряды или оплошности ничьей чести не затрагивают.
«Ей хорошо, — подумал он. — В этот чот приняли еще ее деда. А ее родители выросли в нем, не говоря уж о ней самой. Теперь у них в чоте каждый четвертый — человек. И здесь очень сильно человеческое влияние — например, коммерческое рыболовство, которое организовала Табита вместе с Драуном, — чисто частное предприятие…»
— Боюсь, что на веселье у нас нет времени, — сказал он. — Впереди нас ждут тяжелые времена.
— Вот как?
— Империя намерена расширить свои владения за наш счет.
— Пошли в дом. — Табита взяла его за руку и повела в поселок. Его крытые тростником деревянные хижины были ниже обычных ифрийских жилищ, но прочнее, чем казались с виду; эти места часто посещали авалонские ураганы. — Да, Империя сильно разрослась со времен Мануэля Первого. Однако что говорит история на этот счет, как она приобретала свою территорию? Некоторые просто присоединились к ней, находя это выгодным — например цинтианская цивилизация. Кое-что досталось ей путем купли или обмена. Кое-что было и завоевано — но это всегда относилось либо к примитивным обществам, либо к таким, которые никак не могли равняться в космосе с Большой Террой. Мы — орешек покрепче.
Поделиться книгой: