Еще одно путешествие на край земли

В парке немало диковинных пальм, кактусов, но наше внимание привлекло драконовое дерево. Его гигантский ствол, на удивление, расширяется не только книзу, но и кверху, а тянущиеся к небу, тесно переплетающиеся голые ветви походят на натужные жилы. Оно появилось на свет задолго до того, как сюда пришли европейцы, было немым свидетелем поражения гуанчей, событий новой и новейшей истории, и сколько ему еще предстоит увидеть... С удивлением и восхищением взирали мы на это мощное дерево, которое с равным основанием можно назвать и уродливым и прекрасным.

Я дополню свои впечатления о драго словам Кармен Лафорет: «...твердые листья его кроны, заостренные, словно иглы, царапают мягкий шелковистый воздух, и под корой течет красный сок... Если нож поранит его, наружу брызнет не свежий водянистый сок — из его плоти будет сочиться кровь, как из раненого человеческого тела».

Недаром гуанчи обожествляли это дерево. Гибель его, по их представлениям, предвещала несчастье, зато цветение сулило хороший урожай. Сок драго, как уже рассказывал нам доктор, использовался при бальзамировании: им натирали кожу усопших. Позднее, после захвата островов европейцами, сок дерева, «драконова кровь», шел на приготовление лекарств. Его использовали при лечении желудка, кожных язв. Из него добывали золотую краску, которой красили свои волосы европейские модницы.

В конце парка за решетчатой оградой поблескивали изумрудные дорожки плавательных бассейнов, а чуть в стороне из-за глухой стены доносились негромкие голоса и тугие удары теннисного мяча. В парке размещается также зоопарк и так называемый Пуэбло Канарио (этнографический музей), где дважды в неделю проводятся концерты народных песен и танцев. Я представил, как одетые в яркие национальные наряды танцоры: женщины в широких цветных юбках колоколом с кружевными передниками, белоснежных блузках и темных маленьких шляпках гордо выступают рядом с напористыми, темпераментными партнерами в белых бриджах, заправленных в замшевые сапожки, светлых рубашках и цветных жакетах в талию. Музыканты наигрывают на тимпле — маленькой пятиструнной гитаре. Медленная мелодия сентиментального канарского танца «Фолио» сменяется огненной, стремительной «Исой».

День клонился к вечеру. И хотя у нас еще было желание забежать на знаменитый пляж — Лас-Кантерас, все же, увидев указатель ZOO, мы решили хотя бы бегло ознакомиться с представленной здесь фауной.

Зоопарк был компактный и уютный. Прямо у входа в клетках мы увидели обезьян. Флегматично ходили павианы, шимпанзе раскачивались на трапециях. В другом уголке зоопарка, в тени, на влажной, обильно политой земле стояла пара розоватых фламинго. Он грустно созерцал окружающий мир, она копошилась длинным клювом в мокром песке у его ног.

Чей-то пристальный взгляд заставил меня обернуться. Сзади из-за толстых вертикальных прутьев решетки на меня смотрел большой бурый медведь, кто знает, возможно, наш соотечественник. Был он худ, обтрепан, шерсть свалялась и кое-где висела клочьями. Я понял, что здешний зоопарк представляет экзотических для Канар животных. А нам хотелось бы увидеть местных птиц— ведь здесь обитают эндемичные виды дятлов, коршуны, грифы. Василий Евграфович очень интересовался потомками той самой породы собак, которая обитала на островах во времена гуанчей.

Но из клеток на нас флегматично глядели львы. Казалось, ничто не могло вывести их из этой своеобразной львиной нирваны.

Пройдя мимо клеток с пестрыми горбоносыми и хохлатыми попугаями, я невольно замедлил шаг перед просторной вольерой, где стояла большая белая красавица лама. Ноги ее, казалось, вросли в землю, свою маленькую головку с большими наивными глазами она повернула в мою сторону. Во взгляде ламы было доверие, беззащитность и в то же время святая уверенность в том, что на свете все же так много прекрасного!

— Если так будем канителиться, на пляж не успеем, — пробасил над самым ухом доктор.

«ОСТРОВА ВЛАГОДЕНСТВИЯ»?

Пляж Лас-Кантерас расположился совсем рядом с портом, по другую сторону узкого перешейка, идущего к «кошачьему уху» — полуострову Ислета. Полоса золотистого песка выгнулась дугой на несколько километров. Залив отделен здесь от открытого моря береговым рифом — непреодолимым препятствием для акул. Кроме того, риф защищает лагуну от волнения, и купаться здесь можно даже в самые свирепые штормы. Вдоль пляжа тянется набережная, застроенная нарядными домами, в основном отелями. Постояльцы их не только наслаждаются видом на море, но и могут, накинув халат, пересечь полоску пляжа и ступить в воды океана. В разгар туристского сезона здесь яблоку негде упасть,но сейчас середина ноября, и на пляже только редкие любители морского купания.

Вода кажется нам теплой и очень соленой, с непривычки от нее щиплет глаза. К нашей группе тем временем подходит полисмен. Белые плавки доктора ему положительно не нравятся.

— Ох уж эти испанцы, эти пуритане, эти католики! — ворчит доктор, поспешно натягивая брюки.

Вдоль набережной под большими зонтами расставлены столики. По краю зонтиков крупно выведено одно-единственное слово YES. Очевидно, на любую вашу просьбу должен последовать такой ответ. Мы садимся выпить пива. Пиво холодное, бутылочное, марки TROPICAL. Официанты — молодые расторопные мужчины в черных брюках и белых рубашках.

За соседним столиком девушка и юноша, обнявшись, шепчут что-то друг другу. На песке спиной к нам стоит высокая стройная девушка в бикини. Мимо проходит босоногий хиппи в драных шортах, сделанных из обрезанных джинсов. С этой праздной картиной не вяжется возникшая на набережной фигура пожилой испанки в черном, несущей с озабоченным лицом тяжелую сумку с картошкой. Но она вскоре исчезает из виду. Чумазые ребятишки возятся у столиков. Один воровато обернулся, схватил оставленную недопитую бутылку кока-колы, отпил из нее, передал товарищу, потом аккуратно поставил на место.

Вдали разбивались о поросшие зеленоватыми водорослями рифы океанские валы. И на них можно было смотреть бесконечно...

Как только не именуют Канарские острова — и островами благоденствия, и островами удачи. Но простому люду здесь живется не так-то легко. Это проскальзывает даже в рекламных изданиях. Особенно усугубил положение экономический кризис, который затронул и этот район Испании. Сократились строительные работы, из-за относительного повышения цен уменьшился наплыв туристов. Это оставило без работы многих простых тружеников архипелага. Крестьяне, любящие свою землю и желающие хозяйствовать на ней, далеко не всегда могут это осуществить. Удобной для возделывания земли на островах мало, и она дорога. Поэтому многие вынуждены эмигрировать в поисках заработка. Большинство уезжает в Южную Америку, где в течение многих лет каторжным трудом старается скопить нужную сумму для покупки на островах участка, где можно было бы разбить банановую плантацию и остаток своей жизни трудиться на родной земле.

...На город опустился вечер. На площади Санта-Каталины, как обычно, сверкают огоньки кафе. Но мы спешим на пристань. Здесь в ожидании шлюпок собрались наши полярники и моряки. Все толпятся кучками, обмениваются впечатлениями.

Немного в стороне стоит открытый катер с высокими бортами. Около него на причале прохаживается девушка с голубыми глазами и пышными волосами. Броская надпись на ее желтой майке призывает принять участие в ловле акул. Рядом на пристани вздернута на крюке двухметровая хищница с перекошенной зубастой пастью. В руках у девушки билетики. За 250 песет можно отправиться на увлекательную морскую охоту. Внизу в катере сидят двое пожилых широкоплечих мужчин в синих спецовках — исполнители этого трудного спектакля. Желающих сесть в катер немного: парочка влюбленных, которым все безразлично, главное, быть вместе, и пожилой рыжеватый господин с дамой в сомбреро — явные туристы. Больше никого. Девушка подходит к нашей группе, протягивает билетики. Но время нашего пребывания на островах истекло. Мы показываем на приближающуюся шлюпку, и она сразу теряет к нам интерес.

Специальный катер возит туристов на ловлю акул. Но даже с помощью эффектной рекламы трудно собрать желающих: курортный сезон закончился.

...Ночью мы покидаем Лас-Пальмас. Яркие огни набережной еще долго желтеют во мраке. А на рассвете с верхнего мостика я бросаю последний взгляд на север, где за кормой, за пепельной дымкой океана, растаяли острова вечной весны, в прошлом край света, а ныне одно из бойких мест земного шара; острова, с которым издавна у моряков было связано столько надежд и столько разочарований.

Глава вторая

ПОБЕРЕЖЬЕ ЗНОЙНОГО ЛЕТА

Абиджан (Abidjan), столица (с 1960) и гл. порт Республики Берег Слоновой Кости... Пищ., легкая, деревообр. пром-сть. Грузооборот порта 6 млн. т. в 1975...

СЭС

СТРАНА У ЭКВАТОРА

Во тьме над морем вспыхивали молнии. Они озаряли тяжелые темно-фиолетовые гроздья облаков. В разрывах между ними сияли звезды. Большая Медведица, непривычно перевернутая, висела над самым горизонтом: ручка ковша утопала в море. Было душно и влажно, легкий ветерок, разгуливающий по палубе, почти не приносил облегчения, в каютах было и вовсе нестерпимо: вышла из строя установка кондиционирования воздуха.

Необходимость пополнить запасы горючего, пресной воды и продовольствия вынудила нас отклониться от генерального курса на восток, к берегам Гвинейского залива. Наутро ожидался Абиджан — столица государства с необычным названием — Берег Слоновой Кости.

Большинство участников экспедиции никогда здесь не были. Вечнозеленые леса, экваториальные грозы, кровожадные крокодилы, разъяренные слоны, муха цеце — для полярников экзотика. Другое дело — киты, странствующие альбатросы, императорские пингвины — это для многих было привычным, обыденным. Но холодный юг, высокие широты еше далеко впереди. Пока же мы пришли едва ли не в самое жаркое место на земном шаре, и Африка властно завладела нашим воображением.

Глядя на географическую карту континента, вывешенную в музыкальном салоне, можно было по достоинству оценить Гвинейский залив, к побережью которого выходит около десятка африканских государств: Либерия, Берег Слоновой Кости, Гана, Того, Бенин, Нигерия, Камерун, Экваториальная Гвинея, Габон... В восточной части залива находится островок со звучным названием — Фернандо-По, вызывающий в памяти веселую, придуманную К. Чуковским путаницу географических названий: «Мы живем на Занзибаре, в Калахари и в Сахаре, на горе Фернандо-По, где гуляет Гиппо-по...»

— Ну, полярнички, набирайтесь тепла на экваторе, успеете еще померзнуть на полюсе! — советовал пассажирский помощник, наш Богатырь.

На кормовой палубе пробовали показывать кинофильм, но не было звука. Механик безуспешно копался в аппарате, стучал по динамику и в ответ на негодующие возгласы бурчал что-то о повышенной влажности. Потом неожиданно хлынул дождь, и палуба опустела.

Вот бы попасть в штурманскую, взглянуть на карту, где прокладывают наш курс, полистать лоцию. Но как это осуществить? На экспедиционных судах, на которых я плавал раньше, моряки и полярники жили одним коллективом, работали и развлекались вместе — у нас были общие салоны для отдыха, общая кают-компания. Нередко нам приходилось подменять матросов на корабельных вахтах. Здесь же экипаж жил своей обособленной жизнью. Нас с комфортом везли в Антарктиду. Поили, кормили. Нам не приходилось дежурить на камбузе: чистить картошку, мыть посуду, исполнять обязанности официанта. Чистенькие молоденькие стюардессы дарили нам вежливые улыбки, но старались держаться на расстоянии. До встречи с нами экипаж обслуживал рейсы между портами Европы, а тут неожиданно судно послали на край света, в Антарктику. И вот уже третью неделю мы как пассажиры практически изолированы от экипажа. С нами общается только вездесущий пассажирский помощник.

Я поднялся наверх, прошел, никого не встретив, мимо каюты капитана и заглянул в ходовую рубку. В полумраке у картушки компаса спиной ко мне, чуть шевеля штурвал, стоял рулевой. Далеко впереди, прямо по курсу, горели огни какого-то судна. В углу рубки вырисовывался силуэт вахтенного. В штурманской было пусто. Я проскользнул к большму столу, где под настольной лампой лежала карта Гвинейского залива с крупной врезкой — планом порта Абиджан. Узкий канал вел из залива во внутреннюю лагуну. Там на берегу располагались причалы, якорные стоянки, больница, рыбный порт, склад древесины.

Над ухом кашлянули. Передо мной стоял пассажирский помощник. На этот раз он не смеялся, а смотрел строго и с укоризной.

— Внизу, в салоне, я специально для вас вывесил все необходимые материалы, а здесь служебное помещение. Старпом увидит — будут неприятности. Эх, наука!

Я извинился. Он скучно посмотрел на меня, но вдруг глаза его сверкнули:

— В Антарктиде, мне говорили, есть камни с гранатами с ноготь величиной?

— Есть, — подчеркнуто сухо ответил я.

— Надо бы достать для экипажа как сувенир.

— До Антарктиды еще долго плыть. А нельзя ли сейчас посмотреть лоцию Гвинейского залива?

— Лоцию не обещаю, за нее старпом мне голову оторвет! Но литературу кое-какую достану. Через часок сам в каюту принесу. Чего не сделаешь для науки.

...Внизу, в музыкальном салоне, около карты Африки толпились полярники. Рассматривали очертания залива, читали историко-географическую справку о Береге Слоновой Кости, отпечатанную на машинке и прикрепленную рядом.

Экзотическое название страны появилось на португальских картах еще во второй половине ХV века. Однако первые европейские поселения (французские) были созданы здесь только в 1637 году и просуществовали недолго. Новые партии колонистов прибыли лишь через 50 лет под охраной вооруженного отряда. Им уже удалось «пустить корни».

С середины XIX века французы начинают активно расширять свои владения в этом районе. Местное население находилось на разных ступенях социального развития — от родового строя до раннего феодализма. Французам удалось опередить англичан (основных соперников по колониальным захватам), первыми вступить в контакт с африканцами и навязать им ряд кабальных соглашений, а в 1888 году — договор о протекторате. Вслед за этим начался насильственный захват африканских территорий, обложение населения налогами, что сопровождалось многочисленными столкновениями, а порой и настоящими войнами с местными племенами. Восстания африканцев следовали одно за другим вплоть до конца первого десятилетия ХХ века и вынудили колонизаторов искать опору в лице местной знати.

Абиджан

После второй мировой войны движение за независимость усилилось. В 1958 году страна получила автономию в составе Французского сообщества, а два года спустя была провозглашена независимая Республика Берег Слоновой Кости.

Площадь этой страны — 322,5 тысячи квадратных километров (примерно такая же, как Норвегии), а живет в ней восемь миллионов человек (Приводятся данные на 1980 год — Прим. авт.) . Коренные жители — разноязычные африканские народы: бауле, анья, бете, сенуфо и другие. Государственный язык — французский.

После ужина в каюту зашел пассажирский помощник. В руках он держал карту и довольно толстую книгу под названием «Берег Слоновой Кости».

— Вот, — с гордостью сказал он, похлопывая по книге, — изъял из библиотеки старпома, до завтра. И не нужно копаться в лоции.

Как только пассажирский помощник ушел, я погрузился в чтение. Были здесь сведения о геологии (в этой стране можно было встретить породы того же типа, что и в Антарктиде), о рельефе (преобладают низменности, гор почти нет), о климате (у моря — постоянная высокая влажность, в глубине страны — чередование влажных и засушливых сезонов), о растительности (саванна и лесосаванна на севере, экваториальные леса на юге), о животном мире (исключительно богат и разнообразен) и т. д. Особенно подробно рассказывалось об экономике.

Французские авторы книг о Береге Слоновой Кости преподносят эту западноафриканскую республику как своего рода витрину капиталистического развития в Африке, всячески рекламируя ее достижения. Много говорится о том, что страна занимает ведущее место в Африке по производству кофе, какао и бананов, о внедрении новых экспортных культур — ананасов, гевеи, кокосовой и масличной пальм.

Однако плодами «экономического бума» в республике пользуется лишь незначительная прослойка сельских буржуа, а также так называемая «бюрократическая элита» — правящие круги, тесно связанные с неоколонизаторами. В то же время массам африканских крестьян внедрение капиталистических методов хозяйствования приносит лишь классовое расслоение, обезземеливание, разорение и безработицу.

Было уже за полночь, когда я, отягощенный полученными знаниями, уснул с книгой в руках.

БРЕМЯ ПОЗНАНИЙ

Ранним утром на палубе уже находилось несколько человек. Среди них был бородатый доктор и трое поляков, принимавших участие в сезонных работах нашей экспедиции. Палуба была мокрая, в сиденьях пластиковых стульев, не убранных после вчерашнего неудачного киносеанса, блестели лужицы воды. Все стояли у правого борта, всматриваясь в голубоватую пелену рассвета.

Наконец выплыло солнце, и проступили очертания берега: низкая ровная темная полоса. Сначала она словно висела в воздухе, отделенная от воды тонким светлым воздушным слоем. Потом очертания сделались рельефными, стали видны прибрежные леса. В одном месте над сплошной стеной деревьев поднимались клубы дыма — возможно, это был лесной пожар. Прямо по курсу сверкали на солнце большие баки с горючим, стеклянные фасады высотных зданий и уже совсем близко, у самого берега, блеснул глаз прожектора на башне маяка: приближался порт.

Мимо нас прошел американский лесовоз. На его палубе лежали бревна шоколадного цвета.

— Красное дерево, — кивнул Анджей, молодой польский биолог, похожий больше на киноактера, чем на ученого.

— Лес тут — главная после какао и кофе статья экспорта, — поделился я своими познаниями. — Однако сведе́ние лесов, расширение плантаций кофе и какао приводят к истощению земли и катастрофической эрозии. Возникли серьезные экологические проблемы.

Бородатый доктор одобрительно взглянул в мою сторону.

— Первая порода, которую стали отсюда вывозить, носит название «акажу». В настоящее время на 10 гектаров леса приходится в среднем уже не более одного ствола, — продолжал я.

Теперь бородач смотрел на меня с явным изумлением. Мне же, на удивление, вспоминались целые фразы из книги — видимо, ночное чтение не прошло даром.

— Древесина породы макоре имеет муаровые оттенки, а стволы босе — бледно-розовую окраску и пахнут ладаном...

— А что означает название города? — спросил Анджей.

— Абиджан произошло от словосочетания «амби джан», что в переводе с языка местного племени эбрие означает «срезанные листья». Именно здесь, — я простер руку вперед, в направлении берега, — было заключено перемирие, положившее конец одной из междоусобных войн.

— При чем же здесь листья? — недоумевал бородач.

— Листья среза́ли, чтобы отдохнуть на них после сражения, — пояснил я, как будто это было делом само собой разумеющимся, и обратился к биологу:

— Интересно, как европейцы переносят здешний климат с его влажностью, зноем, духотой?

— Я бы лично предпочел приезжать сюда лишь в отпуск: покупаться, позагорать, — живо откликнулся Анджей.

— И подцепить желтую лихорадку, — добавил Ежи, его молчаливый товарищ с огромным выпуклым лбом и глубоко запавшими темными глазами.