Будьте моей семьей

– А дети? – находясь в какой-то прострации, отчего-то спросила Арина.

– Дети? – недоуменно переспросила медсестра. – Дети нет, не прилетели. Зачем им летать-то? Старшей дочери пятнадцать, среднему десять, по-моему, а младшенькому и вовсе полгодика. Какая от них помощь сейчас? А пациенту не общение надо, а уход.

– Спасибо, – поблагодарила Арина, у которой вдруг резко и сильно заболела голова. – Я только навещу, – не то оправдываясь, не то предупреждая возможные вопросы, сказала она и спросила ту медсестричку, что привела ее к посту: – Поможете дойти?

– Идемте, – неодобрительно сказала женщина, осуждающе покачав головой. – Вам покой нужен и постельный режим. А вы тут расходились по коридорам.

– Я быстро, – пообещала Арина, – только посмотрю, как он там, и отдам документы.

Значит, трое детей? Младшему полгода. И жена. Законная. Зарегистрированная.

Все как положено.

Виктор рассказывал Арине, что был женат, но давно развелся с женой, не сложилась у них совместная жизнь. Есть двое детей, но уже большие. У них с отцом прекрасные отношения, но видятся, к сожалению, редко – дети учатся в Европе.

Голова разболелась еще пуще.

Поддерживаемая медсестрой, чувствуя накатывающую волнами слабость и дурноту, и усиливающуюся головную боль, Арина кое-как дошкандыбала до нужной палаты.

У специальной реанимационной койки, на которой лежал Виктор Краст, подключенный к каким-то аппаратам, на стуле сидела женщина в одноразовом медицинском халате-пелерине, красивая той красотой, с которой не рождаются, а долгими годами доводят до изысканного совершенства, шлифуя и ограняя всеми возможными способами и процедурами. Женщина, излучавшая уверенность и устойчивую привычку к богатой жизни, которую транслировало в мир все ее существо. У нее была некая невидимая аура, которую могут излучать только люди, на самом деле долгие годы живущие в богатстве.

Виктор находился в сознании и, увидев Арину, вошедшую в палату, в сопровождении сестрички, посмотрел ей прямо в глаза напряженным взглядом и поспешил заговорить, опережая девушку.

– Элла, – произнес он чуть охрипшим голосом, – это Арина, я тебе говорил, она экономист, представитель наших поставщиков, мы вместе ехали в министерство, – и спросил Арину дружески-озабоченным тоном: – Как вы, Арина, не сильно пострадали?

– Приятного мало, получила некоторые повреждения, но обошлось без переломов, – заставила себя улыбнуться Арина, но не удержалась, посмотрела ему в глаза особым взглядом, добавив: – Но пострадала.

Виктор Краст никогда бы не стал бизнесменом такого уровня, если бы не умел выдерживать взгляды любой эмоциональной и смысловой насыщенности: от убийственной ненависти до больного обожания. Поэтому он не отвел глаза и от Арины.

– А как вы, Виктор Олегович? – искренне поинтересовалась та. – Врач сказал, у вас тяжелые травмы, но опасности для жизни нет.

– Сейчас Виктора Олеговича готовят к операции, – ответила за Краста его жена, улыбнувшись Арине нейтральной светской улыбкой, не значившей ровным счетом ничего, и великодушно пояснила: – В основном пострадала правая сторона, есть переломы, сильные ушибы, сотрясение мозга. Травмы действительно тяжелые.

– Я, собственно, пришла узнать, как вы, Виктор Олегович, и вот, – Арина протянула руку за портфелем к медсестре, продолжавшей поддерживать ее под локоток, – принесла ваш портфель с документами. Я их из машины забрала, наверняка там что-то важное.

– Вот это вы молодец! – похвалил Краст, искренне порадовавшись (значит, и на самом деле есть в этом портфельчике что-то очень важное). – Я уж волноваться начал, Эллу даже к гаишникам хотел отправить.

Арина передала портфель госпоже Краст в руки, выдавила из себя еще одну вымученную улыбку и скомканно попрощалась:

– Выздоравливайте, Виктор Олегович. Успешной вам операции, и до свидания.

– И вы выздоравливайте, Ариночка, – сердечно напутствовал он ее отечески-дружественным тоном малознакомого человека.

Обратный путь в свою палату Арина запомнила с трудом, голова кружилась и болела, накатывала тошнота, да и все тело разболелось как-то сразу в один момент, а перед глазами все расплылось от навернувшихся, невыплаканных слез.

Медсестричка буквально дотащила девушку последние метры до койки, уложила, отчитывая нерадивую пациентку, пообещала нажаловаться врачу и ушла.

Арина уставилась невидящим взглядом в потолок и… не разрешила себе плакать.

Нашарила рукой на тумбочке у кровати смартфон и набрала бабушкин номер.

– Ба… – прохрипела она, – я попала в аварию…

– Где ты, детка? – ровным голосом спросила Анна Григорьевна, и Арина мысленным взором увидела, как сразу же собралась бабуля, как распрямила плечи, готовясь встречать очередной жизненный удар, и улыбнулась.

И только тогда, через эту горькую улыбку любви к своей необыкновенной бабушке, которая сейчас примчится спасать, выручать, прикрывать свою внученьку от всех бед и напастей, прорвались ее горькие слезы.

– Я в Склифосовского, – улыбалась, заливаясь слезами, Арина. – Жива, ничего не переломано, – и зажмурилась, уговаривая себя не пугать бабулю, не жаловаться… – Ба… – и произнесла тоном обиженного ребенка, – мне так плохо. Так плохо.

– Я уже еду, детка, держись! – подбодрила ее своим особым голосом бабушка, как умела только она.

Только она.

– Совсем немного продержись, я сейчас приеду.

– Я держусь, бабуль, держусь, – сквозь слезы пообещала внучка.

К тому моменту, когда перепуганная Анна Григорьевна примчалась в больницу, Арину уже перевели в отделение травматологии, в отдельную вип-палату. Кто оплатил эту дорогущую шикарную палату – ее начальство или сам господин Краст проявил внимание и заботу такого рода, Арине было безразлично.

Уединенность – это единственное, что ей сейчас требовалось больше, чем медицинский уход.

– Ариша, детка, – Анна Григорьевна влетела в палату стремительной, энергичной походкой, – я уже пообщалась с твоим лечащим врачом и все разузнала.

Бабушка поставила на тумбочку пакеты с гостинцами, наклонилась к внучке, у которой тут же потекли слезы, поцеловала ее в лоб, погладила по голове, поцеловала еще раз и села на стоявший у койки стул, взяв в руку ладошку Арины.

– Все, Аришенька, включая и новость о твоей беременности, – добавила Анна Григорьевна.

– Бабушка, – плакала Арина, – у него жена.

– Ну, – качнула головой Анна Григорьевна, сразу же поняв, о ком и о чем идет речь. – Этого можно было ожидать, все же не мальчик, уже сорок лет.

– Нет, ты не поняла, – объясняла Арина. – У него настоящая, законная жена, а не бывшая. И дети. Трое. Старшей пятнадцать, среднему десять, а младшему… – она прикрыла глаза, справляясь с подступающей истерикой, – младшему полгода, ба. Полгода, понимаешь!

– М-да, – вздохнула бабуля, – нечто подобное я и ожидала.

– Как? Почему? – поразилась Арина.

– По многим причинам и неким, скажем так, типичным маркерам поведения Виктора Олеговича, – спокойно объяснила Анна Григорьевна.

– Но почему ты мне ничего не сказала, не предупредила? – задохнулась от удивления Арина.

– А ты бы меня услышала? – грустно усмехнулась бабушка. – Поверила бы в мои подозрения и выводы?

– Я не знаю, – подумав, честно ответила Арина. – Но ведь это такое страшное, такое… подлое предательство и обман! Если бы я знала, что он женат, у него настоящая семья и дети…

– То что? – остановила ее вопросом бабуля. – Отказалась бы от встреч с ним? Не пошла бы на интимную близость? Не стала бы жить вместе?

– Нет… – посмотрев потрясенным взглядом на бабушку, прошептала Арина, – не отказалась.

– Вот в том-то и дело, Аришенька, – нежно погладила ее по лицу бабуля. – Вас обоих захватил приступ страстного притяжения друг к другу, преодолеть который вы оба не смогли бы, хоть земля провались. И Виктор Олегович, будучи старше и опытней, хоть и продолжал испытывать к тебе страсть и неодолимое желание, но достаточно быстро совладал с собой и пришел к состоянию управляемого и контролируемого безрассудства, направив его в приемлемые и удобные ему рамки. Ты же, по молодости и горячности своей, вся была в чувствах, в страстях, находясь под влиянием его несомненно сильной и невероятно притягательной мужской личности. Ничего удивительного.

– Но зачем он меня обманывал? – недоумевала Арина. – Вот ты сказала, а я сейчас поняла, что тогда, когда я его встретила, меня не остановило бы никакое знание о его семье, о его жене и детях, и я бы все равно была бы с ним, куда бы он меня ни позвал, – и возмутилась, взмахнув руками от захлестнувших ее эмоций: – Но зачем, зачем было это предложение выйти замуж, эти рассуждения о нашей долгой совместной жизни, это обручение, эта квартира, наконец?! Зачем, бабуль? Я бы не стала с ним съезжаться и жить, и не рассчитывала ни на что, а просто спала бы с ним, когда он приезжал. Он же это понимал, ба! Он же знает, что я никогда не уведу мужчину из семьи, никогда! Я же рассказывала ему, как меня бросили родители, как мама выбрала другого мужика вместо меня, что я всегда на стороне жен, которых обманывают мужья!

– Думаю, потому и врал, что прекрасно понимал тебя и твой характер. Подозреваю, что Виктор Олегович не лишен некоторого романтизма и самолюбования, и в случае с тобой ему не нравилась роль изменяющего мужа, богатого любовника молодой девчонки, к которой он на самом деле испытывал сильные чувства, ему не хотелось, чтобы ты воспринимала его только так. Ему импонировала роль твоего героя, в чем-то заменившего тебе отца, человека, на которого ты смотришь с обожанием, которым восхищаешься и за которым готова идти на все. И все же, думаю, для него ты была больше, чем просто страсть к молодой, красивой девочке, иначе он не зашел бы так далеко, делая предложение.

– И как мне теперь жить со всем этим, ба? – Сев на кровати, схватив двумя руками бабулю за руку, Ариша глядела на нее больными глазами, из которых все катились и катились слезы. – Это же такое предательство, такое предательство… Почему меня все предают, ба? Почему? Все, кто мне важен, кого я люблю, сначала родители, потом дед так неправильно, так обидно умер за какой-то завод, а теперь вот и Виктор. Я что, какая-то ущербная, ба?

– Так, стоп! – строгим, недовольным тоном остановила ее стенания Анна Григорьевна и возмутилась: – Это что за ерунда такая, а? Полная хрень, как вы нынче говорите! Ну-ка успокойся, тебе нельзя волноваться. И послушай меня. – Она положила вторую ладонь поверх их сцепленных ладоней, тряхнула руки и заговорила четким, убежденным тоном: – Во-первых, тему родителей ты давно закрыла и давно поняла, что никто тебя не предавал, а предавали они исключительно самих себя, изгадив собственную жизнь. С этими комплексами ты справилась еще в подростковом возрасте, тем более их только благодарить надо, что ты осталась со мной, а не с матерью, сменившей уже и не упомнить скольких мужей. С дедом вроде бы тоже разобрались, и ты простила все свои детские обиды. Сейчас ты впадаешь в комплекс жертвы, припоминая все свои обиды, все тяжелые жизненные ситуации, в которых тебя, якобы бедненькую, ужасно обижали, и только пуще накручиваешь себя и жалеешь. Остановись, Ариша. Быть жертвой – это тоже привычка. Вот не имела ее – и нечего приобретать, замучаешься отделываться потом. – И наставительно отчитала: – Надо в любой ситуации вести себя с достоинством, как бы тяжело ни было.

– Но ведь больно, бабушка, – жаловалась Арина. – Это так обидно, так нечестно, так…

– Да, я понимаю. – Высвободив одну руку из сплетения их ладоней, бабушка погладила Арину по голове. – Только если ты перестанешь держаться за эту боль, обиду и жалость к себе и проанализируешь все спокойно, холодным разумом, то поймешь, что во всей этой ситуации полно плюсов, и это сплошь положительный для тебя исход.

– Это как? – поразилась Арина, нервно хохотнув, и вытерла слезы неосознанным, каким-то по-детски беззащитным жестом.

– А давай посмотрим, только если ты способна нормально думать и перестанешь рыдать и примерять к себе роль жертвы, – предложила Анна Григорьевна.

– Перестану, давай, – согласилась Арина.

– Вот смотри, – начала перечислять Анна Григорьевна, – для начала ответь мне честно: если убрать всю эту шикарную жизнь и заоблачные возможности и оставить за рамками вопрос сексуального удовольствия, которое вы доставляли друг другу, то в сухом остатке ты можешь с абсолютной уверенностью утверждать, что по-настоящему любишь Виктора Олеговича? Или это только страсть и восхищение маленькой девочки перед всемогущим, великолепным мужчиной?

– Ну-у-у, – протянула Арина, задумавшись, и неожиданно призналась: – Если честно, последнее время меня все больше стал напрягать этот нескончаемый праздник, вечный карнавал и веселье. Мы же никогда с ним не сидели просто так дома, не вели душевные тихие разговоры, не делились чем-то глубоко личным. Да, секс с ним… – она вдруг замолчала, озадаченная неожиданной мыслью, – а ты знаешь, ба, – вдруг еще откровенней призналась Арина, – секс был, конечно, хорош, но, если честно, бывало у меня и получше. А вот страсть – это да, страсть была офигительная, она все затмевала, и из-за нее близость с ним казалась мне фантастической какой-то.

– Вот, вот, – тихо рассмеялась Анна Григорьевна, – последнее время я стала замечать в тебе перемену, ты начала уставать от такой жизни, да и пылкость твоих чувств поостыла. Так любишь или нет?

– Нет, бабуль, – отрицательно покачала головой Арина, – пожалуй, что нет.

– Вот, – многозначительно подняла палец бабушка, – то есть трагедия обманутой любви не случилась, и чуть позже вы все равно бы расстались. Понимаешь, детка, страсть – она всегда разрушает, всегда, без исключений, а созидает только любовь. Хорошо, что ваша с Виктором страсть не успела разрушить ничьих судеб и не наделала беды. И ты вышла из этих отношений, ничего не разрушив в самой себе и своей жизни, а только приобретя. Смотри, как много тебе дал этот мужчина…

– Все, что он мне дарил, я оставлю ему, ты же знаешь, бабуль, – безапелляционно заявила Арина.

– А я не о барахле с побрякушками говорю, – отмахнулась Анна Григорьевна, – я говорю о том опыте, который ты получила из этих отношений. Благодаря этому мужчине ты стала великолепной женщиной, которая приобрела к своей красоте еще и знания, опыт и изысканность. Я говорю о том, что благодаря ему ты посмотрела мир и побывала в разных странах на вип-уровне, что редко кому удается. У вас были красивые отношения, он старался удивлять и радовать тебя, и за это тоже стоит быть благодарной, и даже за то, что он обманывал тебя. Потому что ты никогда не чувствовала себя с ним вторым номером после жены, всегда находясь в статусе первой и любимой, а это важно. И самое главное, самая большая и великая драгоценность, которую он преподнес тебе, – это ребенок, которого ты ждешь.

– Я пока не успела об этом подумать, – непроизвольно прижав руку к животу, растерянно призналась Арина.

– А я вот сразу об этом подумала, – все улыбалась ей бабуля. – Ты представляешь, какой замечательный малыш у тебя родится от такого умного, сильного духом, здорового во всех отношениях, интересного и привлекательного мужчины.

– Я не скажу ему о ребенке, ба, – сообщила Арина.

– И не надо, – поддержала ее в этом решении бабушка. – Этот этап его и твоей жизни закончен, и каждый должен идти дальше своим путем.

– И ты не станешь меня убеждать, что отец обязан знать о ребенке и все такое, что он сможет ему многое дать? – подивилась Арина.

– Нет, не стану. Отчего-то мне кажется, что лучше Виктору Олеговичу о нем не знать. И незачем нашего ребенка подвергать ненависти со стороны его жены и детей. Эти жены богатых мужей способны на небывалые гадости, охраняя свое благополучие. Не припечет тяжелая ситуация, так и не скажем. Сами поднимем.

– Спасибо тебе, бабуля, – прошептала Арина, собираясь снова заплакать.

– Ну-ну, – поспешила остановить новые слезы Арина Григорьевна, – вот плакать завязывай, это вредно для ребенка. И вообще начинай в первую очередь заботиться о нем. А то удумала тут драмы разводить.

– Не буду драмы разводить, – усмехнулась Арина.

А Анна Григорьевна, придвинувшись к ней поближе, сказала проникновенным голосом:

– У вас был ослепительный, великолепный и необычайно красивый роман. Но запомни, детка, на всю жизнь: пошлость убивает красоту, а появление жены и детей, наличие которых скрывалось, – это уже совершеннейшая пошлость. Отпусти, прости, сохрани в душе благодарность этому человеку и красоту того, что у вас с ним было, и давай жить дальше. У нас новый этап в жизни. Замечательный этап. – Она выпрямилась и весело подмигнула внучке: – Может, вся эта твоя страсть-мордасть несусветная только и нужна была для того, чтобы ты родила этого малыша. Кто знает, у Господа свои резоны.

Никто не знает, вот уж точно.

Через три дня Арину отпустили домой, предписав еще неделю соблюдать постельный режим и продолжить амбулаторное лечение.

Она знала, что Виктору провели удачную операцию, наложили несколько гипсов, и он лежит в такой же вип-палате, но в другом отделении больницы. Она его не видела, несколько раз он звонил и присылал сообщения, но Арина не ответила ни на звонок, ни на СМС.

Зачем?

Она чувствовала странное состояние какого-то внутреннего освобождения, что ли, некой появившейся легкости, свободы, сродни тому, что пережила и испытала после того своего памятного психологического срыва в четырнадцать лет, после звонка мамы. И хоть и жалела о потере столь ярких чувств, эмоций, страстей, но уже как-то так… отстраненно, со светлой грустью, как дождливой осенью грустим мы по ушедшему звонкому счастливому лету, тихонько вздыхая, вспоминая, как же здорово было в нем.

Прямо из больницы они с Анной Григорьевной отправились на Сретенку.

В нахлынувшей вдруг печали Арина медленно обошла шикарную квартиру, свидетельницу ее страстной влюбленности и праздника жизни с Виктором.

Она никогда не чувствовала эту квартиру своей, а себя в ней – чем-то органичным. Они не совпадали никак – врожденная утонченность вкуса Арины и крикливая, вычурная роскошь этого жилища. И если все это не имело значения и даже подчеркивало своей броской, кичливой роскошью их страсть, когда Виктор находился здесь вместе с ней, то, оставаясь одна, Арина словно чувствовала, как эта квартира не принимает ее, отторгает.

Так что и жалеть не о чем, выдохнула Арина.

Она разложила по ювелирным коробочкам все драгоценности, подаренные Виктором, и убрала их в сейф, которым пользовались они оба.

С помощью бабули сложила в чемодан все свое нижнее белье, пижамки и пеньюары, резонно рассудив, что все равно вряд ли кто-то, кроме нее, будет им пользоваться, наряды, которые покупала сама, некоторые вещи, что приобретал для нее Виктор, невысокой стоимости, но из разряда любимых, которые часто носила. Оставила висеть гордым рядом в шкафу в специальных чехлах шубы, соболиную накидку и все шикарные дорогие наряды известных домов, и авторские платья. Не тронув, оставила стоять в гардеробе на своих местах эксклюзивные сумки и обувь, взяв только каждодневную, которую носила постоянно.

Вот и все. Нет, еще кое-какие милые вещицы, не имеющие большой цены, но памятные и связанные с лучшими моментами и воспоминаниями, все фотографии в рамках, на которых она была запечатлена одна или с Виктором. Мало ли, вдруг жена сюда нагрянет. И если Краст еще как-то сможет отговориться от женских вещей, придумает какую-нибудь правдивую версию, то фотографии – это уже конкретный попадос.

Вот теперь точно все.

Виктор больше не звонил и не писал СМС, не настаивал на встрече, но Арина прекрасно понимала, что все равно не удастся избежать разговора – не тот это мужчина, который позволит просто так игнорировать себя кому бы то ни было.

И, разумеется, этот разговор состоялся.

Через пару месяцев после ее выписки из больницы Виктор пришел к ним домой без всякого предупреждения.

– Привет, – открыв ему дверь, доброжелательно поздоровалась Арина.

– Здравствуй, – произнес он немного уставшим голосом.

– Проходи, – пригласила его Арина.

– Я хочу пригласить тебя в ресторан. Нам надо поговорить в спокойной обстановке.

– Более спокойной обстановки ты вряд ли где-то найдешь, – уверила его Арина, – бабушка у своего ученика, и нам никто не помешает общаться. А я угощу тебя чаем того самого сорта, который ты любишь, и своим фирменным пирогом.

– Почему я никогда не пробовал? – поинтересовался Краст, переступая порог.