Русь от нашествия до «ига». 30–40 гг. XIII в.

Осознав провокационные действия Мстислава, Владимир и Даниил вернулись к Чернигову, и здесь, судя по всему, их союз подвергся серьезному испытанию. Летописный рассказ об этом весьма невразумителен и запутан. В изложении НПЛ он выглядит так: «…и много пустошивь около Чернигова, поиде опять [к городу Чернигову]; и Михаилъ створивъ прелесть на Даниле и много би галицанъ и бещисла, Данила же едва уиде; а Володимиръ пришедши опять, седе въ Киеве»[86]. О «лютом» бое под стенами Чернигова на завершающей стадии похода говорится и в Галицко-Волынской летописи. Однако в ней результатом боев выступает мирный договор между Владимиром и Даниилом, с одной стороны, и Мстиславом и черниговцами — с другой. Михаил среди участников событий в такой интерпретации не значится. Вероятно, с помощью хитрости и лживых переговоров черниговскому князю удалось либо расколоть коалицию князей, либо развести во времени маршруты движения союзных войск и напасть отдельно на Даниила. Как бы то ни было, но истрепанные в боях галицко-волынские и киевские полки вынуждены были отступить[87]. Причем, как оказалось, на этом военные действия для них не прекратились. На подходе к Киеву выяснилось, что в окрестностях города объявились половцы, призванные союзным Михаилу князем Изяславом Мстиславичем. В утомленных войсках Даниила начались волнения, галицкие ополченцы отказались принимать участие в новых боевых действиях, и князь, похоже, поначалу с пониманием отнесся к их мнению: «Данилъ во и вои его бе иструдилася, попленилъ бо бе все Черниговьскые страны, воевалъ бо бе от Крещениа до Вознесения»[88]. Согласно Галицко-Волынской летописи, Даниил «бо бе изнемоглъся» и «хотяше изиити домови лесною страною», то есть отступить в свои земли по лесным тропам, где можно было избежать столкновения с кочевниками. Владимир Рюрикович и волынский воевода Мирослав потратили немало сил для того, чтобы переубедить князя и организовать новый поход: «Не подобить изиити труднымъ воемь противу целымъ», возражал он[89]. Угроза того, что половецкие нападения могут распространиться и на собственные владения Романовичей (перемещение половцев было зафиксировано у Звенигорода), заставила Даниила в итоге согласиться с уговорами и повернуть свои полки в степь.

Основные силы противника союзники встретили у Торческа, и, как говорит летопись, «бысь сеча люта»[90]. Войска Владимира и Даниила были смяты и рассеяны превосходящими силами половцев. Это был действительно полный разгром со значительными людскими потерями[91]. Причем оказалось, что Даниил не зря сомневался в надежности руководителей галицких полков. Как отмечает Галицко-Волынская летопись, именно совет «безбожьнаго Григоря Василевича и Молибоговичевь» (галицких бояр) позволил половцам захватить в плен около Торческа Владимира Рюриковича Киевского и волынского воеводу Мирослава[92].

Избрание посадника. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Даниил, осознав, что сражение проиграно, бежал в Галич[93]. Здесь его ожидали брат Василько «с полкомъ» и новые провокации галицких бояр. Последние прислали ложное донесение о том, что окрыленные победой половцы двигаются к Владимиру Волынскому. Даниил немедленно отослал брата с войсками для предупреждения кочевников, «стерези Володимера»[94]. В результате князь оказался во враждебном городе практически в одиночестве, без какой-либо серьезной военной силы под рукой и в ненадежном окружении. Вскоре после отхода Василька «с полкомъ» бояре просто предложили Даниилу оставить Галич, и князь предпочел не искушать судьбу («не погуби себе»). Он покинул недружелюбный город и отправился искать поддержку в Венгрии, где после смерти короля-крестоносца Андрея II можно было ожидать смены внешнеполитического курса.

Таким образом, к лету 1235 г. оба союзника, галицкий и киевский князья, утратили свои столы. Плененный половцами Владимир Рюрикович был увезен в степь, где кочевники ожидали за него выкуп. Изяслав Мстиславич «Смоленский», сын Мстислава Романовича Старого, сел в Киеве[95]. А в Галич после ухода Даниила, горожане пригласили Михаила Черниговского[96], который превратился теперь в самого влиятельного государя Юга Руси, возродившего под своей рукой старый галицко-черниговский союз.

Очевидно, галичане были более заинтересованы в союзе с восточными соседями, чем с северными. Причин этому, вероятно, было несколько. Во-первых — военные поражения Даниила, оказавшегося неспособным силой удержать свою власть. Во-вторых — явный приоритет коммерческих связей Галича по линии восток-запад, нежели север-юг. Горизонтальные (широтные) торговые пути, на которых развился и усилился этот город, оставались наиболее предпочтительными в период всего средневековья. Союзнические отношения с властителями на пути Чернигов — Киев — Галич — Венгрия (или Малая Польша) представлялись в это время более выгодными, чем альянс с северной Волынью, которая могла добавить к этому маршруту лишь бедную Мазовию и Литву. Вступать под власть Волынского князя Галич соглашался только под давлением военной силы, а также при условии обеспечения торговых путей на запад и восток (союз с Киевом, мир с Черниговом и Венгрией). Отсутствие одного из этих компонентов приводило к сопротивлению, недовольству и «крамолам» галичан, стремившихся к наиболее благоприятным коммерческим условиям.

После разгрома своих основных войск и утраты главного союзника (Владимира Рюриковича) Даниил оказался перед выбором: либо отказываться от покорения своей «отчины», либо активизировать поиски сторонней помощи. В поисках последней он направился в Венгрию, а своего брата, после того как выяснилось, что никаких половцев на Волыни нет, попросил съездить в Польшу. Предполагалось, что переговоры с венгерским королем должны как минимум предотвратить содействие противникам Романовичей с этой стороны, а как максимум — обеспечить военную поддержку. В этом году (21 сентября 1235) в Венгрии умер король Андрей II, и в октябре на престол должен был вступить давний противник Даниила Бела IV[97]. Волынский князь приложил много усилий для того, чтобы склонить нового короля на свою сторону. Он даже участвовал в коронационной процессии Белы 14 октября 1235 г. в Секешфехерваре, в роли и на месте вассала — вел под уздцы королевского коня[98]. Но и выражение предельной покорности не помогло Даниилу составить с венграми альянс против Чернигова. Новый король, который, по сообщению В. Н. Татищева, еще в 1233 г. отрекся от претензий на Галич[99], только подтвердил мирные отношения с Даниилом, но ввязываться в войну с Михаилом Всеволодовичем, союзным ему Изяславом и половцами отказался.

Зыбкий нейтралитет не устраивал Волынского князя и подвигнул его на поиски средств по предупреждению возможного венгерского вмешательства в русские дела. Еще находясь в Венгрии, Даниил сумел завязать дружеские контакты с австрийским герцогом Фридрихом II Бабенбергом, враждовавшим как с Западной империей, так и с Венгрией[100]. С дипломатической точки зрения это был очевидный успех. Позднее именно этот альянс позволил князю сохранять уверенную позицию на переговорах с Белой IV и даже оказывать на него давление. Примечательно, что есть указания на то, что в 1235 г. и Михаил Черниговский вел активную дипломатическую деятельность в поисках новых союзников. Так, В. Т. Пашуто указывает на переписку императора Фридриха II, который отмечал, что посольство к нему от «князя Руси» (ducem Rossiae) было перехвачено и ограблено австрийским герцогом, союзником Даниила Волынского[101]. Современные исследователи считают, что это посольство было направлено к императору от черниговского князя[102], который, в условиях нейтралитета Венгрии, был вынужден искать содействия вдалеке от своих границ.

Обеспечив дипломатическое прикрытие с Запада, но не обретя новых воинских контингентов, Даниил вернулся на Волынь, где его ожидал брат, миссия которого в Польшу имела совершенно противоположный результат. Василько привел с собой отряд каких-то «ляхов», но кого они представляли, остается неясным. Считавшийся основным союзником Романовичей в Польше Конрад Мазовецкий помощи им не оказал[103]. Более того, уже в следующем году этот князь оказался в союзе с Михаилом Черниговским и даже начал военные действия против Волыни. Возможно, Василько привел дружину наемников, независимых от Конрада или представлявших кого-то из других польских князей, враждебных Конраду[104]. В любом случае дипломатического успеха посольством достигнуто не было, а привлеченные военные силы оказались незначительными.

В конце 1235 г. Даниил и Василько, стремясь не упустить время и воспользоваться скудной польской помощью, предпринимают беспомощный поход на Галич. «И воиваша, не дошедше Галича, воротися домовь», — печально заключает Галицко-Волынский летописец[105]. Можно сказать, что с этим походом для Романовичей завершился период активных наступательных действий по обретению-удержанию Галича, с потерей которого приходилось смириться. Начиная со следующего года волынские князья вступают в период оборонительных столкновений и упреждающих боев. Уже весной 1236 г. Михаил Черниговский вместе с новыми подданными (галичанами) совершает поход на Волынь. Мероприятие носило демонстрационный характер и далее Каменца галицкие войска с союзными Болоховскими князьями не пошли.

В эти годы обе конфликтующие стороны подошли к порогу истощения своих военных ресурсов. Теперь успех зависел прежде всего от количества и верности привлеченных иноземных войск, далеких союзников и внутренней сплоченности (обороноспособности) земли-княжения. Даниил опасался сам выступить против галичан, которые «повоеваша по Хомору и поидоша ко Каменцю, вземши полонъ великъ, поидоша [домой]»[106]. Князь послал за помощью к Владимиру Рюриковичу, который, выкупившись из половецкого плена зимой 1235–1236 гг., уже изгнал из Киева Изяслава Мстиславича[107]. Владимир неожиданно отозвался и направил в помощь Даниилу торков, верных союзников киевских князей, к которым был присоединен полк «Данила Нажировича» (киевского, вероятно, воеводы)[108]. Эти войска нагнали отходивших от Каменца галичан, разгромили их («и побежени быша невернии Галичане»), а полон, который включал всех Болоховских князей («вси князи Болоховьсции»), привели к Даниилу во Владимир Волынский[109].

Неожиданное возвращение Владимира Рюриковича к военным действиям должно было взволновать черниговского князя, для которого плоды побед прошлого года начинали ускользать. Союз Волыни с Киевом раскалывал его владения на две области, отрезанные друг от друга сотнями километров враждебных территорий. Теперь любая форма сообщения между Галичем и Черниговом неизбежно требовала пересечения недружелюбных земель, что не только подрывало коммерческие связи в регионе, но и оставляло восточную часть владений незащищенной, как анклав. Все это грозило утратой доверия к князю в городских общинах. Долго терпеть подобное положение вещей Михаил Всеволодович не мог.

Уже летом 1236 г. Михаил с бежавшим к нему Изяславом Мстиславичем подготовили новый поход на Волынь, в котором, наряду с галичанами, должны были участвовать Конрад Мазовецкий и половцы. Формальной причиной нового похода стало требование освободить заточенных во Владимире Волынском Болоховских князей. Согласиться с таким ультиматумом, сохранив лицо и репутацию, Даниил не мог, но и к вооруженному противостоянию он был явно не готов. Значительных воинских контингентов на Волыни не осталось, киевские войска и торки уже отошли домой, а географический размах военных действий ожидался весьма обширным (от польской границы до степей киевщины) и предполагал участие массы подвижных боевых подразделений. Князю оставалось только рассчитывать на стойкость своих крепостей и верность гарнизонов, уповая на скорую и внушительную помощь киевского союзника, а также на обыкновенное чудо. Последнее, согласно Галицко-Волынской летописи, волынский князь и упоминал в своих молитвах[110].

И спасло положение действительно чудо, подготовленное, судя по всему, Владимиром Рюриковичем и неожиданное как для Михаила Всеволодовича, так и для Даниила Романовича. В то время, когда черниговский князь уже выступил к волынской границе и ожидал подхода к себе других участников, пришла весть об измене половцев. Привлекая кочевников, союзники полагались на возможности Изяслава Мстиславича, которого степняки неизменно поддерживали и которому помогали. Однако ситуация переменилась. Владимир Рюрикович, находясь у половцев в качестве пленника, сумел не только обеспечить свое возвращение в Киев, но и каким-то образом склонить кочевников к союзу[111]. Примечательно, что даже Изяслав не подозревал о подобном повороте событий, чем немало подвел всю польско-галицко-черниговскую коалицию: «Половци же придоша в землю Галичькую не восхотеша ити на Данила, вземшю всю землю Галичьскую, возвратишася»[112]. Действия степняков произвели эффект разорвавшейся бомбы. Те силы, которые Михаил считал своим решающим аргументом против Даниила, внезапно повернулись против него самого. Все галицкие войска немедленно вернулись в свою столицу и заперлись в ней. Конрад Мазовецкий, брошенный один на один с Романовичами, был повергнут в шок осознанием того, какую внешнеполитическую ошибку он совершил, ввязавшись в союз с Черниговом-Галичем. Из всех союзников поляки единственные, кто в эту кампанию уже успели повоевать волынские земли (около Червена). Получив известие о предательстве половцев, Михаила, галичан и Изяслава, Конрад не просто стал отходить к границам Мазовии, но, сняв свой лагерь около Холма («кде ныне градъ Холмь стоить») ночью, побежал («побеже до Ляховъ чересъ нощь»), причем, отступая, умудрился потопить часть своего войска при переправе через реку Вепрь («и топился бяшеть от вои его во Вепрю множество»)[113]. Летопись не сообщает, предпринял ли Даниил или кто-либо другой из волынской администрации какие-нибудь действия для выдворения Мазовецкой армии.

События этого похода заставили его участников решительно пересмотреть свои политические ориентиры. Для Изяслава Мстиславича это была политическая смерть: дискредитированный, он перестал быть фигурантом общественной жизни Руси. После этих событий он совершенно исчезает со страниц русских летописей[114].

Для Конрада союз с Михаилом был крупной и неоправданной ошибкой, первый и последний раз он открыто выступил против Даниила[115]. Последующие несколько лет мазовецкий князь потратил на то, чтобы найти какое-либо достойное разрешение создавшейся ситуации без ущерба для себя. Мира с Даниилом он еще не заключил, но военных действий более не вел.

Несмотря на тактический успех, Романовичи оказываются неспособными в одиночку захватить Галич, к которому Михаил успел подтянуть срочно вызванных венгерских наемников. Поход волынских князей на Галич весной 1237 г. оказался безуспешным: «возвративъшися, воеваста около Звенигорода»[116]. Следует признать, что результатом этого этапа волынско-черниговского противостояния было положение, близкое к пату. Ни та ни другая стороны не обладали решительным перевесом в силах и не способны были на активные наступательные операции. Основным средством воздействия стала дипломатия. И в таких условиях Даниилу удалось переиграть галицко-черниговского соперника. Романовичи совместно, вероятно, с Владимиром Рюриковичем придумали совершенно неожиданный ход, нехарактерный для междоусобной войны. Они предложили новгородскому (и переяславль-залесскому) князю Ярославу Всеволодовичу занять киевский стол, до сих пор сохранявший в сознании Рюриковичей (особенно — северо-восточных) статус «старейшего»[117]. Таким образом в столкновения на юге Руси втягивалась самая могущественная княжеская династия Юрьевичей, то есть Всеволодовичей, а это могло существенным образом подорвать позиции Михаила Черниговского.

* * *

Северо-Восточная Русь, как отмечалось выше, практически избежала каких-либо междоусобных столкновений за последние 10–20 лет. Единственным возмутителем спокойствия оставался Ярослав Всеволодович, который, однако, большей частью выплескивал свою энергию за пределами отчинных владений. Единственный случай внутреннего конфликта относится к 1229 г., когда Ярослав «отлучи» от Юрия Константиновичей и поднял на брата смуту, но вскоре примирился[118]. Исследователи видят причину конфликта в поддержке великим князем Михаила Всеволодовича, захватившего в этом году новгородский стол, принадлежавший прежде Ярославу[119]. Дело в том, что Юрий, женатый на сестре черниговского князя[120], и прежде выступал в роли союзника Михаила, а в 1225 г. сам посадил его в Новгород[121]. Он неизменно укреплял и родственные связи с Ольговичами, с которыми при его содействии породнились все три сына Константина Всеволодовича (в 1216, 1227 и 1228 гг.)[122]. Как отмечал Дж. Феннел, нам не известно ни одного случая конфликта между Юрием Суздальским и Михаилом Черниговским[123]. Ради справедливости можно отметить, что Юрий вообще имел миролюбивый характер и редко доводил дело до открытого конфликта, но в таких конфликтах неизменно побеждал, отчего даже молчаливая поддержка с его стороны была ценной и важной. Жесткость Юрия проявлялась, прежде всего, во внешних операциях против иноплеменников, по преимуществу на востоке (болгары, мордва). С другими ветвями династии Рюриковичей он поддерживал ровные отношения.

Ярослав был человеком иного склада. В наследство от отца он получил небольшое, но густонаселенное княжество со столицей в Переяславле Залесском[124]. Этот город возник только в 1150-х гг. и именно в начале XIII в. вступил в период политической самостоятельности и экономической зрелости. Основные коммерческие интересы его жителей располагались по линии отношений северо-восточных русских земель с Новгородом и отчасти Смоленском. Скорее всего, именно это и предопределило направление внешней политики Ярослава, который руководствовался не только личными амбициями, но и практической выгодой своей вотчины. Переяславцев, видимо, политика их князя устраивала, и они неизменно оказывали ему военную и любую иную поддержку.

Три раза новгородцы приглашали Ярослава к себе на княжение, и каждый раз ему не удавалось продержаться там более одного-двух лет. В 1230 г. его пригласили в четвертый раз, и на этот раз оказалось, что навсегда. Перед ним на княжении здесь был Михаил Черниговский, чье правление не принесло счастья новгородцам. Весь период его управления в городе свирепствовали голод и дороговизна, побежденные лишь с открытием навигации в 1231 г. [125], то есть в первый год правления Ярослава.

Удачное стечение обстоятельств содействовали Ярославу и позднее. Так, он убедил новгородцев в необходимости их участия в карательном походе против Михаила Черниговского уже летом того же 1231 г. В этом походе принимали участие полки из всех «властей» Ярослава. Результатом его было сожжение Серенска и опустошение северных областей Черниговщины («истрати обилья много»)[126]. Открытого столкновения с Михаилом так и не произошло. Вероятно, основные силы князя находились где-то на южных рубежах его владений, так как именно в этом году, как отмечалось выше, готовился поход на Киев, упрежденный Даниилом Романовичем и соответственно Ярославом Всеволодовичем. Нет прямых указаний на то, что в данном случае речь идет о согласованных действиях волынского и новгородского князей, но их тесные родственные связи (их жены были родными сестрами — дочерями Мстислава Мстиславича Удалого, князя торопецкого, затем новгородского, а затем и галицкого[127]) позволяют предположить зарождение союзнических отношений. Причем предметом этого политического альянса была именно борьба с Михаилом Всеволодовичем. После этого похода черниговский князь более не предпринимал попыток утвердиться в Новгороде. В следующем году он отослал укрывавшихся у него новгородских оппозиционеров, которых в Новгороде не приняли и вынудили бежать сначала в Псков, а затем в Чудь (Эстонию)[128]. Возможно, это знаменовало временное замирение Михаила с Ярославом. Новгородско-переяславский князь начиная с 1233 г. был плотно вовлечен в противостояние с «немцами» Прибалтики и не проявлял интереса к делам на юге Руси. Лишь новое усиление Михаила после 1235 г. могло взволновать его и породить новые честолюбивые планы.

Под 6744 мартовским (март 1236 — февраль 1237) г. Новгородская первая летопись сообщает: «Поиде князь Ярославъ из Новаграда къ Киеву на столъ, понявши съ собою новгородцовъ болших муж <…>, а новоторжець 100 муж; а в Новеграде посади сына своего Александра; и пришедши, седе в Киеве на столе; и державъ новгородцовъ и новоторжанъ одину неделю и, одаривъ, отпусти прочь; и приидоша вси здрави»[129]. Эти события, если сопоставлять их с известиями Галицко-Волынской летописи, относятся уже к началу 1237 г., то есть приблизительно к тому времени, когда Романовичи, подойдя к Галичу, не решились его осаждать и отступили. Согласно летописи, Даниил позднее демонстрирует полную отрешенность от угрозы нападения черниговского князя. Он идет на ятвягов, затем на добжиньских крестоносцев, а потом вообще начинает собираться в Австрию — помогать своему союзнику герцогу Фридриху. Судя по всему, подобную беспечность волынский князь мог себе позволить только при условии, что не опасался более Михаила, которому был противопоставлен Ярослав, занявший Киев.

Стабилизация на юге была достигнута ценой отказа Владимира Рюриковича от обладания Киевом. Источники не содержат указания на конкретные причины, подвигнувшие князя на такой шаг. Существуют предположения о том, что он в последний момент был вытеснен из города Изяславом Мстиславичем, которого, в свою очередь, изгнал новгородский князь. Однако более вероятным представляется направление рассуждений А. А. Горского, согласно которому в это время в Киевской земле утвердилась некая форма дуумвирата, при которой и Владимир, и Ярослав разделили власть над областью: например, Ярослав владел Киевом, а Владимир — другим региональным центром[130].

Как бы то ни было, но дипломатическая комбинация Романовичей удалась. Михаил был решительно отрезан от своей черниговской вотчины, которую, к тому же, согласно сообщению В. Н. Татищева, направлявшийся к Киеву Ярослав разорил и обложил данью: «К Киеву идучи, область Черниговскую, где не было кому оборонять, разорил и, тяжкие окупы с городов взяв, пришел к Киеву»[131].

Дальнейшими действиями Даниила Михаил был лишен и других своих союзников, источников пополнения войск и перспектив. Той же весной 1237 г. [132] Конрад Мазовецкий, опасавшийся прямого столкновения с Волынью, попытался создать буфер на границе с Русью и передал (8 марта 1237 г.) добжиньским рыцарям-крестоносцам замок Дорогичин на восточном берегу Западного Буга[133]. Судя по всему, Конрад «даровал» крестоносцам то, что никогда ему не принадлежало. Даниил, направившийся в это время в поход на ятвягов, но остановленный весенней распутицей и половодьем, узнал о провокации польского князя и повернул войска на Дорогичин: «не лепо есть держати нашее отчины крижевникомь Тепличемъ, рекомымь Соломоничемь»[134]. Волынский князь штурмом взял город (март 1237 г.)[135] и захватил в плен орденского магистра Бруно с другими рыцарями, которых направили в заточение во Владимир Волынский. Конрад Мазовецкий, понесший уже второе поражение от Даниила, так и не вступив с ним в бой, был деморализован и более не проявлял своей враждебности. Для того чтобы добить противника, в начале 1238 г. Даниил подговорил литовского князя Миндовга и новогрудского князя Изяслава совершить поход в Мазовию[136]. Этот натиск окончательно склонил Польшу к мирным и союзническим отношениям с Волынью и Романовичами[137].

Чтобы упредить возможную поддержку Михаила со стороны Венгрии, Даниил использовал свой основной козырь — дружеские отношения с австрийским герцогом. В начале 1237 г. (с февраля) император Фридрих II организовал большой поход против беспокойной Австрии. Волынские князья немедленно вызвались предоставить военную помощь своему дальнему союзнику. Только вмешательство венгерского короля Белы IV заставило их прекратить приготовления к походу («королеви же возбранившу»)[138]. Отказ от вмешательства в австрийские дела Даниил обменял на надежный мир со стороны Венгрии, скрепленный в конце апреля 1237 г. при личной встрече князя с королем Белой[139].

Таким образом, галицко-черниговский князь не только был отрезан от своей «отчины» (Чернигова), но и лишился всех своих союзников (Изяслав, Конрад, Бела). В таких условиях ему не оставалось ничего иного, как просить у Даниила Романовича мира. Несмотря на очевидные успехи на дипломатическом фронте, волынский князь не имел возможности использовать их в наступательных целях. Перевеса в военных силах у него не было, к тому же Михаил, судя по всему, сохранял поддержку среди галичан, отчего рассчитывать на легкую победу не приходилось. Стороны вынуждены были искать компромисса:

«Данилови же в томъ же лете пошедъшу на Михаила на Галичь, онем же мира просящимъ даша ему Перемышль»[140].

Оценить объем усилий, на которые пошел чернигово-галицкий князь для заключения соглашения, можно только взглянув на географическую карту. Ради сохранения галицкого стола Михаил передал Даниилу Перемышльскую область, расположенную на путях из Галича в Венгрию и Польшу. Волынский князь приобрел возможность контролировать практически все сообщение галичан с западными странами. Можно сказать, что к лету 1237 г. Михаил Всеволодович стал обладателем двух анклавов (Галич, Чернигов), окруженных землями враждебных властителей. Причем любая попытка их объединить должна была натолкнуться на фактически общерусскую коалицию князей: от Романовичей и Ростиславичей до Юрьевичей (Ярослав), — то есть Волынь, Киев, Смоленск, Новгород, Переяславль Залесский и примкнувшие к ним.

Ярослав Всеволодович был на юге человеком новым. Решение об участии в конфликте с Михаилом на стороне Романовичей было для него неожиданным и свидетельствовало об авантюрном складе характера. Конечно, пример тестя, Мстислава Удалого, оставившего, несмотря на уговоры, Новгородское княжение и отправившегося на покорение далекого Галича («поискате Галица»), порабощенного иноземцами и иноверцами, был заразителен. В ту рыцарскую эпоху романтические предприятия вызывали только похвалу и восхищение. К тому же Ярослав поступил гораздо предусмотрительнее и весьма прагматично. Во-первых, оставил в Новгороде своего сына, Александра (в будущем «Невского»). Во-вторых, отправился покорять не далекий и незнакомый Галич, а «сердце земли Русской», старейший град Киев. При этом, естественно, все предприятие было организовано как военный поход. С Ярославом к Киеву двинулись крупные силы новгородцев и новоторжцев, которые при проходе через Черниговскую область, «где не было кому оборонять», местность «разоряли» и «тяжкие окупы с городов» брали[141]. В Киев они вступили без боя, а уже через неделю все войско было отпущено по домам: «…и державъ новгородцовъ и новоторжанъ одину неделю и, одаривъ, отпусти прочь: и приидоша вси здрави»[142]. Подобную беспечность Ярослав мог допустить, только осознав полную свою безопасность с любой из сторон. Князь не видел угрозы себе ни от близких своих соседей, ни от далеких. И именно такая позиция служит примером, действительно характеризующим положение в южнорусских землях весной-летом 1237 г., накануне великих свершений и потрясений для всей Руси.

Глава 2

Нашествие

Замысел татар состоит в том,

чтобы покорить себе, если можно,

весь мир, и об этом, <…>,

они имеют приказ Чингисхана.

Иоанн де Плано Карпини[143]

§ 1. В ожидании

Для Северо-Восточной Руси последнее десятилетие перед монгольским нашествием было периодом мира, спокойствия и даже скуки. В Ростовской летописи отмечены целые годы, о которых нечего было сказать. Для 1233 г. единственным важным событием во Владимиро-Суздальском княжестве было завершение фресковой росписи соборной церкви Суздаля, а для 1234 г. — завершение строительства Георгиевского собора в г. Юрьеве-Польском.

Вся летописная статья 6743 (1235) г. состоит из одной во всех отношениях примечательной фразы: «Мирно бысть»[144]. Насколько должны быть счастливы люди, способные оставить потомкам описание целого года своей жизни лишь в наикрасивейшей из фраз — «Мирно бысть». Вся ценность и блеск мироздания заключены в этой лаконичной и незамысловатой записи, после которой очень сложно продолжать чтение летописного текста без улыбки и без влажных глаз. Возможно, в этом 1235 г. и проходит та самая граница эпох, рубеж одной (к сожалению, только одной) стадии развития одного (к сожалению, только одного) из регионов Руси, того самого, где позднее родится и Россия и будет складываться ее судьба. Воистину блаженны люди, способные представить свою историю такими словами!

Последний раз запись «Мирно бысть» была использована только в Повести временных лет для 6537 (1029) г. [145] Может быть, летописец хотел провести некую параллель с той героической и легендарной эпохой, когда Русь, лишь вступив на арену истории, плавно приближалась к своему расцвету, когда не была построена София, но была уже Десятинная, когда не было даже политического единства, а страна была поделена на владения Ярослава Мудрого и Мстислава Тмутараканского, на Чернигов и Киев, на просвещенный Восток и дикий Запад.

Конечно, модель «Мирно бысть» могла использоваться и как простое заполнение досадной лакуны, ведь мы знаем, что для других земель и не только русских 1235 г. вовсе не был ни мирным, ни бесцветным. В южных землях в это время перетягивали канат славы и власти две группировки близких родственников: галицко-киевская коалиция шла походом на гордый Чернигов, а потом бежала разгромленная под Торческом, перестав быть и галицкой, и киевской. Очень тревожно начал статью того же «мирного» 6743 (1235) г. новгородский летописец:

«Не хотя исперва оканьныи, всепагубныи дияволъ роду человеческому добра…»[146].

И даже несмотря на то что после этих слов следует описание событий вокруг Киева-Чернигова, такое вступление к рассказу дает пищу для более широкого символического ряда. Ведь именно в 1235 г. на далекой реке Онон состоялся исторический курултай, на котором монгольские вожди приняли решение совершить большой общемонгольский поход в Европу, «до последнего моря». Началась война…

* * *

После смерти Чингисхана (Тэмуджина) в 1227 г. потребовался съезд монгольской знати (курултай) для утверждения его преемника в управлении обширной империей[147]. Им стал третий по старшинству Чингизид Угэдей, принявший в 1229 г. после двух лет траура титул великого хана («каан»)[148]. Он продолжил политику отца по расширению зависимых от монголов земель и созданию универсальной империи. Для первых лет правления Угэдея наиболее актуальными были военные операции вблизи собственных родовых владений в Северном Китае и Корее. Часть войск, три тумена под командованием Чормаган-нойона, была направлена в Персию, территорию которой к этому времени монгольская армия покинула. Лидер сопротивления власти великого хана, ставший персидским султаном, Джелал ад-Дин был изгнан и вскоре (в 1231 г.) погиб в горах Курдистана. Лишенные вождя, иранские области поочередно признавали монгольский сюзеренитет. В 1230 г. монгольское владычество признала Корея, а к 1234 г. завершилось покорение империи Цзинь в Северном Китае[149]. На повестку дня встал вопрос о дальнейших путях внешней политики «Великой Монголии». Угэдей решил посоветоваться о перспективных планах со знатью, царевичами Чингизидами и верховными чиновниками. Около 1235 г. на реке Онон был созван второй курултай, решения которого определили новые направления экспансии: 1. Покорение империи Сун в Южном Китае. 2. Подавление вспыхнувшего незадолго до этого антимонгольского восстания в Корее. 3. Расширение владений на Ближнем Востоке, покорение Кавказа, походы в Малую Азию, действия против Багдадского халифата и сельджукского султаната. 4. Мероприятия по увеличению улуса Джучи на Запад, то есть поход в Европу.

Чингизхан. Китайская миниатюра XIV в.

Приоритетными были признаны операции в Корее и поход в Европу (именно в такой последовательности)[150]. В последнем случае важность и общемонгольский характер мероприятия объяснялись недостаточностью армейских подразделений, подчиненных хану Бату, главе улуса Джучи, в который была включена и еще не завоеванная Европа. Интерес к этому региону возник давно и был обусловлен естественным ростом кочевой, то есть прежде всего степной империи. С восточной стороны степи обрываются в лесах Кореи, а с западной — где-то в районе озера Балатон в Венгрии. Универсальный характер власти монгольского хана требовал фактической основы, хотя бы в отношении родной стихии кочевников, степи.

Впервые в южнорусских степях монгольские войска появились в 1222 г., когда 30-тысячный корпус под руководством Джэбэ и Субэдея, после безуспешных поисков Джелал ад-Дина в Иране, прорвался через Кавказ на тучные южнорусские равнины, где предполагал зазимовать и затем отойти через Северный Казахстан к ставке Чингисхана. Разорив Нахичевань, опустошив Арран (область между Курой и Араксом), захватив Байлакан, Гянджу, Шемаху и повоевав в Грузии, они подошли к Дербенту, на штурм которого сил уже не было. Жестокость и грозная слава Чингисхана позволили им беспрепятственно миновать этот неприступный город и пройти владения Ширваншаха. Выйдя на плоскость Северного Кавказа, Джэбэ и Субэдей столкнулись с коалицией местных племен: осетин (аланов) и половцев (кипчаков). Лицемерные уговоры в сочетании с богатыми подарками позволили монголам расколоть единый кочевнический фронт и разбить союзников поодиночке. Затем они совершили разорительный поход на Судак (в Крым) и остались зимовать в причерноморских степях, «в той области, которая вся представляла сплошные луга и поросли»[151]. Следующей весной монголов пытались атаковать уцелевшие половцы с союзными им русскими князьями, но 31 мая 1223 г. были разгромлены в битве на реке Калке[152]. Летом того же года Джэбэ и Субэдей совершили налет на Волжскую Болгарию[153], после чего повернули свои утомленные длительным рейдом тумены на родину.

После этого похода дальнейшее продвижение на запад для империи Чингисхана стало неизбежным. Сам великий хан не успел совершить поход в Европу. Предполагалось, что это будут осуществлять его наследники, которым он еще при жизни выделил наделы (улусы), призванные обеспечивать их и в хозяйственном и в военном отношении. Младшему сыну Толую по традиции отходили родовые земли в Центральной и Западной Монголии. Второй сын Чингисхана, Чагатай, получал области вдоль реки Или, населенные киданями (Кара-Кидан). Угэдей стал обладателем Джунгарии и районов верхнего Иртыша. Кулькану достались владения в Иране. Старшему же сыну Джучи, призванному возглавить монгольскую экспансию после смерти отца, Чингисхан выделил области к западу от Иртыша, Северный Хорезм, низовья Амударьи и Сырдарьи, степи Дешт-и-Кипчак к северу от Аральского моря в современном Казахстане[154]. Ему же были пожалованы еще не завоеванные земли на западе. Джучи, однако, оказался обладателем менее воинственного характера, не желал новых вторжений и, по сообщению персидского автора Джузджани, даже пытался сопротивляться наступательной политике отца, готовил заговор, но был разоблачен братом Чагатаем и убит[155]. Улус Джучи был унаследован его сыном Бату (Батый русских летописей): «Так как Джучи на основании прежнего высочайшего повеления Чингиз-хана должен был отправиться с войском завоевать все области севера, то есть [земли] Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кипчак, Башгирд, Рус и Черкес до Хазарского Дербенда, <…>, и подчинить их своей власти, но уклонился от [исполнения] сего приказа, то Угетай-каан, сев на царство, поручил [это] таким же образом Бату» (Рашид-ад-Дин)[156].

Следует отметить, что старшим сыном Джучи был Орда, который добровольно уступил верховенство младшему брату и довольствовался лишь владениями в Восточном Казахстане. Его имя всегда отмечалось в официальных документах первым, но реальной властью во всем улусе он не обладал. Вероятно, в выборе наследника принял участие сам Чингисхан, желавший иметь на западной оконечности своих владений именно Бату, способного и воинственного полководца.

Уже первые годы самостоятельного правления старшего внука Чингисхана могли оправдать надежды деда. Именно с конца 1220-х гг. в источниках неизменно сообщается о нарастающем монгольском давлении за пределами их западных владений. Под 1229 г. в киевской летописи сообщается о вытеснении монголами с реки Яик (Урал) саксин и половцев, которые «възбегоша из низу к Болгаром перед Татары». Тогда же с Яика были изгнаны и «сторожеве Болгарьскыи»[157]. На следующий год монголы уже твердо стояли на юго-восточных границах Башкирии и контролировали междуречье Яика и Волги. Под 1232 г. летопись сообщает: «Придоша Татарове и зимоваша не дошедше Великого града Болгарьскаго», а источник В. Н. Татищева продолжает: «поплениша и покориша многу нижнюю землю Болгорскую и грады разориша»[158]. На протяжении 1233–1235 гг. продолжались болгаро-монгольские столкновения пока еще локального (пограничного) характера. Бату зондировал условия для крупномасштабного вторжения.

Забыв внутренние противоречия, болгары выступили единым фронтом против захватчиков[159]. В 1229 г. с русскими был срочно заключен 6-летний мир, который вполне мог перерасти и в военный союз[160]. Такое изменение внешнеполитической ситуации должно было насторожить Бату. Все признаки указывали на то, что болгары собираются оказывать ему решительное сопротивление и что сломить его в одиночку будет нелегко.

Нам неизвестна численность войск, которыми располагал хан Бату в эти годы. Чингисхан наделил Джучи улусом, состоявшим из монгольских семей, способных выставить 4000 всадников[161]. Хотя позднее это число возросло за счет покоренных народов, оно оставалось явно недостаточным для дальнего похода и большой наступательной операции. Требовалось содействие ближайших родственников.

По сообщению персидского историка Джувейни, «когда каан во второй раз устроил большой курултай и назначил совещание относительно уничтожения истребления остальных непокорных, то состоялось решение завладеть странами Булгара, асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще окончательно покорены и гордились своей многочисленностью»[162].

Военные действия монголов в 1228–1235 гг. (Каргалов, 1967. С. 65)

Для подкрепления войск Бату Угэдей приказал всем улусам Монгольской империи послать часть воинов ему в помощь. Кроме того, к наступлению в Европу были привлечены многие царевичи Чингизиды лично. Кроме Бату, осуществлявшего формальное руководство походом, в нем приняли участие его братья — Орда, Берке, Тангут и Шейбан, сыновья Угэдея — Гуюк и Кадан, сын Чагатая — Байдар, внук Чагатая — Бури, сыновья Толуя — Менгу (Мунке) и Бучек (Бюджик), а также самый младший сын Чингисхана Кулькан[163]. Каждый из Чингизидов, естественно, прибыл со своим отборным отрядом. Отдельными подразделениями в армии Бату руководили виднейшие полководцы своего времени: Субэдей-багатур, выполнявший функции ближайшего советника Бату, Джэбэ, участвовавший в первом западном походе 1222–1223 гг., а также молодой и талантливый темник «багатырь» Бурундай. Выдающийся состав участников похода может продемонстрировать то значение, которое придавали покорению Европы руководители империи Чингисхана. Совершенно справедливо замечание Г. В. Вернадского о том, что кампания изначально организовывалась как общемонгольское («панмонгольское») предприятие[164].

О численности армии Бату, подошедшей к границам Руси, существует много противоречивой информации и многочисленная литература по ее обработке[165]. Современники считали, что монголы располагали во время похода в Европу полумиллионным войском[166]. В научной литературе наиболее часто встречаются цифры от 300 до 500 тысяч, в которые включаются как собственно монгольские войска, так и ополчение из покоренных народов[167]. Не вдаваясь в подробный анализ источников, можно признать, что наиболее взвешенные исследователи оценивают армию Бату примерно в 120–140 тысяч воинов, из которых собственно монгольские воины не составляли и половины[168]. Однако и в таком составе войско практически никогда не пребывало. Отдельные отряды постоянно находились в движении, не застаиваясь на одном месте и совершая дерзкие одиночные рейды в тыл врага. Под рукой у руководителя «западного» похода постоянно оставалось не более 50–60 тысяч всадников.

По сообщению Джувейни, после завершения курултая в 1235 г. «царевичи для устройства своих войск и ратей отправились каждый в свое становище и местопребывание, а весной выступили из своих местопребываний и поспешили опередить друг друга; в пределах Булгара царевичи соединились; от множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные»[169]. Лишь соединившись, монгольские войска были разделены на северную и южную группы. Первую возглавил Бату, к которому присоединились Орда, Берке, Бури и Кулькан. Они направились на Булгар. Южную группу составили подразделения Гуюка и Менгу, целью которых было покорение куманов (половцев), марийцев и мордвы (мокши, буртасов): они «занялись войной с мокшей, буртасами и арджанами и в короткое время завладели ими»[170].

Северная армия Бату зимой 1236–1237 гг. опустошила и уничтожила Волжскую Болгарию: «сначала они силою и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большою населенностью; для примера подобным ему, жителей его (частью) убили, а (частью) пленили» (Джувейни)[171]. Несмотря на подготовку болгар к вторжению, организованную и консолидированную оборону страны[172], их сопротивление было сломлено практически мгновенно и даже не было замечено многими современниками: «в короткое время, без больших усилий, овладел ими и произвел избиение и грабеж» (Рашид-ад-Дин)[173]. Древнюю столицу Булгар жители покинули еще до подхода захватчиков, которые предали ее огню[174]. Были сожжены и другие крупные поселения: Биляр, Кернек, Жукотин, Сувар. Летопись сообщает, что в 6744 (1236 г.) «придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии Татари и взяша славныи Великыи город Болгарьскыи [Биляр] и избиша оружьем от старца и до унаго и до сущаго младенца и взяша товара множество, а город ихъ пожгоша огнемъ и всю землю ихъ поплениша»[175]. Крупнейший город Восточной Европы Биляр имел шесть (!) рядов оборонительных валов, а его посады окружались дополнительными укреплениями. Он был взят, сожжен и более никогда не восстанавливался на прежнем месте. Сотни метров валов были срыты[176]. Археологи обнаруживают в завалах зданий, рвах и колодцах множество скелетов и отдельных костей. Найдена и коллективная могила[177]. Тотальному разорению подверглась также сельская округа. Вдоль рек Берды и Актая, согласно археологическим данным, в первой половине XIII в. были единовременно уничтожены практически все поселения (13 городищ и 60 селищ)[178].

Военные действия монголов в 1236–1237 гг. (по: Каргалов, 1967. С. 71)

Не меньших «успехов» достигли монгольские войска и в южном направлении. К концу лета 1237 г. было сломлено сопротивление аланов и половцев, оттесненных на запад, а марийцы и мордва в большинстве своем признали сюзеренитет монгольских ханов (см. рис. 12)[179].

По завершении победоносной кампании 1237 г. монгольское войско вновь собралось вместе. Как сообщает Рашид-ад-Дин, «осенью упомянутого года все находившиеся там царевичи сообща устроили курултай и, по общему соглашению, пошли войною на русских»[180]. Позднейшие три года истории Руси получили наименование «Батыево нашествие».

* * *

При таком широком фронте монгольского наступления утверждение о том, что в русских княжествах не знали о нависшей угрозе или не ждали скорого вторжения, звучат нелепо. Однако в некоторой мере это соответствует действительности.

Информация о событиях в степи, без сомнения, поступала и собиралась. В Ростовской летописи отмечено появление «татар» на Яике (1229 г.), их вторжение на территорию Волжской Болгарии в 1232 г., а также разгром этого государства объединенными силами монгольских ханов в 1236–1237 гг. [181] У нас нет достаточных сведений, чтобы утверждать, что столь пристальное внимание уделялось «татарам» и на юге Руси. В южнорусских и западнорусских источниках, сохранившихся до наших дней, о событиях тех лет в половецкой степи и Волжской Болгарии вплоть до 1237 г. нет ни слова. Скорее всего, властители этих земель были увлечены усобицей и не обращали особенного внимания на «восточные дела». Подобную халатность демонстрируют и новгородские летописцы, более увлеченные проблемами на своих западных границах.

Конечно, во всех русских землях помнили о столкновении с монгольским экспедиционным корпусом на Калке 31 мая 1223 г. Но возможно, выводы, которые сделали княжеские полководцы из этих трагических событий, никак не позволяли предупредить позднейшее вторжение. Русские князья в 1223 г. решили упредить нападение «татар» на Русь и поддались на уговоры половцев, которые за год до того были разбиты войсками Джэбэ и Субэдея. Полки ушли в степь и попались на провокацию монголов, изобразивших ложное отступление. Развернувшись, они атаковали превосходящие силы русских и после ожесточенного сражения обратили их в бегство. Монгольские всадники долго преследовали побежденных (до Днепра), но на поход в глубь непосредственно русской территории не решились[182]. Джэбэ и Субэдей, располагавшие ограниченным и утомленным контингентом проделавшего длинный переход войска, продемонстрировали русским князьям типичную тактику кочевников, способных на решительные маневры крупных по численности подразделений, но не обученных штурму укрепленных пунктов. Известно, что именно создание укрепленного лагеря на возвышенном месте позволило русским войскам в битве на Калке длительное время сопротивляться монгольским атакам: «Князь же Мьстиславъ Кыевьскыи, видящи таковое зло [бегство половцев], не поступи ни камо с места того [где стояли станом русские князья], нь стал бе на горе над рекою надъ Калкомъ; бе бо место то каменисто, и ту угоши [створи] город около себе в кольих, и бися с ними из города того по 3 дни»[183].

В этом отношении особенно примечательны свидетельства венгерского доминиканского монаха Юлиана, проезжавшего по Северо-Восточной Руси осенью 1237 г. и беседовавшего с Владимирским великим князем. Юрий Всеволодович продемонстрировал миссионеру широкую осведомленность как о монгольской тактике, так и о перспективных планах их экспансии. В своем отчете епископу Перуджи, легату апостольского престола, брат Юлиан в начале 1238 г. писал: «На укрепленные замки они не нападают, а сначала опустошают страну, грабят народ и, собрав народ той страны, гонят на битву осаждать его же замок»[184]. Здесь со всей очевидностью подчеркивается, что самостоятельных штурмов крепостей они не проводят. Это не должно было удивлять. Известно, что на Руси вообще не было принято прибегать к штурму, чреватому большими жертвами. Предпочитали длительные осады, «обложение». Плохо было известно само мастерство осады, а осадные машины (пороки) практически не использовались[185]. Поразительно, что об обстоятельствах покорения монголами Хорезма, где шах также применил тактику укрытия населения в крепостях и разделения армии на гарнизоны[186], на Руси ничего не знали и, что называется, «пошли тем же путем».

Брат Юлиан совершил два путешествия в Башкирию, в поисках так называемой Великой Венгрии, легендарной прародины европейских венгров. Желание принести учение Христа своим дальним родственникам в предгорьях Урала заставило братьев проповедников Юлиана и Герарда в 1235–1236 гг. проделать длинный путь через Константинополь, Тмутаракань и Волжскую Болгарию. Сложность пути усугублялась напряженной обстановкой в донских и волжских степях, где вот-вот ожидали монгольского вторжения. Зимой 1235–1236 г. монахи находились в районе устья Волги, где впроголодь жили в течение 6 месяцев, но отправиться дальше в направлении Урала не решались «из-за боязни татар, которые по слухам были близко»[187]. Голодной зимовки не выдержал брат Герард, умерший в мае 1236 г. Для того чтобы продолжить путь, в том же месяце монах Юлиан нанялся «слугою одного сарацинского священника с женою», в свите которого и попал в Башкирию[188]. Кроме того что он «открыл» Великую Венгрию и начал проповедь христианства, он также собрал любопытные сведения о политической ситуации в регионе. В частности, он вспоминал, что «в этой стране венгров» «нашел татар и посла татарского вождя, который знал венгерский, русский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский [языки] и сказал, что татарское войско, находившееся тогда там же по соседству, в пяти дневках оттуда, хочет идти против Алемании, но дожидались они другого [войска], которое послали для разгрома персов»[189]. После краткого пребывания в Башкирии летом 1236 г. брат Юлиан поспешил обратно в Европу для доклада о своих достижениях. Несмотря на то что обратный путь он все же избрал через Русь (Нижний Новгород — Владимир — Рязань — Чернигов — Киев — Галич), в своем отчете монах подчеркивал свои опасения «преград от русских»[190]. После второго путешествия, в письме епископу Перуджи он писал даже о «гонениях» на братьев проповедников от «суздальского князя»[191]. Неизвестно, насколько оправданной была тревога Юлиана за свою судьбу на русских землях, но в следующий раз он направился в Великую Венгрию прямым путем, то есть сквозь территорию Руси.

Осадная машина монгольских войск. Иранская миниатюра XIV в.

После встречи в январе 1237 г. с королем Белой Юлиан весной того же года побывал на приеме у папы Римского Григория IX (1227–1241), который и направил его обратно в Башкирию в составе группы христианских миссионеров, дабы закрепить влияние апостольского престола в этих землях. Эта поездка для Юлиана, можно сказать, окончилась неудачно, однако именно от нее сохранилось то самое письмо-отчет епископу Перуджи, из которого мы и черпаем бесценные сведения.

Подойдя осенью 1237 г. к границе Руси, миссионеры с Юлианом узнали, что «венгры-язычники, и булгары и множество царств совершенно разгромлено татарами»[192]. Продолжать дальнейший путь было бессмысленно и действительно небезопасно. Любознательные монахи задержались на некоторое время в Суздальских землях, познакомились с местным князем, а затем повернули обратно. Информация из письма Юлиана демонстрирует то, что мог узнать посторонний человек, незнакомый с русским языком, из кратких бесед с окружающими. Оказывается, он имел полный объем сведений о тактике, стратегических планах и даже легендарной истории монголов. Доминиканцам стало известно, что «все войско, идущее в страны запада, разделено на 4 части»: «Одна часть у реки Этиль [Ethyl] на границах Руси [Ruscie] с восточного края подступила к Суздалю [Sudal]. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества [Recennie quod est alius ducatus Rucenorum]. Третья часть остановилась против реки Дон [Den], близ замка Воронеж [Ovcheruch], также княжества русских [qui est alius ducatus Ruthenorum]. Они, как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары [Rutheni, Vngari et Bulgari], бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением ближайшей зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разграбить всю Русь [totam Ruziam], всю страну русских [totam terram Ruthenorum]»[193]. Кроме того, Юлиан указывает еще на одно татарское войско, которое «осаждает всю Русь [totam Rusciam]»[194]. Далее в тексте монах кратко пересказывает некую монгольскую легенду, отдаленно напоминающую отрывок из «Сокровенного сказания»[195], а также излагает полученные им сведения относительно монгольской тактики. Сначала «во всех завоеванных странах они без промедления убивают князей и вельмож [duces et magnates; вар. — reges, magnes, duces], которые внушают опасения, что когда-нибудь могут оказать какое-либо сопротивление». Затем монголы собирают годных для военной службы жителей и гонят их вперед, на следующее государство. Как было уже сказано выше, замков они не осаждают. А о численности их сказать что-либо уверенно невозможно, «кроме того, что изо всех завоеванных ими королевств они гонят в бой перед собой воинов, годных к битве»[196].

Рязань в первой трети XIII в. Вид с севера Реконструкция (Даркевич, Борисевич, 1995. С. 93)

В дополнение ко всему великий князь Юрий Всеволодович лично просил передать о нависшей угрозе королю Беле: «Многие передают за верное, и князь суздальский [dux de Sudal] передал словесно через меня королю Венгрии [regi Vngarie], что татары [Thartari] днем и ночью совещаются, как бы придти и захватить королевство венгров-христиан [Regnum Vngarie xpistianum]. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего [Romam et ultra Romam]. Поэтому он отправил послов к королю венгерскому»[197]. Послов этих суздальский князь (duce Sudal) перехватил, а послание, которое они везли венгерскому королю, отобрал. Однако в Северо-Восточной Руси не смогли (!) найти переводчика, чтобы ознакомиться с татарским письмом. Его передали доминиканцам, которые оказались более расторопными и позднее смогли ознакомиться с пренебрежительным по содержанию текстом, обращенным к «венгерскому корольку [regule Vngarie]».

Сюжет с письмом во многом характеризует готовность Владимиро-Суздальского княжества к войне. Если монголы уже в начале 1236 г. располагали специалистами, владевшими сразу пятью языками всех потенциальных противников, то к концу 1237 г. самый могущественный князь Руси не мог найти даже переводчика с монгольского.

Резюме, которым заключает свое послание Юлиан, не оставляет двух мнений о впечатлении, которое производила на сторонних наблюдателей боеготовность русских княжеств в декабре 1237 г., то есть непосредственно накануне вторжения: «Мы же с товарищами, видя, что страна занята татарами, что области [не] укреплены и успеха делу не предвидится, возвратились в Венгрию»[198].

Конечно, обороноспособность русских земель интересовала доминиканских монахов в меньшей степени, чем судьба «венгров-язычников», поэтому можно предположить, что в приведенной выше цитате речь идет об успехе их миссии, а не о войне с монголами. К тому же, как отмечает Юлиан, обратный путь он со своими спутниками проделал «среди многих войск и разбойников»[199], из чего можно заключить, что им постоянно встречались русские полки, двигавшиеся к границе. Однако общего удручающего впечатления от послания это затмить не может. Совершенно ясно, что, располагая всем необходимым объемом информации, Русь не сумела адекватно подготовиться к противостоянию с монгольской армией. Ожидали, видимо, орду диких кочевников, а столкнулись с самой подготовленной и хорошо организованной армией в мире.

В довершение ко всему Владимирский князь неверно провел дипломатическую подготовку к войне. Юрий Всеволодович всячески старался не вмешиваться с великую евразийскую войну. Он считал, что кочевники не пойдут севернее Оки, как это не раз бывало ранее. Если не вступать с ними с открытый конфликт, они не решатся углубляться в лесистую местность, а предпочтут атаковать южнорусские земли. К Рязани еще можно подойти, минуя лесные массивы, но к Владимиру Залесскому — никак. По всем признакам расчет был верным. На Калке русские вступили в бой с монголами в открытом поле, что закончилось поражением русских войск. Следовательно, теперь нужно действовать совершенно иначе: наступательных действий не предпринимать, затягивать кочевников в укрепленную крепостями и окруженную лесами местность, изматывать мелкими стычками на ограниченном пространстве. Такая оборонительная тактика требовала полного отказа от помощи соседним властителям и государствам, что Юрий и сделал, бросив на произвол судьбы как новых союзников, так и старых вассалов.

«…От моря до болгаръ, от болгарь до буртасъ, от буртасъ до черемисъ, от черемисъ до моръдви, — то все покорено было Богомь крестияньскому языку, поганьскыя страны, великому князю Всеволоду, отцу его Юрью, князю Кыевьскому…», — так описывал зону влияния владимиро-суздальских князей накануне монгольского вторжения автор «Слова о погибели Русской земли»[200].

Несмотря на то что перечисленные здесь народы не являлись непосредственными подданными русских князей, они выступали в роли потенциальных, а отчасти и реальных колоний Руси. Например, мордва занимала существенное место среди внешнеполитических мероприятий Юрия Всеволодовича. С 1226 по 1232 г. он чуть ли не ежегодно организовывал походы на мордовские земли, где образовались зависимые от Руси области: летопись, например, упоминает владения «Пуреша ротника Юргева», а также враждебную ему «Русь Пургасову»[201]. Известно, что болгары тоже претендовали на влияние в Мордовии, но их попытки закрепиться в этих местах встречали жесткое сопротивление Владимирского князя[202]. Даже вторжение монголов на болгарскую территорию в 1232 г. Юрий пытался использовать для закрепления своей власти у мордвы: «тое же зимы», когда монголы остались зимовать в Волжской Болгарии, «посла великыи князь Геогри сына своего Всеволода на Мордву, а с нимъ Феодоръ Ярославичь и Рязанскыи князи и Муромьскыи и пожгоша села ихъ, а Мордъвы избиша много»[203]. Через три года, когда монгольские ханы обрушились на мордовские области, русский сюзерен никак не отреагировал на эти посягательства в зоне своих интересов.

Можно сказать, что к 1236 г. соседним государствам со всей очевидностью стал ясен оборонительный уклон в политике Суздаля. Зародился он, скорее всего, еще раньше и впервые со всей очевидностью был проявлен по отношению к Волжской Болгарии. Это государство после 1229 г., когда на его границах появились орды хана Бату, было остро заинтересовано в мирных соглашениях с Русью. С другой стороны, выгоды от союза с болгарами были очевидны и для Руси, где поволжский хлеб уже в 1230–1231 гг. стал фактически спасителем от голода. Однако никакие дружеские инициативы волжских болгар не смогли склонить русского великого князя к тому, чтобы он выступил их заступником от угрозы с Востока.

В источнике В. Н. Татищева сообщение о заключении русско-болгарского мира в 6737 (1229) г. выглядело так:

«Тогда же прислаша к великому князю Юрию болгари о мире и любви. И сослаша люди лепшие со обоих стран опроче (особно).

[И сослали с обоих стран послов, знатных людей, на особное место близ границы Руской на остров, имянуемый Коренев. И оные учинили мир на 6 лет, купцам ездить в обе стороны с товары невозбранно и пошлину платить по уставу каждаго града безобидно; (брод никам) рыболовам ездить с обе стороны до межи; и иметь любовь и мир, пленников всех освободить; а буде будет разпря, судить, съехався судиам от обоих на меже].