Чудо

Борис Андреевич еще довольно долго фонтанировал историческими справками и сравнениями, не прекращая подливать себе виски. В начале это было довольно увлекательно, но по мере опьянения он все чаще повторялся, становился эмоциональным невпопад и терял нить изложения. Однако перед тем как меня опустить, он сказал:

– Нам нужны апостолы. Которые понесут наше слово в массы. Клавдий! Иди и подготовь чарт команды. Ты знаешь, что делать. Бери наших лучших сотрудников, одного иностранца, желательно итальянца, и несколько внешних консультантов… Даже не вздумай мелочиться с гонораром. Понял?! Иди, Клавдий, иди!

Борис Андреевич часто вел себя экстравагантно и мог даже в рабочее время крепко выпить. Если при этом он не засыпал, то мог выйти к сотрудникам и докучать им странными вопросами, мог грубо подкалывать их и дурачиться. Новичкам могло показаться, что это развращенность и слабость шефа. Некоторые даже по глупости позволяли себе фамильярности, панибратство или ответные грубости. Я точно знал две вещи: во‐первых, шеф теперь особенно внимателен, глупо улыбаясь, он пристально следит за всеми, и не стоит попадаться на его удочку, во‐вторых, именно сейчас, вот в эту самую минуту безобразий, он и рождает свои гениальные идеи. С ним было непросто, но надо было терпеть, каждое мгновение осознавать, что это часть его и твоей работы, ну и верить, верить в то, что в этот раз будет так же хорошо, как всегда. Что шеф вернется к нормальному состоянию и все будет безупречно.

В этот раз он уснул и очнулся, видимо, только в полночь. Сразу написал мне сообщение. «Как дела с командой?» И я тут же ответил: «Предварительный список у вас в почте». Больше ночью он не писал, а утром поменял в списке кандидатуры двух человек. Убрал итальянца и самого дорогого внешнего подрядчика. Мелочиться не стоило, но и транжирить было ни к чему. Встречу с потенциальной командой мы организовали уже на следующий день. Никто не отказался.

Борис Андреевич пришел, как всегда, последним. Выглядел он не так, как обычно. Это был совершенно новый образ, во всяком случае, насколько я знаю, раньше он так никогда не одевался. А после этого дня он стал выглядеть так почти всегда. Сам он называл свою одежду национальным шумерским костюмом и утверждал, что является прямым потомком правителей шумерской цивилизации, и потому имеет право так появляться на официальных встречах и приемах. Позже в нашем офисе на стене появились две таблички: одна глиняная, где было написано, что-то на арамейском, но что – неизвестно, и вторая – справка на английском о происхождении рода Бориса Андреевича от национального героя Гильгамеша. В справке упоминалась и глиняная табличка, которой приписывалась дата, соответствующая двадцать девятому веку до нашей эры, а место происхождения – Месопотамия.

Костюм в целом можно было принять за шумерский, потому что никто из оппонентов Бориса Андреевича никогда не видел шумерского костюма. Костюм состоял из красно-золотого плащ-халата с такого же цвета войлочным колпаком. Удивительным было то, что на шефе он смотрелся гармонично и даже ему шел. Члены команды и подрядчики были далеко не новичками и понимали, что обратить внимание на выходку шефа – значит потерять час драгоценного времени, и все просто поздоровались.

– Пожалуйста, продолжайте, не обращайте на меня внимания, – сказал шеф с милой улыбкой, несмотря на то что все ждали именно его.

К такому варианту развития событий я тоже был готов и подготовил сценарий, идеально подходивший для такого случая. Чтобы оценить это в полной мере, стоит сказать два слова о тех, кто собрался за столом. Генеральный директор ведущего информагентства, руководитель главной социологической компании по опросам населения, известный политолог, ведущий вечерних новостей, глава церковной службы по связям с населением, заместитель министра полиции, детский писатель, а также генералитет нашей фирмы – пять вице-президентов, два старших вице-президента, шеф-редактор и я – помощник шефа. Эту компанию можно было расшевелить только одним способом.

– Если кто-то в этой комнате имеет ограничения этического характера и не может быть объективным, прошу сразу об этом сообщить. Это стандартная процедура по нашим комплаенс. Мы не можем платить организации, есть возникают такие обременения, – сказал я.

– О чем идет речь? – поинтересовался социолог.

– О вере в Бога. Если ваше вероисповедание и религиозные ценности могут войти в конфликт с этим проектом, надо отказаться. Все поймут, что это не грубый отказ, а честная позиция.

Все невольно обернулись на церковника.

– Не волнуйтесь, все в порядке. Можем продолжать, – сказал он, бросая высокомерный взгляд на коллег. – Моя совесть не пострадает от этого благого дела.

– Спасибо. Кто-то еще хотел бы высказаться?

– Я думаю, что участие святого отца в этом благом деле просто кощунственно, – заметил замминистра полиции. – Нам придется разгонять толпы религиозных фанатиков. Возможны жертвы. Причем это не какие-то язычники или староверы, это ваша паства, батюшка. Вы готовы к этому?

– Эти фанатики не имеют отношения к церкви. А значит, не имеют отношения и к религии. Мы их не признаем, – отрезал священник.

– Святой отец, – вступился детский писатель, – эти люди истинные верующие. И они верят в вашего Бога. Как вы можете?

– Довольно, довольно. Не учите меня религии. Истинные верующие ходят в церковь. Пусть хоть Христос второй раз спустился бы на Землю. Если это произошло бы не в церкви, мы бы и Христа признали опасным фанатиком.

– Вы так всегда и делаете, – отозвался телеведущий, прикрывая рот, чтобы не выдать смешка. – И это всегда плохо заканчивается.

– Давайте серьезно, – твердо сказал руководитель информагентства. – Что мы все здесь делаем? Несколько хороших вбросов, и народ забудет про этот Разлом. Или нам не это надо? Я хочу более точно понимать задачу.

– Вот это уже правильный вопрос, – поддержал политолог. – Надо ли нам так сразу их дискредитировать? Или постепенно? Возможно, стоит возглавить толпу и взять ситуацию под контроль изнутри, а там посмотрим. Это было бы очень полезно в текущей ситуации. Народу все равно, что делать ради своей веры. Главное – действовать.

– Народу – да, – строго и зло заговорил священник, – церкви – нет.

Из угла, где все это время тихо сидел Борис Андреевич, послышался кашель. Все замолчали.

– Во-первых, спасибо всем, что нашли время и пришли, – как бы с чистого листа, начал Борис Андреевич. И все предыдущее теперь потеряло смысл.

В такие моменты я чувствовал, как многие завидуют его положению и боятся его. Как же он умел все обратить в свою пользу так, что никто даже не думал спорить! Все, что он говорил, всегда было истиной, не только потому, что это было гениально, но и потому, что давало всем облегчение. Становилось сразу понятно и ясно, в какую сторону надо двигаться и что предпринимать.

– Надеюсь, все вы согласитесь, что в такой ситуации нельзя действовать как-то стандартно. Скажем, дискредитировать. Или возглавить. Все это недостаточно, ибо мы, судя по всему, имеем дело не с фанатиками и вообще не с людьми, а с чудом. С настоящим чудом, – сказал он и испытывающе посмотрел на собравшихся, замечая тень сомнения на лицах некоторых. – Если вы, конечно, понимаете, что именно я имею в виду.

Послышались звуки одобрения.

– Как не понять! Зря мы, что ли, тут…

– Поэтому, именно поэтому нам следует действовать так, как будто чудо происходит на самом деле.

Послышались новые возгласы одобрения. Признаюсь, в тот момент я уже чувствовал всей душой, что нас всех ждет теперь что-то удивительное, что все карты уже на столе, но только один человек умеет сложить из них пасьянс. Это одновременно и очень обидно, так как идея пришла в голову не тебе, и очень волнительно.

– А если чудо происходит на самом деле… – он сделал паузу, – то нам необходимо действовать не в отношении людей, а в отношении… – еще пауза, – а в отношении самого Бога. А что же это значит?

Глаза у всех присутствующих, не исключая святого отца, который, казалось бы, не должен ничему удивляться, округлились. Все смотрели на Бориса Андреевича, ожидая дальнейших разъяснений. Действительно, что это значит?

– Вот вы удивляетесь, думаете, Борис Андреевич сошел с ума. Как это, общаться с Богом! И впрямь, какая новинка! Тысячелетия человек учился этому и дошел почти до совершенства, приносил жертвы, молился и строил храмы. А мы уже разучились.

– Так что нам, молиться? Или строить храм? – поинтересовался социолог. – На храм бюджета не хватит.

– Или, может быть, принести жертву?! – возмутился святой отец. – Тогда это уже языческий Бог, и чудо уже получается языческое, поганое, – проговорил церковник, как по инерции, и неожиданно поменялся в лице и как-то очень радостно улыбнулся. Будто у него перестала сильно болеть голова.

После этих слов все некоторое время молчали, однако было видно, как собравшиеся думают, и слышно, как скрипят перья. Борис Андреевич продолжил:

– Мы должны одержать победу не на Земле, а на небе. Только так. Не правда ли? Мы с Клавдием отправляемся в зону Разлома. Просим вас оказывать нам всяческую поддержку. Мы очень рискуем, ведь нам предстоит лично столкнуться с последствиями Божественного промысла. Кто знает, что может случиться. И с нами поедет кто-то еще.

Все испуганно переглянулись.

– Кто? – спросил полицейский.

– Не вы, не волнуйтесь. Нам нужна чистая душа. Сакральная жертва, чтобы Бог ее принял, должна быть достойной во всех отношениях. Положение в обществе, заслуги, доверие людей, наконец, праведность. Есть у нас такие?

– Борис Андреевич, – взмолился священник, – я понимаю, что вы обо мне, но…

– Не льстите себе, батюшка. Какая же вы чистая душа? Вы недавно Христа во второй раз хотели распять.

– Да, действительно, – улыбнулся смущенно священник.

– Может быть, я? – спросил телеведущий бойко. – Это моя работа. Жертвовать собой каждый день. Я истинный слуга народа, вы знаете это. И если будет прямая трансляция, то лучше меня кандидата не найти. В момент сакральной жертвы картинка должна быть очень профессиональной.

– Борис Андреевич имеет в виду меня, – спокойно сказал писатель. – Вот зачем я здесь.

– Борис Андреевич имеет в виду вас, – сказал Борис Андреевич. – Вот зачем вы здесь. Только я одного не понял. Так вы верите в Бога или нет?

К разлому…

…Мы отправились на поезде. Дорога занимала около десяти часов. В народе уже пошла молва о чудесах у Разлома, и купить билеты оказалось совсем непросто. Пришлось задействовать связи заказчика. На вокзале было много людей, которые отправлялись вместе с нами. Некоторые еще не смогли достать билет, но все старались всячески продемонстрировать, куда и зачем они собираются ехать. Надо сказать, я такого никогда еще не видел. Группы паломников-самоучек с иконами и крестами, чемоданами и тюками, располагались где угодно – на земле и бетоне, стоя, сидя и лежа. Их лидеры, как правило, проводили разъяснения, направляли движение групп, занимались организацией каких-то хозяйственных вопросов или громко читали молитвы завороженным слушателям с рюкзаками. Во всем чувствовалась какая-то радость, дух коммуны, который, казалось, уже очень давно не объединял людей на этой земле.

– Посмотри, Клавдий, – сказал Борис Андреевич. – Если бы это были просто люди, никто бы и глазом не моргнул. Но они, к сожалению, еще и электорат, и прихожане, законопослушные граждане и налогоплательщики. Они так много должны всем вокруг, что их совершенно невозможно отпустить на свободу.

– Разве они не свободны? – спросил я.

– Видишь эти одухотворенные лица? Я почти не сомневаюсь, что у половины присутствующих здесь имеется ипотека, множество долгов и обязанностей. И чем дальше они будут отъезжать от города, тем счастливее и одухотвореннее будут их лица, а вера крепче. Апокалипсис нужен им как воздух. Он оправдает все их существование, и они будут умирать с такими же счастливыми лицами, вдыхая воздух равенства и свободы. Не правда ли, это странно?

– Что именно?

– Они думают, что несвободны, и именно поэтому они несвободны. Никто не мешает этим людям сбежать в любое другое место когда угодно. Но нет. Им нужно для этого веское оправдание. Лучше всего чудо. И тогда они говорят всем вокруг, и главное, себе самим, посмотрите на это чудо, оно все меняет, теперь все по-другому. А что по-другому? На самом деле ничего не изменилось, кроме их собственных мыслей.

– Борис Андреевич, но вы же сами сказали, что мы должны вести себя так, как если бы чудо было на самом деле. Или я неверно понял?

– Понимаешь, Клавдий, в любой стратегии должен быть план Б. Так как план А почти никогда не срабатывает. А в нашем случае он не сработает совершенно точно.

Мы подошли к своему вагону СВ. Здесь толпились такие же фанатики, но в дорогой одежде и с иконами побольше. Соседнее купе целиком занимал наш писатель. Так Борис Андреевич поощрял его согласие принести себя в жертву. Когда мы устроились в своем купе, я спросил:

– Мы ведь не будем приносить его в жертву… по-настоящему? Не правда ли? Это же просто такая понятная всем метафора?

– Не знаю, Клавдий, это пока не очевидно. Посмотрим.

– Вы хотите сказать, что может быть такое развитие событий, когда Писатель на самом деле должен будет погибнуть? Это как-то странно. Не находите?

– А разве не странно, что в наше время происходят настоящие чудеса?

– А они происходят?

– Зависит от того, веришь ли ты, Клавдий. В том-то и дело, если ты веришь, то и сомнения в необходимости жертвы у тебя отпадут.

– А какой у нас план Б?

– Не хочу тебя расстраивать раньше времени. Но он далеко не такой безобидный, как план А.

«Безобидный?» – удивился я, но переспрашивать не стал. Поезд шел с двумя остановками. Надо ли упоминать, что на каждой станции число безбилетных пассажиров в тамбуре и в проходах возрастало многократно? Достать билет с промежуточной станции в принципе не представлялось возможным. После второй остановки за окном потемнело, а внутри стало очень людно и шумно. Даже несмотря на закрытую дверь купе, мы чувствовали себя как в большой компании.

Борис Андреевич пребывал в задумчивости. Я вспоминал свой первый день в нашей фирме. Меня рекомендовали друзья Бориса Андреевича, но, несмотря на это, шеф долго продержал меня на гостевом диване, и в течение нескольких часов я мог слушать все, о чем говорят люди, проходящие мимо. Это было забавно. Особенно запомнилась фраза: «Смотрите, это же чудо. Картина – Дима, идущий домой». В этот момент мимо меня прошел человек с очень добрым лицом, смущенно улыбаясь под общие аплодисменты. Он шел к выходной двери, не глядя на окружающих. Вслед ему доносилось: «Дима, не оборачивайся. Дима, смелее. Дима, ты сегодня не ночуешь в офисе?» Наверное, в каждой организации есть такой Дима. Впоследствии я смог оценить по достоинству качества этого поразительного человека, не раз приходившего на помощь. А шутки и общее ликование были тогда вызваны тем, что Диму насильно отправили домой отдыхать после бессонной ночи в офисе. Да и вообще, никто ни разу не видел, как Дима уходит домой. Все обычно расходились раньше.

Мое внимание привлекло какое-то необычное оживление снаружи. Кажется, наш вагон даже пошатнулся. Раздались звуки, похожие вначале на крики страха, а потом на возгласы удивления и восторга. Борис Андреевич очнулся от задумчивости и вопросительно посмотрел на меня, мол, что ж ты медлишь, надо выяснить, что там происходит. Я с усилием потянул за большую ручку и медленно впустил шум в купе, затем просочился наружу и закрыл капсулу за собой. Люди, стоявшие в коридоре, не обратили на меня внимания, их увлекало что-то далеко за окном, куда они указывали пальцами. Но ничего не было видно. Я вгляделся, но увидел только деревья и полоску черного неба над ними.

Неожиданно полоса леса, подходившего к железной дороге почти вплотную, оборвалась, от этого шум движения поезда стал тише, как бывает, когда выезжаешь из тоннеля на открытое пространство, и глазам открылась ширь поля, уходящая почти за горизонт. В вечернем сумраке можно было разглядеть только серо-бежевый цвет пшеницы и полосу черных, видимо деревянных, домов вдали. Небо было немного светлее домов. Кто-то в вагоне закричал: «Ушел! Явился и ушел!» Стоявший рядом со мной мужчина перекрестился и упал на колени. Его примеру последовали и другие.

– Что здесь происходит? – спросил я у проводника, который оказался рядом со мной.

– Говорят, знамение.

– Какое знамение?

– Говорят, огненный Христос вознесся. И это. Сиял в ночи.

– А вы сами видели?

– Нет, все быстро произошло. Я в этот момент в купе был. И это. Видел только вспышку под дверью. А когда выскочил, лес начался.

Я тогда посмотрел в черное небо и задумался, как именно мне рассказать о происшедшем Борису Андреевичу. Если я скажу, что сам не видел, он решит, что это все коллективное помешательство. А если скажу, что видел своими глазами, то он и меня причислит к сумасшедшим. Или нет? Или начнет сомневаться? Я всерьез задумался, что должно произойти, чтобы такой человек, как Борис Андреевич, в чем-то усомнился. Или чтобы он по-настоящему поверил, что чудо возможно. Ведь, что бы он ни говорил, я точно знал, что он воспринимает все вокруг примерно как даосский монах, то есть не всерьез. И чудо-Разлом, и потенциальная смерть Писателя, и разговор с президентом. Все это были декорации его внутреннего театра, где работало только одно правило. Все, что неинтересно – должно быть уничтожено. Как дети, лишенные игрушек, начинают фантазировать и играть с любым предметом или со своей рукой, делая их интересными для себя, так и Борис Андреевич делал мир вокруг себя интересным. Я это понимал. И понимал, что знамение только тогда окажется для него реальным и он в него поверит, когда оно станет ему интересно.

– Ну, рассказывай, Клавдий. Я уже прочитал в Твиттере, что тут знамение случилось, пока ты выходил за дверь. Жаль, фотографии нет. А ты сам видел что-то?

– Да, Борис Андреевич, видел. Преимущественно черное небо. Огненный Христос, к сожалению, ко мне не снизошел. Но многие в вагоне видели, и теперь, вон, молятся.

– Ты как-то скептически настроен. Завидуешь тем, кто увидел?

– Наверное, завидую, – сказал я.

Мне хотелось говорить, слова распирали меня изнутри, но я сдержался. Еще полчаса Борис Андреевич с удовольствием зачитывал мне выдержки сообщений из социальных сетей, потом новости на эту тему. Все это его почему-то крайне веселило. И я не мог понять, почему.

На станции нас ждал лагерь паломников и машина. До оцепления Разлома оставался еще час езды, но мы решили не торопиться и поехать туда утром, а пока перекусить. Писателя мы не стали спрашивать, но он, похоже, тоже был не против. Самый дорогой ресторан в городе находился на холме и назывался «Хвост Хиттина».

Еще в купе Борис Андреевич облачился в национальный костюм своих месопотамских предков. Среди паломников, странное дело, он не бросался в глаза, а в ресторане из-за восточного интерьера Бориса Андреевича вообще можно было принять за человека в костюме аниматора или менеджера заведения. Сам шеф, судя по всему, чувствовал себя в нем очень комфортно, важно улыбался, довольно щурился или недовольно хмурился и требовал к себе особого отношения.

Несмотря на поздний вечер, в ресторане почти не было свободных столов. Состоятельные горожане составляли, похоже, только половину клиентов. По виду остальных можно было определенно предположить гостей из столицы. Несколько лиц мне показалось знакомыми, а одного я знал заочно. Это был сотрудник протокола, по всей видимости, посетивший районный центр не с праздным любопытством. Знакомый аромат региональной конференции с участием первых лиц поселился в этом захолустье. Были тут и журналисты, и всякие разновидности политической синекуры.

Борис Андреевич, в отличие от меня, по сторонам не смотрел и, судя по всему, испытывал теперь только одно чувство. Точнее, предчувствие. Удобно расположившись за столом, он жадно потер ладони, мысленно говоря «ну-с». В меню он заглядывать даже не стал, а просто властным жестом подозвал официанта и заказал блюда на всех троих. Писатель попытался принять участие, но Борис Андреевич не дал ему такой возможности.

Довольно скоро на нашем столе появились все составляющие региональной гастрономической роскоши, и Борис Андреевич быстро захмелел и еще больше повеселел. Я пытался предостеречь его от необдуманного поведения, но мои предостережения мгновенно таяли в бурлящем котле его набирающего обороты пира духа. Наконец шеф впал в обычное для него состояние алкогольного экстаза и начал бросать косые воровские взгляды на окружающих. Он уже был готов встать и пойти к соседнему столу, но случилось неожиданное.

– Боря, я знаю, что люди твоей профессии не разговаривают с народом, – начал Писатель, – но представь, каким бы ты был чудесным проповедником.

– Хм, – издал неопределенного смысла звук Борис Андреевич.

– Только подумай, каким ты можешь быть чудесным оратором. Да что уж там, сам Гитлер бы позавидовал. Если бы, конечно, услышал твою речь.

– Да, пожалуй, – мурлыкнул шеф, – я, конечно…

– Ну, так почему бы тебе не попробовать? Ты посмотри, где мы. Тут на каждом углу сегодня проповедники и бродячие мессии. Тебя даже не примут за сумасшедшего.

– Попробовать? – удивился шеф. – Прямо сейчас? – Он еще раз, но как-то по-новому осмотрелся. – Да, надо попробовать, конечно, – добавил он нерешительно.

– Давай, Боря. Не дрейфь! Ты ж Цицерон во плоти.

– Ну, я не знаю.

– Посмотри, все располагает к проповеди. Эти жаждущие глаза, пустые и лишенные идеи, глаза людей, прозябающих в неведении, униженных своей ограниченностью. Им нужно твое слово, они должны прозреть и увидеть мир по-новому.

– Борис Андреевич, – попытался я слегка его урезонить, – возможно, это не лучшая идея. Здесь могут быть люди из столицы. Вообще, без подготовки и в таком… – Я осекся.

Мои слова, к несчастью, возымели прямо противоположное действие. Я почти физически почувствовал, как внутри шефа поднялось желание бичевать иллюзии.

В центре заведения было место для тамады. Там по пятницам, как нам объяснили, исполняли танец живота. Борис Андреевич сначала направился туда, но потом заметил винтовую лестницу, предпочел расположиться на ней и уселся там, будто пастырь на большом камне в окружении агнцев. Он не снизошел до объяснений, что к чему, не подготовил собравшихся и сразу начал с главного.

– Короли древности, – выдал он с претензией на внимание и особым упором на свое превосходство в голосе.

Я решил, что это конец. Мне стало как-то совсем неуютно.

– Короли древности ходят среди нас в телах обычных людей. Кровь императоров, своими руками создавших этот мир, бурлит в потомках. Сегодня, – сказал он и важно поднял палец, – все мы как бы равны друг другу, но так ли это на самом деле? Ответьте! Так ли это? Равны ли мы?! Титаны и рабы, боги и твари?