КГБ и власть. Пятое управление: политическая контрразведка

— Никто точно не знает. Ходят разные слухи… Вроде вскрылись серьезные нарушения закона в «Ленинградском деле», в деле врачей и руководителей Еврейского антифашистского комитета…

Не дослушав его, я зашел к своему начальнику — узнать, насколько достоверны слухи.

— Слухи… слухи… — вздохнул тот. — Вечно мы питаемся слухами. Вечером нам зачитают решение ЦК партии, тогда все и узнаем.

Я почти не сомневался, в этом решении, скорее всего, прозвучит осуждение репрессий. Что же оказалось на самом деле? В директивном документе ЦК говорилось, будто чекисты работают плохо, не замечают террористических гнезд, что они утратили бдительность, работают «в белых перчатках» и тому подобное.

Оказывается, Абакумов, который был не только усердным исполнителем указаний ЦК, но и инициатором ужесточения репрессий, работал «в белых перчатках»…

Узнали мы и то, как родилось это решение ЦК. Старший следователь по особо важным делам Рюмин доложил Сталину, что один из арестованных врачей, Этингер, дал показания, будто группа крупнейших наших медиков сознательно физически уничтожает руководителей партии и правительства, а Абакумов якобы запретил расследовать это дело.

Мы сидели молча, совершенно подавленные. Рюмина хорошо знавшие его сотрудники характеризовали как весьма посредственного работника, явного карьериста, способного на любую подлость. Как верить такому человеку! И уж совсем непостижимо выглядело назначение Рюмина заместителем министра.

Можно без преувеличения сказать, что с этого дня против честных и добросовестных чекистов начался открытый террор. Мы шли на работу, не зная, что нас ждет. Чуть ли не каждый день становилось известно: арестован либо один из начальников управления, либо его заместитель, либо какой-нибудь начальник отдела. Руководителей разных рангов одного за другим отправляли за тюремную решетку.

В свое время Н.И. Ежов на одном из совещаний актива ГУГБ НКВД прямо заявил, что производились аресты троцкистов и зиновьевцев, несмотря на то что следствие не располагало достаточно убедительными фактами, свидетельствующими об их преступной деятельности: следствие вынуждено было основываться на показаниях самих подследственных. Именно так сфабриковали процесс в тридцатые годы, таким же методом воспользовался и Рюмин двадцать лет спустя.

Нетрудно представить себе состояние сотрудников госбезопасности. Многие находились под дамокловым мечом, оказавшимся в руках карьеристов и беспринципных деляг из команды Рюмина. В те дни, уходя с работы, сотрудники шутили: «Если не вернусь — считайте меня коммунистом». Это черный юмор, но он очень точно характеризовал обстановку. Положение осложнялось и тем, что пресса вовсю раздувала эту кампанию, что, в свою очередь, провоцировало наушничество, доносы и клевету.

Страшно было подумать, куда мы идем…

Новым министром назначили С.Д. Игнатьева, который до этого работал заведующим отделом партийных органов ЦК партии. Человек достойный, но в начале своей деятельности не избежал ошибок. С первого же дня Игнатьев выразил явное недоверие сотрудникам госбезопасности, не исключая и тех, кто работал добросовестно. Игнатьев не скрывал своего отношения к сотрудникам, говорил об этом открыто, и подобные высказывания, конечно, не способствовали укреплению его авторитета в коллективе. И тем не менее я до сих пор сохранил уважение к этому человеку. Он, насколько это было в его силах, противостоял политике репрессий.

Разумеется, Игнатьев сознавал, что решение ЦК о борьбе с терроризмом нельзя не выполнять. Следуя указаниям свыше, вынужден был нести свой крест. Нового министра очень угнетало то, что он оказался в силу обстоятельств на острие репрессий. Он мучительно переживал все, что происходило в стране, но выхода не находил. Трагедия Игнатьева, да и других сотрудников госбезопасности заключалась в том, что от нас требовали немедленного разоблачения мифических террористов, а заместителем министра, который курировал работу, связанную с поисками террористов, был Рюмин. Пользуясь покровительством и поддержкой Сталина, следственная часть по особо важным делам творила под руководством Рюмина беззаконие, и ни сам Игнатьев, ни рядовые сотрудники не могли этому помешать.

Впрочем, и в самом аппарате у новоиспеченного заместителя министра появилась мощная «подпорка». После ареста Абакумова заместителем министра по кадрам назначили А.А. Епишева. Хорошо помню партийную конференцию, на которой избирался партком. Уже утвердили список кандидатов в члены парткома, уже пора было начать голосование, как вдруг со своего места в президиуме поднялся Епишев и заявил, что делегаты допустили серьезную ошибку, не выдвинув в партком такого заслуженного человека, как заместитель министра Рюмин. Конечно, «ошибку» тут же исправили, Рюмина выдвинули и избрали в партком. Такая сложилась у нас обстановка: беззастенчивый и наглый карьерист держал в напряжении все министерство.

Игнатьев задумал коренную перестройку структуры органов госбезопасности, которая исключила бы возможность нарушения законов. Однако после смерти Сталина он был избран секретарем ЦК партии, к нам снова пришел Берия, и все идеи реорганизации полетели в корзину.

Чтобы лучше обрисовать обстановку в тот тяжелый период, приведу пример из собственной практики.

В МГБ поступило сообщение агента госбезопасности о том, что группа лиц замышляет покушение на Сталина. В записке агент доложил мотивы заговора и раскрыл план действий преступной группировки. Проверить заявление поручили мне. Я обратил внимание докладывавшего мне сотрудника на то, что листки бумаги, на которых написано заявление, выглядели потертыми. Разговор с автором заявления я и начал с замечания о недопустимости медлить, когда речь идет о таких серьезных вещах, как террор.

Агент неуклюже оправдывался. Заявление его было уже оформлено протоколом, я предложил ему заново изложить всю историю, в новом документе обнаружил противоречия со старым. Стало очевидным, путаница не случайна. Мои уточнения насторожили агента. Он стал просить вернуть ему документ, но при этом обронил фразу: «Сожалею, что вас не интересуют материалы о терроре». Дело приобретало крутой оборот. Мое убеждение в том, что агент врет, окончательно окрепло. Но как избежать его дальнейших провокаций? Он явно угрожал, зная создавшуюся в обществе атмосферу. Попасть в число не желавших бороться с террором никак не хотелось. Решил идти до конца. Затянувшаяся беседа была мучительна и для меня, и для моего собеседника. Вдруг он попросил красный и синий карандаши и захотел еще раз взглянуть на свое старое заявление. Долго что-то в нем подчеркивал. Когда же возвратил мне листок, я прочел: «Все, подчеркнутое синим, — неправда, а красным, — правда». Правдой оказались всего четыре строчки, где он сообщал о встрече с тремя приятелями и как они провели вечер в кафе «Балашиха». Оказалось, заговор против Сталина — сплошной вымысел.

— Теперь вы, вероятно, напишете заявление о том, будто я вынудил вас отказаться от прежних слов! — сказал я, а сам подумал: «А заявление это попадет к Рюмину!»

— Нет, клянусь вам, я этого не сделаю! — взмолился он.

— В таком случае вас могут обвинить в том, что вы дали ложные показания, — честно предупредил я его.

На этом наш разговор закончился, и я отправился к начальству, чтобы посоветоваться, что делать: привлечь человека за дачу ложных показаний или отпустить. Ни один из моих начальников не желал взять на себя ответственность, и под разными предлогами все постарались уклониться от решения вопроса. Только начальник управления А.П. Вызов, старый коммунист и опытный чекист, много повидавший на своем веку, сказал мне прямо:

— С этим заявлением ты попал в сложную ситуацию. Возбуждать дело о ложных показаниях нельзя, этот человек снова начнет нас обвинять в попустительстве террору. Если же ты его отпустишь, он может написать и во второй раз точно такое же заявление, и тогда тебе придется туго. Выбора нет, бери на себя все дело и жди, чем оно закончится.

Я сам прекрасно понимал, в какую историю попал. Решил отпустить агента, надеясь, что во второй раз он не решится на такую же ложь, хотя твердой уверенности не было.

Нетрудно представить, сколько я пережил, каждый день ожидая самого худшего. Очень тяжело было носить все это в себе, ведь такими вещами не поделишься ни на работе, ни дома. К счастью, больше никаких заявлений от агента не поступало, а первые два канули в Лету…

И однако на душе легче не стало. Трудно было осмыслить, как сотрудник госбезопасности, пусть даже нештатный, мог пойти на такую провокацию! Безусловно, он учел общую обстановку и решил ею воспользоваться, наверняка знал он и о решении Политбюро, определившем основное направление: беспощадно бороться с терроризмом. А если террористов не нашлось, можно без всякого риска выдумать их — беспроигрышная лотерея.

Когда я допрашивал агента, казалось бы, являлся хозяином положения, мог даже поставить вопрос о его аресте, и все же в своих руках держал меня он. Не преступник боялся меня, а я опасался очередной его подлости.

Рюмин наверняка поддержал бы такого человека, принял его версию, ибо чем больше врагов разоблачено, тем выше показатели собственной работы. Тем более в данном случае источник информации не вызывает подозрений — давний агент органов безопасности, и вопрос стоит очень остро: враги замахнулись на самого Сталина!

Что толкнуло информатора на обман? Совершенно очевидно, он действовал не ради карьеры. Задумываясь над природой такого явления, как провокаторство, прихожу к выводу, подобного рода «добровольцев» порождала атмосфера, царившая в обществе.

Не стал бы упоминать об этом эпизоде, будь он единственным в моей практике. По такой схеме часто привлекали к ответственности невинных людей. В подобных обстоятельствах самый честный следователь иногда был бессилен, не говоря о тех, кто холуйски старался угодить начальству, строил карьеру или действовал из чувства мести.

Этот случай показал мне, как низко может пасть человек, и подумалось, что не лишены основания утверждения, будто такие провокации — не редкость в практике КГБ, а явление и в самом деле опасное. На всю жизнь твердо усвоил правило: чекист не должен принимать на веру никаких обвинений и никаких оправданий.

Вспоминается еще один случай. Из алтайского управления МГБ сообщили, что местный агент подготовил важное сообщение для Москвы. Мне было поручено встретиться с ним.

Алтайский Шерлок Холмс произвел странное впечатление: небрежно одетый, грязный человек с рыженькой бороденкой и бегающими глазками скорее вызывал неприязнь, нежели располагал к себе. Он сообщил, что один знакомый поведал ему о готовящемся преступлении. Стали проверять. Незаметно подложили агенту записывающий аппарат, перед тем как он отправился на встречу с «террористом». На следующий день рыжебородый принес сообщение страшнее прежнего, а звукозапись показала: ничего подобного и в помине не было — просто шла какая-то пьяная болтовня. Провокатор уклонился от объяснений. Дали ему магнитофон, чтобы он в открытую записал следующую беседу. Результат оказался тот же.

Вот и пойми природу провокатора: ни чести, ни славы, ни корысти. Растоптать честного человека способен ни за понюшку табаку.

Надо сказать, что провокациями как методом оперативной работы не брезгуют спецслужбы многих государств. Что касается КГБ СССР, то использование провокационных методов рассматривалось как явление, недостойное звания чекиста.

Тем печальнее было столкнуться с этим в 80-е годы, когда считалось, все идут в ногу со временем.

Однажды возникло такое дело. Некий агент иностранной разведки завязал знакомство с одним из солдат, проходивших срочную службу в Закавказском военном округе, и начал его «обрабатывать».

Действовал неторопливо и очень осторожно, в конце концов склонил солдата к сотрудничеству, и тот согласился добыть секретные данные, которые интересовали иностранца. Раздобыл их без особого труда, но был пойман с поличным. Отпираться стало бесполезно, и солдат во всем признался.

Особый отдел Закавказского военного округа возбудил уголовное дело. Следствие подтвердило факт преступления. Суд вынес приговор.

В то время я уже входил в руководство КГБ. Не стану рассказывать, почему мы заинтересовались этим делом и начали расследование, замечу лишь, что все оказалось очень непросто. Оно привело нас к такому результату, который ошеломил всех.

Итак, был установлен факт шпионажа, преступник, пойманный с поличным, признал вину. Каково же было изумление следователей, когда они обнаружили, что в роли «агента иностранной разведки» выступал сотрудник местного отдела органов государственной безопасности. Он решил спровоцировать солдата на преступление, пообещал ему вознаграждение и подбросил «секретные» данные. Затем подстроил все так, чтобы «шпиона» разоблачили.

Зачем это ему понадобилось, во имя чего придумал такую иезуитскую комбинацию и толкнул на преступление несчастного простака? Удивительно, как военный трибунал принял за истину столь чудовищную фальсификацию.

После данного эпизода решили проверить дела всех военнослужащих, осужденных за шпионаж, и установили еще три подобных случая: еще три невинные жертвы томились в лагерях. Три искалеченные судьбы.

Как тут не вспомнить чеховского полицейского, который молил бога послать ему кошмарное преступление, чтобы он мог раскрыть его и сделать карьеру! Я, конечно, убежден: такие провокации были возможны только в обстановке полной бесконтрольности. Руководители, которых интересовали только формальные показатели в работе, не вникали в то, какими способами они достигались. Их не беспокоили людские судьбы.

Двадцатый съезд

ОБЩЕИЗВЕСТНА ИСТОРИЧЕСКАЯ роль XX съезда КПСС. Разоблачение Н.С. Хрущевым культа личности Сталина открыло путь к широким преобразованиям, к демократическим реформам в стране. Была ли подготовлена для этого почва? Скорее нет, что и вызвало колебания в проведении политики реформ, а к тому же, вероятно, явилось первопричиной волюнтаризма. Но можно ли было предусмотреть все заранее?

Можно вообразить, какую внутреннюю борьбу выдержал Хрущев, прежде чем решился на этот шаг, чего ему стоило выйти на трибуну XX съезда! Помню, я в числе немногих сотрудников госбезопасности оказался в Колонном зале, когда там устанавливали гроб с телом Сталина. Не скажу сейчас, были ли там все члены комиссии по организации похорон, но я очень хорошо запомнил плачущего Хрущева, плакали все, но он просто безутешно рыдал.

Я могу поверить в искренность этих слез, так же как верю и в его желание открыть народу всю правду о злодеяниях Сталина, снять с партии тяжелый груз прошлого и начать новую жизнь.

Не все тогда шло гладко. Идеи XX съезда с трудом пробивали дорогу. В одних кругах они находили широкую поддержку, в других встречали сопротивление, чаще всего скрытое, подспудное. Немало было руководителей во всех областях хозяйственной и политической жизни, не исключая ЦК партии и КГБ, которые не могли принять и не принимали критику Сталина. Это объяснимо. Сталин являлся символом величия государства для подавляющего большинства населения нашей страны и далеко за ее пределами.

Понимая шаг Хрущева и одобряя его, думаю, что последующие действия необходимо было тщательно продумать, чтобы не вносить сумятицу в умы людей и не раскалывать общественное мнение.

Прежде всего из доклада не следовало делать тайну для советских людей. Он ведь так и не был обнародован в Советском Союзе, хотя неоднократно публиковался на Западе. Причины порождения культа, по сути, не подвергались серьезному анализу, развенчивание его ограничивалось констатацией самого явления, что, безусловно, не способствовало извлечению уроков и выработке мер, которые препятствовали бы созданию новых культов. Еще до XX съезда началась реорганизация органов. В марте 1954 года был создан Комитет госбезопасности при СМ СССР. Его председателем назначили И.А. Серова, до того работавшего заместителем министра внутренних дел. Держался Серов очень уверенно, раскованно, по-хозяйски. И это не случайно: когда Хрущев был первым секретарем ЦК партии Украины, Серов возглавлял Наркомат внутренних дел, там и началась их дружба.

Кстати, ни Хрущев, ни Серов в те годы не только не препятствовали репрессиям на Украине, а способствовали их усилению. С прибытием Хрущева в Киев сместили с должности наркома внутренних дел, старого чекиста, делегата XVII съезда ВКП(б) Балицкого, сдерживавшего репрессии. Возглавив НКВД, Серов взялся круто «поправлять» медлительность Балицкого. Репрессии на Украине приобрели массовый характер.

Вскоре после создания КГБ СССР летом 1954 года Н.С. Хрущев пришел на совещание руководящего состава органов и войск КГБ и выступил с программной речью.

Совещание проходило в зале Центрального клуба имени Дзержинского — в здании, являющемся уникальным памятником советской архитектуры тридцатых годов. Оно было построено по проекту архитектора Фомина и по сей день сохранило облик величественный и вполне современный — автору проекта удалось искусно сочетать элементы конструктивизма со стилем древнерусской архитектуры.

Выступление Хрущева продолжалось около двух часов, он излагал, как ему видится работа органов госбезопасности. Говорил очень эмоционально, образно. Главной задачей, подчеркивал он, является укрепление социалистической законности и искоренение порочных методов руководства. Хрущев свободно оперировал фактами, называл имена руководителей, многие из которых находились в зале, одних хвалил, других безжалостно критиковал — по всему было видно, что он хорошо знает обстановку не только на Украине, но и вообще в стране. Никита Сергеевич подробно рассказывал о том, как готовился его доклад на XX съезде КПСС, об атмосфере в Политбюро, члены которого — Молотов, Каганович, Маленков и другие — всячески препятствовали критике культа личности Сталина и разоблачению преступлений сталинского режима.

Собравшиеся одобрительно реагировали на выступление, всем хотелось навсегда покончить с прошлым, с тяжким наследием Берии и его сподвижников, поскорее очистить систему госбезопасности от скверны.

Начался пересмотр расстановки кадров: система госбезопасности освобождалась от людей, участвовавших в беззаконии, занимавшихся фальсификациями и применявших противоправные методы в процессе следствий. Непростая это была задача разобраться в людях. Не все творили беззакония, и нельзя было допустить удара по честным работникам, по тем, кто помимо собственной воли оказался втянутым в круговорот репрессий, в отличие от карьеристов, глумившихся над людьми и фальсифицировавших дела.

После войны политическим репрессиям старались придать видимость законных акций, решения об арестах принимались широким кругом людей. Отныне коммуниста никто не мог подвергнуть аресту без ведома и согласия секретаря обкома или горкома партии, сотрудника министерства — без ведома министра. Арест человека с высшим образованием требовалось согласовать с председателем Комитета по делам высшей школы, правда, это чаще всего носило формальный характер, но министр угольной промышленности Оника, например, санкций на арест своих сотрудников, как правило, не давал.

Трудность искоренения страшных последствий прошлого обусловливалась тем, что и сами чекисты (это касалось и рядовых, и руководящих работников) вышли из прошлого. Одни были хорошо знакомы с этим прошлым по собственному опыту, другие, пораженные открывшимися фактами, тяжко переживали крушение идеалов, в которые прежде верили. Меня, например, потрясло разбирательство одного партийного дела: я впервые столкнулся с генералом госбезопасности, занимавшимся фальсификацией документов.

В 1954 году меня избрали секретарем парткома одного из управлений КГБ. Вскоре пришлось рассматривать персональное дело генерал-лейтенанта Жукова. В период недолгого пребывания Берии на посту министра внутренних дел он был вызван в Москву из Сибири и назначен помощником начальника управления.

В тридцатые годы, как начальник дорожно-транспортного отдела НКВД на Западной железной дороге, Жуков входил в состав «тройки» (в данном случае в нее входили начальник политотдела, прокурор и начальник ДТО НКВД дороги!), выносившей приговоры, и при этом в процессе подготовки дел не останавливался перед фальсификаций материалов. Одно из таких дел предстояло рассмотреть в парткоме. Суть его состояла в том, что в 1937 или 1938 году на угольном складе станции Орша была «раскрыта шпионская группа, работавшая на Польшу». По делу арестовали около ста человек (сто «шпионов» на одном складе угля!), многим из которых были изменены фамилии с добавлением шипящих, что делало их похожими на польские — такая деталь придала еще большую достоверность доказательствам шпионажа в пользу Польши.

Казалось бы, всем все ясно, и вдруг на заседании парткома выступает начальник управления и сообщает, что председатель КГБ СССР Серов просил при рассмотрении дела иметь в виду принятое решение о назначении Жукова заместителем председателя КГБ в одну из союзных республик. В связи с этим начальник управления внес предложение: Жукова из партии не исключать, а ограничиться строгим выговором.

Выступление начальства ошеломило членов парткома. Все молчали. Я испытывал сложное чувство, ибо понимал тяжесть ситуации. Начались выступления. Одни твердо настаивали на исключении Жукова из партии, в их числе и А.В. Прокопенко, ставший затем председателем КГБ Молдавской ССР, а позднее возвратившийся на руководящую работу в центре. В годы войны Прокопенко партизанил на Украине, не раз переходил линию фронта, и до конца своих дней этот отважный человек оставался на принципиальных позициях. Твердо стоял на таких же позициях и И.В. Синюшин, и еще один член нашего парткома, фамилию его я, к сожалению, не могу припомнить.

Однако трое членов парткома поддержали руководителя управления, в последнюю минуту к ним присоединился четвертый, причем хороший мой товарищ. Итак, вместе с начальником управления их оказалось пять против трех, я выступал последним. Понимая, что мой голос уже ничего не решит, все же настаивал на исключении Жукова. Однако пятью голосами против четырех ему объявили строгий выговор.

Можно ли было мириться с подобным решением? Нет, конечно. Дело передали в ЦК КПСС. Жуков был исключен из партии и лишен генеральского звания.

Это заседание стало важной вехой в моей жизни. Я окончательно убедился — только принципиальные позиции, а отнюдь не конъюнктурные соображения должны лежать в основе любого решения.

Совсем иной характер имел другой случай, всплывший из того же трагического тридцать седьмого.

Наверное, году в 1989-м обратился ко мне неблизкий, но хорошо знакомый деятель музыкальной культуры. Человек, глубокоуважаемый мною, пользовавшийся большой известностью в Советском Союзе. Его песни пела, как принято говорить, вся страна. Да, пела, была способна петь. Как ни трудно жилось, а пелось.

Суть просьбы состояла в том, что он хотел посмотреть следственное дело дяди, погибшего в те страшные годы, я пообещал по возможности удовлетворить его желание. В то время еще не стало правилом давать даже родственникам знакомиться со следственными делами. Это потом открылись читальные залы, и люди могли узнать и правду, и ложь о своих близких.

Тогда же я взял дело из архива, прочитал. Дядя был незаурядным человеком. В тридцать шесть лет стал заместителем наркома одного из ведущих наркоматов, а за несколько недель до ареста удостоен ордена Трудового Красного Знамени, что в те годы являлось делом далеко не ординарным.

И вдруг я вижу письмо на имя И.В. Сталина. Заместитель наркома (дядя) пишет Сталину о существовании в наркомате вредительской организации, называет людей, своих коллег, как участников организации, их коварные действия и планы. Не менее десяти страниц машинописного текста.

Реакция на письмо естественна. Оно направляется в НКВД, и там начинается стремительно развивающееся следствие. Названные арестовываются. Разве письмо замнаркома — не доказательство? Допросы подтверждают наличие организации (а допрошено человек двадцать). Безвинные, они «признают» все, старательно вспоминают сообщников и, конечно, дядю, заместителя наркома. Охочие до громких дел следователи не «забыли» и об авторе письма Сталину, о том, кто решился на такой донос. Такова была атмосфера тридцатых годов. Дядю арестовывают. Он участник той же организации и вместе с другими по решению Военной коллегии приговаривается к расстрелу.

Прочел и задумался. Надо ли знать моему знакомому такую правду? Не лучше ли оставить в памяти образ дяди, который у него сохранился?

Шли месяцы. Я медлил с ответом, оттягивал встречу, но племянник был настойчив и даже стал высказывать подозрение, якобы хочу скрыть что-то недоброе.

В один из дней встретились у меня в кабинете на Лубянке, уже в новом здании КГБ. Сели друг против друга, держимся достаточно настороженно. Он в естественном напряжении (видит дело своего дяди), а я в не меньшем, понимая, какой удар в нем таится. Осторожно начал говорить о том, что, может быть, изложу суть дела, верну сохранившиеся документы и фотографии, познакомлю с материалами суда. Это его устраивало, но не удовлетворяло.

Ничего не оставалось, как показать все. Молча прочел он дело, долго сидел, затем встал и нетвердой походкой вышел из кабинета. Мои помощники, провожавшие его, рассказали, что из кабинета вышел до неузнаваемости изменившийся человек.

Прошло недели две. Звонок. Хорошо воспитанный человек, мой знакомый, перенесший тяжелую травму от общения с прошлым, просит извинить его за то, что ушел, не попрощавшись, не поблагодарив за отклик на просьбу. Помолчав, добавил: «Вы были правы. Мне не следовало этого читать». Кроме слов утешения, сочувствия, призыва стойко пережить потрясение, я ничего не мог ему сказать.

Позже мы не однажды встречались, но больше не затрагивали эту тему, хотя каждый по-своему переживал случившееся.

С прошлым надо обращаться аккуратно, так же, как, творя дела сегодняшние, понимать, что они не могут не иметь прошлого.

Много воды утекло с тех пор. Не все принятые мной или с моим участием решения были безупречны. Во многих случаях я совсем не так поступил бы сегодня. Но это будут уже оценки с позиции нынешнего времени, хотя и в прежние годы я никогда не изменял ни требованиям совести, ни законам государства.

Итак, после XX съезда КПСС обстановка в КГБ была сложной, однако в его организме был немалый запас здоровых сил. Благодаря ему перестраивалась вся деятельность системы по обеспечению государственной безопасности страны, восстанавливалась законность.

Но реализовать все это было нелегко. Серов продолжал стоять на привычных для него позициях — карательный орган должен только карать. Профилактическая работа, предупреждение преступлений провозглашались лишь в парадных речах.

Хрущев в то время не раз публично заявлял, якобы в стране больше нет политических заключенных, от истины это было далеко.

Не могу сказать, чтобы к Серову относились с большим уважением. Отсутствие гибкости, штампованное мышление вызывали настороженность. Его речи на активах разительно отличались от выступлений предшественников.

Никого не удивило, например, его поведение во время волнений в Тбилиси, начавшихся после XX съезда КПСС — в марте 1956 года.

Я выезжал туда в составе группы сотрудников, возглавляемой заместителем председателя КГБ С.С. Бельченко. Серов, остававшийся в Москве, требовал, чтобы мы немедленно выявили организаторов контрреволюционного заговора. А таковых не оказалось, ибо не было никакого заговора.

Население Грузии чрезвычайно болезненно реагировало на доклад Хрущева на XX съезде. Отношение к Сталину в республике сложилось особое: для большинства грузин он являлся национальным героем, и дата смерти ежегодно отмечалась возложением венков к монументам, массовыми шествиями и митингами, во время которых исполнялись его любимые песни, произносились пламенные речи.

Так продолжалось до 1956 года. Неизвестный для населения доклад Хрущева, искаженные слухи о его содержании вызвали самые разные интерпретации и всевозможные кривотолки. Многие передавали суть доклада, используя факты из обвинительного заключения по делу Берии, которое незадолго до событий читалось повсеместно в различных коллективах. Все это подлило масла в огонь. Но никто в ЦК партии и не додумался дать людям достоверную информацию, не счел нужным послать в республику опытных пропагандистов, которые могли бы донести до населения Грузии содержание столь важного документа. Даже нас, посланников Москвы, по существу, не ознакомили с решениями XX съезда.

К тому же нашелся догадливый чиновник или провокатор и дал указание, запрещающее цветочным магазинам продавать венки с соответствующими лентами для возложения к памятникам Сталину. Волнения усилились, особенно в студенческой среде. Заказывали в цветочных магазинах ленты на вымышленные имена, которые затем смывали, заменяя именем Сталина. Студенты первыми вышли на улицы с лозунгами в защиту Сталина. К утру у его памятника собрались десятки тысяч человек.

Набережная Куры, где стоял огромный монумент кумира, не могла вместить пришедших почтить его память и выразить протест решениям XX съезда.

Несколько дней в Тбилиси, Гори, Сухуми, Батуми, Кутаиси и других городах шли непрерывные митинги. Местные власти находились в полной растерянности: с одной стороны, им надлежало выполнять решение съезда, с другой — как-то утихомирить народ, не понимающий толком, что происходит. Вместо разъяснительной работы местные власти не нашли ничего лучшего, как кривя душой солидаризироваться с митингующими и попытаться таким образом навести порядок. А люди требовали одного — достоверной информации о том, что случилось на XX съезде, на каком основании низвергают Сталина.

Вспоминаю слова редактора местной газеты Маквалы Окропиридзе, принявшей участие в организации митинга в Гори:

— Вы требуете, чтобы я отказалась от Сталина, но поймите, я родилась в Гори, выросла напротив дома, где жил Сталин, окончила школу имени Сталина, затем университет его же имени, была сталинской стипендиаткой, диплом писала о Сталине. Наконец, сейчас я редактор газеты «Сталинское племя». Я не могу понять, что происходит!

Многие обращались за информацией к китайской делегации во главе с Чжу Дэ, находившейся в то время в Тбилиси после участия в работе XX съезда. Члены китайской делегации побывали на митингах и собрали массу письменных обращений в защиту Сталина.

9 марта несколько десятков тысяч митингующих от набережной реки Куры у монумента Сталину хлынули по Александровскому спуску к Дому связи на проспекте Руставели. Призвал их к захвату дома некий Кипиани, выступивший перед толпой с провокационной речью. Кто-то из толпы сделал несколько выстрелов, что еще больше накалило собравшихся.

Дом связи охраняла небольшая группа солдат, их без труда смяли и оттеснили вглубь здания. Солдаты подверглись избиению. Одному из них приставили к горлу вилку. Кто-то из солдат, защищаясь, открыл стрельбу вверх, в потолок, и пули рикошетом отскочили от бетона. В создавшейся неразберихе кто-то из солдат стрелял и в толпу. В те дни в Тбилиси погибли люди — двадцать один человек.

Поведение тех, кто оказался в операционном зале Дома связи, свидетельствовало, что массовые выступления возникли стихийно, не было никакой организации заговора, как хотелось изобразить дело кое-кому в Москве.

Ворвавшиеся в Дом связи метались по залу, не зная, что им делать. Одни искали радиостудию, чтобы объявить миру о происходящем в Тбилиси. Другие сочиняли телеграмму в Москву с требованием не трогать Сталина. Нашлись и такие, кто поздравлял Молотова с днем рождения. События у Дома связи привели к тому, что в город ввели войска и объявили осадное положение, которое, правда, продолжалось всего одну ночь.

На улицах Тбилиси в те дни задержали несколько сот человек. А что же КГБ? Спокойно наблюдал за событиями? Вовсе нет. КГБ Грузии с помощью работников центрального аппарата довольно быстро разобрался в обстановке, задержал нескольких истинных зачинщиков беспорядков, освободив остальных задержанных. Его документ с выводами о причинах, приведших к тяжелым последствиям, был серьезно аргументирован и не оставлял сомнений о виновниках трагедии. Хода, к сожалению, он не получил.

Должен сказать, что это, пожалуй, единственный случай, когда решения принимались оперативно, без каких-либо согласований с центром: главной задачей было освободить тех, кто невольно стал жертвой ложной пропаганды, а это оказалось совсем непросто. Многим деятелям в центре очень хотелось услышать от нас, будто в Тбилиси существовал штаб, руководивший выступлениями против решений XX съезда. Кто-то угрожал отобрать у нас партбилеты за то, что мы освободили участников волнений — якобы всех, без разбора. Но чекисты Грузии и Москвы, находившиеся в Тбилиси, устояли и на массовые репрессии не пошли.