Трущобы Севен-Дайлз

– Это мне неизвестно, – ответил Наррэуэй. – Хотя из этого следует один вопрос. – Тревога на его лице сделалась еще заметнее. Он то сгибал, то разгибал пальцы, как будто проверяя, что те не утратили чувствительности. – Вопрос касался объективности расследования.

Наррэуэй глубоко вздохнул, как будто не решался произнести то, что должен был сказать, даже Питту.

– Посол в курсе, что, когда полиция прибыла в Иден-Лодж и обнаружила там мисс Захари и мертвое тело, там также был и Сэвил Райерсон. Посол желал знать, почему тот также не был арестован вместе с ней.

Что ж, вполне резонный вопрос, однако не тот, который не давал покоя Питту.

– Как они это узнали? – спросил он. – Ей ведь наверняка не позволили связаться с посольством и рассказать об этом? В любом случае она не сказала об этом полиции, когда те допрашивали ее. Тогда откуда это известно послу?

Губы Наррэуэя скривились в горькой усмешке. А вот взгляд был тверд как камень.

– Хороший вопрос, Питт. Я бы даже сказал, принципиальный, и у меня на него нет ответа. Могу сказать лишь, что полиция здесь ни при чем, равно как и адвокат мисс Захари, хотя бы потому, что такого у нее еще нет. Инспектор Талбот уверяет меня, что она отказалась отвечать на любые дальнейшие вопросы и ни разу не упомянула имени Райерсона.

– А как насчет констебля, который первым прибыл на место убийства? Коттер, если я правильно помню?

– Поверьте, Талбот уже как минимум дважды допросил его с пристрастием. Коттер клянется, что ни с кем не разговаривал. Только с вами, – сказал Наррэуэй. Впрочем, Питт не услышал в его голосе обвинения. И даже сомнения.

– То есть остается лишь некий анонимный доносчик, который слышал выстрелы и вызвал полицию, – сделал вывод Питт. – Разумеется, этот некто – он или она – задержался, чтобы посмотреть, что, собственно, случилось, увидел Райерсона и узнал его.

– И он явно видел его не впервые, – уточнил Наррэуэй. – Наверняка ему доводилось его видеть и раньше. – Он нахмурился. Его пальцы по-прежнему застыли на столе. – Но это влечет за собой новые вопросы, начиная с того, зачем ставить в известность египетское посольство, а не газетчиков, которые наверняка заплатили бы ему за такую лакомую информацию.

Питт промолчал. Наррэуэй в упор посмотрел на него.

– Или же самому Райерсону? – продолжил он. – Шантаж обычно приносит неплохие дивиденды, причем длительное время.

– Но заплатил бы Райерсон? – парировал Питт.

По лицу Наррэуэя промелькнуло странное выражение: смесь неуверенности, печали и еще чего-то такого, что явно доставляло ему боль. Впрочем, он поспешил убрать с лица это выражение и сосредоточиться на деталях ответа.

– Лично я в этом сомневаюсь, и вот по какой причине: если мисс Захари предпочла отрицать его присутствие там, приди он в суд, он тотчас бы выставил себя лжецом, потому что полиции известно, что он там был. Его невозможно не узнать.

– Вот как? Боюсь, что я ни разу его не видел. – Питт попытался представить Райерсона, но так и не смог.

– Он крупный мужчина, – спокойно, хотя и с легкой хрипотцой в голосе произнес Наррэуэй. – Выше шести футов ростом, широкоплечий, мускулистый. Густая седая шевелюра, правильные черты лица. В молодости это был хороший спортсмен. – На первый взгляд Наррэуэй хвалил Райерсона, однако говорил как будто через силу, скорее справедливости ради, а не по собственному желанию. Как будто некая внутренняя причина вынуждала его быть объективным.

– Вы с ним знакомы, сэр? – не удержался от вопроса Питт и тотчас пожалел, хотя вопрос этот был необходим. Было в лице Наррэуэя нечто такое, что подсказало ему, что он вторгся на запретную территорию.

– Я знаю всех и каждого, – ответил Наррэуэй. – Это моя работа. И ваша тоже. Мне передали просьбу мистера Гладстона по возможности не упоминать имя мистера Райерсона в связи с этим случаем. Мистер Гладстон не уточнил, как это следует сделать, и, смею предположить, он предпочитает этого не знать.

Питт едва сдерживал гнев. Боже, как же несправедливо! В равной мере ему было неприятно думать о том, что он должен это делать.

– Отлично! – парировал он. – В таком случае мы должны сказать ему, что это невозможно. Он наверняка не располагает необходимой информацией, чтобы спорить с нами.

Наррэуэй даже не улыбнулся. В его глазах отсутствовала даже обычная для него сухая ирония. Похоже, Питт затронул больное место, которое еще не успело затянуться.

– Перед мистером Гладстоном отвечаю я, а не вы, Питт, – произнес он. – И я не готов сказать ему, что мы потерпели неудачу, если только не сумею доказать, что это было невозможно еще до того, как мы приступили к делу. А вы идите и поговорите с Райерсоном. Если нам поручено спасти его, мы не можем работать вслепую. Нам нужна правда, причем вся и немедленно, а не мелкими крохами, как ее обычно раскрывает полиция. Или – да храни нас господь – египетский посланник.

Питт был сбит с толку.

– Но вы только что сказали, что знаете его. Не лучше ли вам поговорить с ним самому? Вы старше меня по чину. Это наверняка произведет на него впечатление.

Наррэуэй поднял глаза и сердито посмотрел на Питта. Его тонкие пальцы побелели от напряжения.

– То, что я старше вас по чину, ему совершенно безразлично. В отличие от вас, кому положено подчиняться мне беспрекословно. Я не выдвигаю идей, Питт, я говорю, что вам делать. И я не обязан объяснять вам, зачем это нужно. Я отчитываюсь перед мистером Гладстоном, как за свой успех, так и за свой провал. Вы отчитываетесь передо мной. – Его голос сорвался на хрип. – Идите и поговорите с Райерсоном. Я хочу знать все о его отношениях с мисс Захари в целом и в ту ночь в частности. Вернетесь сюда, когда у вас будет что рассказать мне, желательно завтра.

– Да, сэр. Но вы, случайно, не знаете, где я могу найти мистера Райерсона в это время суток? Или я должен сам навести справки.

– Нет, вы не будете наводить никаких справок! – рявкнул Наррэуэй и даже вспыхнул. – Вы не скажете никому, а только самому Райерсону, кто вы такой и что вам от него нужно. Начните с его дома на Полтон-Сквер. Если не ошибаюсь, это дом номер семь.

– Да, сэр. Спасибо, – предельно спокойным тоном ответил Питт и, развернувшись на пятках, вышел из кабинета. Поручение начальника было ему неприятно, хотя и не стало сюрпризом. Особенно настораживал тот факт, что, учитывая деликатный характер этого дела и интерес к нему со стороны самого Гладстона, Наррэуэй почему-то не пожелал поговорить с Райерсоном лично. Вопрос о том, что его кто-то узнает, даже не стоял. В этот час на Полтон-Сквер не будет никаких репортеров, а даже если и были бы, Наррэуэй – фигура отнюдь не публичная, чтобы сразу быть узнанным.

Похоже, есть некий фактор, возможно, крайне важный, о котором Наррэуэй умолчал. При этой мысли Питту стало слегка не по себе.

Поймав извозчика, он велел довезти его до Данверс-стрит. Оттуда – рукой подать от Полтон-Сквер. Оставшийся путь он на всякий случай проделает пешком. Как известно, излишняя осторожность не повредит. Перейдя в Особую службу, он выработал в себе эту привычку. И хотя он не любил эту секретность, он понимал: без нее никак.

К тому времени, когда он поднимался по ступенькам дома номер семь, он уже решил, как он поведет себя с тем, кто откроет ему дверь.

– Доброе утро, сэр, – довольно безучастно сказал белокурый лакей в ливрее. – Чем могу вам помочь?

– Доброе утро, – ответил Питт, стоя во весь рост и глядя ему в глаза. – Будьте добры, передайте мистеру Райерсону, что мистер Виктор Наррэуэй передает ему свой привет и сожалеет о том, что не может нанести ему визит лично, и потому прислал меня. Мое имя Томас Питт. – С этими словами он достал визитку, на которой значилось только его имя, и положил ее на серебряный поднос в руках у лакея.

– Разумеется, сэр, – ответил тот, даже не посмотрев на карточку. – Не подождете ли в утренней гостиной, пока я спрошу у мистера Райерсона, сможет ли он принять вас?

Питт с улыбкой принял его предложение. Откровенность лакея явилась для него неожиданностью. Обычно в таких случаях лакей говорил, что, мол, ему неизвестно, дома ли хозяин.

Лакей повел его по великолепному коридору, пышно отделанному на итальянский манер – терракотового цвета стены, прекрасные мраморные и бронзовые бюсты на постаментах, картины, изображающие венецианские каналы, одна из которых весьма смахивала на оригинал кисти Каналетто.

Утренняя зала также была отделана в теплых тонах. Одну стену украшал изумительной работы гобелен, в мельчайших подробностях изображавший сцену охоты; трава на переднем плане пестрела цветами. Было видно, что хозяин дома – человек богатый и со вкусом.

Питт провел десять минут в напряженном ожидании, мысленно прокручивая предстоящую встречу. Сейчас он задаст вопросы члену кабинета министров относительно, возможно, преступной и наверняка позорной стороны его личной жизни. Он пришел сюда, чтобы узнать правду, и он не имеет права на провал.

Впрочем, ему уже доводилось допрашивать сильных мира сего и раньше, нащупывать болевые точки, которые привели их к убийству. В этом таланте ему не откажешь. Он делал это не просто хорошо, он делал это блестяще. На его счету не один успех, а вот неуспехи можно пересчитать по пальцам. Ему нет причин сомневаться в себе.

Он посмотрел на корешки книг в одном из шкафов. И увидел томики Шекспира, Элизабет Браунинг, Марлоу, а чуть дальше Генри Райдера Хаггарда и Чарльза Кингсли и два тома Теккерея[2].

Услышав, как за его спиной скрипнула дверь, он обернулся.

Как и говорил Наррэуэй, Райерсон был крупный мужчина. На вид ему можно было дать ближе к шестидесяти, однако движения выдавали в нем человека, не просто привыкшего к физическим упражнениям, но черпавшего в них удовольствие. Чувствовалась в них некая врожденная уверенность в том, что он хозяин собственного тела. Сегодня вид у него был слегка встревоженный, слегка усталый, однако в целом он владел собой.

– Мой лакей сказал мне, что вы приехали сюда по поручению Виктора Наррэуэя. – Он произнес это имя с таким показным равнодушием, что Питт мгновенно заподозрил неискренность. – Могу я спросить, почему?

– Да, сэр, – серьезно ответил Питт. Он уже решил, что искренность – это наилучший способ достижения цели, а пожалуй, и единственный. Малейшая фальшь или попытка схитрить, и все его усилия пойдут прахом.

– Египетское посольство в курсе, что вы были в Иден-Лодж, когда там был застрелен Эдвин Ловат. Посланник требует, чтобы вас тоже призвали к ответу как соучастника тех событий.

Питт ожидал, что Райерсон начнет все отрицать, а затем на смену отрицанию придут гнев или страх. Наихудший вариант – это жалость к самому себе или же просьба неким образом избавить его от позора любовной связи, поставившей под удар его доброе имя. Мол, ему неприятна – да что там, омерзительна! – сама мысль о том, каким позором он себя запятнал. Наррэуэй отказался приехать лично именно по этой причине? Чтобы не видеть, как его старый друг опозорил себя, и теперь им лучше не встречаться, чтобы не ставить друг друга в неловкое положение? Ибо в таком случае он сможет, по крайней мере, и дальше изображать неведение.

Реакция Райерсона не имела с этим ничего общего. Да, на его лице читалась растерянность, читался страх, но никакого гнева, никакого негодования.

– Я приехал туда сразу после, – поправил он Питта. – Но я понятия не имею, откуда это известно египетскому посольству, если только мисс Захари не сказала им сама.

Питт пристально посмотрел на него. Ни в его голосе, ни в лице не было даже нотки осуждения. Как если поступи она так, он не счел бы это предательством. Однако, по словам Наррэуэя, она вообще не произнесла его имени. Более того, у нее вообще не было возможности ни с кем поговорить – за исключением допрашивавших ее полицейских.

– Нет, сэр, это не мисс Захари, – ответил Питт. – С момента ее ареста она ни с кем не разговаривала.

– Кто-то должен представлять ее интересы, – тотчас сказал Райерсон. – В посольстве должны позаботиться об этом. Это было бы куда более уместно, нежели если бы это сделал я. Но при необходимости я это сделаю.

– Думаю, будет лучше, если вы воздержитесь от такого шага, – ответил Питт, слегка выбитый из колеи тем, что Райерсон предложил такую вещь. – От этого может быть больше вреда, чем пользы, – добавил он. – И будьте добры, сэр, расскажите мне, что, собственно, там произошло?

Райерсон предложил Питту большое гладкое, обтянутое кожей кресло, а сам сел во второе. Впрочем, поза его осталась напряженной – он подался вперед, на лице его появилось серьезное, сосредоточенное выражение. Он не предложил Питту ни кофе, ни чего-то крепче, но не потому, что был неучтив, а потому, что это просто не пришло ему в голову. Его мысли были явно заняты другими вещами, и он даже не пытался притворяться, что это не так.

– В тот вечер у меня был ряд поздних встреч. Я намеревался приехать к мисс Захари в два часа ночи, но опоздал. И приехал ближе к трем.

– И чем вы добирались до нее? – поспешил уточнить Питт.

– Нанял извозчика. Доехал до Эджвер-роуд, а дальше пару улиц прошел пешком.

– Вы видели, чтобы кто-то покидал Коннат-Сквер, будь то пешком, в карете или на извозчике? – спросил Питт.

– Не припоминаю. С другой стороны, я был не слишком внимателен. Если кто-то и был, он мог уехать в любом направлении.

– Затем вы вошли в Иден-Лодж, – подсказал ему Питт. – Каким входом вы воспользовались?

Райерсон слегка покраснел.

– С переулка. У меня есть ключ от задней двери.

Питт постарался сохранить невозмутимое лицо. Моральные суждения будут только помехой, да и какое право он имеет их выносить? Странно, но у него даже не возникло такого желания.

Райерсон не соответствовал ни единому представлению о нем, какие только имелись у него до их встречи. Питт вынужден начать все сначала, осторожно прокладывая путь через собственные противоречивые эмоции.

– То есть вы вошли через кухню? – уточнил он.

– Да. – По глазам Райерсона было видно, что это воспоминание ему неприятно. – Но я сделал в нее всего один шаг, когда услышал в саду какой-то звук и поэтому снова вышел на улицу. И тотчас столкнулся с мисс Захари, которая пребывала в состоянии крайнего отчаяния. – Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. – Она сообщила мне, что застрелен некий человек и теперь лежит мертвый в саду. Я спросил у нее, кто он такой, и вообще, что произошло. Она сказала мне, что это некий лейтенант Ловат, которого она несколько лет назад кратко знала в Александрии. Тогда он оказывал ей знаки внимания… – Райерсон на миг умолк, подбирая слова, но затем продолжил свой рассказ, давая Питту возможность самостоятельно сделать выводы. – И теперь хотел бы возобновить старую дружбу. Она ответила отказом, однако он не желал его слышать.

– Понятно. И как вы поступили? – нейтральным тоном спросил Питт.

– Я попросил ее показать мне его и пошел вслед за ней туда, где на земле лежало его тело, наполовину скрытое лавровыми кустами. Я подумал, вдруг он еще жив? Я надеялся, что, когда она нашла его, он просто был без сознания, она же испугалась и приняла его за мертвого.

Однако когда я опустился рядом с ним на колени и присмотрелся, я понял, что она права. Он действительно был убит, причем с довольно близкого расстояния, выстрелом в грудь, и был однозначно мертв.

– Вы видели пистолет?

Взгляд Райерсона не дрогнул, однако внешнее хладнокровие явно стоило ему немалых усилий.

– Да, он лежал на земле рядом с ним. Это был пистолет Аеши. Я тотчас его узнал, потому что видел раньше. Я знал, что он у нее есть, на случай защиты.

– Защиты от кого?

– Не знаю. Я не спрашивал, она не говорила.

– Мог это быть лейтенант Ловат? – предположил Питт. – Он ей угрожал?

Лицо Райерсона сделалось каменным, взгляд – несчастным.

– Думаю, что нет, – ответил он, помолчав.

– Вы спросили у нее, что произошло?

– Разумеется! Она сказала, что не знает. Мол, она услышала выстрел и поняла, что он прогремел где-то рядом. Она была наверху, в гостиной, ждала меня. Она не ложилась спать и была одета. Она спустилась вниз, чтобы посмотреть, что случилось – вдруг кому-то требуется помощь, – и обнаружила Ловата на земле, а рядом с ним – пистолет.

Весьма странная история, подумал Питт, в которую трудно поверить. И все же, посмотрев на Райерсона, он решил, что либо тот в нее верит, либо такого превосходного актера он еще не встречал. Райерсон был спокоен, без намека на притворство. Более того, в нем чувствовалась искренность, и если она была наигранной, то, значит, по-своему гениальной. Это сбивало с толку. Мешало найти верный подход, чему Питт был отнюдь не рад.

– То есть вы видели убитого, – произнес он. – И вы знали со слов мисс Захари, кто это такой. Она могла объяснить, что он делал там, прежде чем его застрелили?

– Нет, – моментально ответил Райерсон. – Она предположила, что он пришел к ней, но это было очевидно. Иначе с какой стати ему быть в ее саду в столь позднее время суток? Я спросил у нее, знает ли она, что случилось, и она сказала, что нет, не знает, – уверенно произнес Райерсон, как будто не испытывал по этому поводу ни малейших сомнений.

– Но ведь она не приглашала его к себе и не давала ему поводов думать, что ему будут рады в ее доме, – не унимался Питт, не зная, какого тона ему придерживаться. Его раздражала необходимость проявлять учтивость. Ситуация была абсурдной. Тем не менее он был склонен верить Райерсону, более того, испытывал к нему нечто вроде сочувствия.

Райерсон поджал губы.

– Вряд ли она стала приглашать его в то же самое время, когда ждала меня. Она в высшей степени разумная женщина.

Питту было не до комплиментов.

– Известно, что женщины порой склонны вызвать в любовнике ревность, мистер Райерсон, – ответил он. Его собеседник поморщился. – Это древняя стратегия, и она работает. Разумеется, любая женщина будет это отрицать.

– Возможно, – сухо ответил Райерсон, однако Питт не услышал в его голосе гнева, скорее бесконечное терпение. – Если бы вы ее знали, вы бы никогда не сказали таких слов. Это полный абсурд, не только по причине ее характера, но даже поступи она так, зачем, во имя всего святого, ей бы понадобилось стрелять в этого Ловата?

Питт был вынужден согласиться, что да, это не имело бы смысла, даже если списать происшедшее на характер, страсть или некую случайность. Если Аеша заранее спланировала все так, что ее невозможно ни в чем заподозрить, с ее стороны было бы верхом глупости раскрыть свой коварный умысел потом, подумал Питт.

– А не мог Ловат ей угрожать? – спросил он вслух.

– Она не впускала его в дом, мистер Питт, – ответил Райерсон. – Не знаю, можно ли это как-то доказать, но он не переступал порог ее дома.

– Но она была на улице, – заметил Питт. – В саду она почти не имела возможности защитить себя.

– Вы хотите сказать, что она взяла с собой пистолет? – Губы Райерсона скривились в едва заметной улыбке. – На первый взгляд – отличная защита. И если она застрелила его, то только потому, что он ей угрожал или даже напал на нее. Но тогда это самозащита, а не убийство, – сказал он, а в следующий миг его взгляд потух. – Но все было отнюдь не так. Она вышла из дома, потому что услышала выстрел, и нашла его уже мертвым.

– Откуда вам это известно? – спросил Питт.

Райерсон вздохнул; лицо его сделалось печальным. Не то чтобы он нахмурил брови, а просто как будто в нем что-то умерло.

– Я этого не знаю, – тихо произнес он. – Это то, что она мне сказала, и я знаю ее гораздо лучше, чем вы, мистер Питт. – Слова его были исполнены такой печали и такого страдания, что Питту даже сделалось неловко. Он как будто грубо вторгся в чужую жизнь. Но был ли у него выбор?

– Ей присуща некая врожденная честность, подобная чистому свету, – продолжал Райерсон. – Она никогда не опустилась бы до обмана, даже ради себя самой, ибо это противоречит ее натуре, равно как и ради кого-то другого.

Питт в упор посмотрел на него. Райерсон был явно встревожен. В его глазах читался страх, который он всячески пытался замаскировать, и это не был страх за самого себя. Питт еще не видел эту египтянку. Он представлял себе красивую, даже роскошную женщину – женщину, способную утолить пресыщенный аппетит, способную льстить, дразнить и даже подчиняться – но только преследуя некие собственные цели.