Я знаю, как ты дышишь

* * *

Он всегда был странным, сколько себя помнил. Странным ребенком, который вырос в странного взрослого. Который вырос, но не перестал слышать слова и музыку одновременно или слышать музыку и видеть при этом целые симфонии цвета. Как бы он хотел объяснить хоть кому-то, что это так же просто, как видеть и слышать фильм, например! Никто ведь не удивляется, когда вечером, на закате, вдруг вспыхнет, зажжется высаженный вдоль дороги ряд пронзительно-красных или лиловых цветов — расспроси любого, непременно вспомнят, что видели! Но отчего же тогда никто не понимает, что при этом может происходить и другое? Что вместе с картинкой вдруг начинает идти и звуковая дорожка? Где-то в голове будто включат что-то, и грянут радостно валторны или саксофон начнет фразу совсем человеческим голосом… медовым… прозрачным… слегка хриплым — но это приятная хрипотца, такая же, как и внезапно вспыхнувший, вылезший вперед других красный! И все: выбивающийся из общего ряда цвет, и сопутствующий звук, — они не диссонируют, нет, не рвут общей ткани вечера, но лишь подчеркивают ее…

«Ваш ребенок ведет себя странно, — написала в записке классная руководительница. — Прошу вас зайти в школу!»

Он был тогда в первом классе, и они начали учить буквы. Он уже знал все буквы и умел читать. И, наверное, все их знали, и читать тоже умели все. Без этого детей сейчас не берут в школу. Но он зачем-то спросил у своего соседа, как звучит у него буква «а» — так же, как у него самого, или нет?

— А-а-а… — начал нараспев тот. — А-а-а! А-а-а!!

— Ре-е-е! — запел он, радуясь и вторя ему. — Ре-е-е! Ре-е-е!..

— Антипенко! Илья Антипенко, когда учительница называет твою фамилию, нужно встать!

Он послушно поднялся.

— Это буква «а», мы учим букву «а», но совершенно не обязательно начинать петь на уроке чтения! Когда у вас будет урок музыки, ты будешь петь!

— Это не я пою! — сказал он. — Это поет буква! Вы ведь тоже слышите, да?

Некоторые его одноклассники просто удивленно смотрели, а некоторые смеялись, думая, что сейчас начнется какая-то интересная игра. Но учительница сразу всех поставила на место.

— В классе должно быть тихо! — проговорила она. — Буквы не поют! А Илюша Антипенко сейчас встанет вот здесь, возле меня, и скажет: «Я не буду больше мешать вести урок, потому что хочу выучить все буквы!» Правильно я говорю, Илюша?

Да, конечно, ему следовало согласиться, и все бы дальше было хорошо, но он почему-то заупрямился, и обиделся, и даже расстроился. Поэтому он прошел туда, куда указали, но не сказал, что хочет выучить буквы, потому что уже знал их, от первой и до последней, и знал, как звучит каждая! И что есть такие буквы, которые даже и не звучат, а, допустим, щелкают, как буква «мягкий знак»! Как только ты на него посмотришь, он щелк — и отстегивается, совсем как замочек на старом дедушкином чемодане! А когда он пристегивается где-то в слове к другой букве или виснет у слова на хвосте, это совсем уже по-другому! Иногда это так, будто ешь пирожное эклер: во рту шелково и щекотно… а иногда кисло-сладко, или мятно, или даже как будто безо всякого вкуса, но холодно! А буква «а» сама по себе — это нота ре, если нажимать ее на мамином пианино. А если с другими буквами, то она никакая… она не звучит! А еще есть слова, которые светятся… или от них щекотно, и даже есть слова, от которых словно только что чихнул! И когда музыку слушаешь, она тоже вся светится! Это потому что все связано, но только в той книге, что осталась у него на парте, нарисовано совсем по-другому! «Ма-ма мы-ла ра-му»! Красный — желтый, а потом такой синий-синий! Только в этой книге, которая «Букварь», все перепутано: желтый-зеленый, желтый-зеленый! Так не бывает! Зачем буквы покрасили как не надо?! Или…

Он вспомнил, как его внезапно осенило прямо там, на уроке, где класс теперь уже всеми семьюдесятью шестью глазами смотрел на него одного. Семьюдесятью шестью, включая учительницу. А он стоял, и ему было стыдно, потому что он только-только понял: не все слышат одно и то же! И видят тоже, наверное, не одно! И тот, кто рисовал картинки в этом учебнике, наверное, почему-то видел слова в рассказе про раму, которую мыла чья-то мама, лишь желтыми и зелеными, хотя они определенно все разные! Но говорит же папа, что все люди, все-все-все — все разные! И людей в мире даже больше, чем слов, — это он тоже понял там, на месте, куда его выставили на всеобщее обозрение!

Он стоял и молчал, потупившись, а потом вдруг, взглянув на учительницу, увидел, что она стала как часы… не те, которые со стрелками, а которые мама ставит на пианино, когда приходят ее ученики! Она и ему их ставит, хотя ему они не нужны, он сам отсчитывает и никогда не сбивается! Часы! Метроном — вот как они называются! Учительница стояла ровно и одновременно словно бы раскачивалась из стороны в сторону, жестко и мерно… Метро-ном! Метро-ном! Тело у нее было как лакированное дерево, а глаза — посверкивающие и железные… и они всех их считали! Мари-на Ива-нов-на! Мари-на Ива-нов-на! Глаза двигались из стороны в сторону — и все время мимо него… мимо него! Потому что она жила вот этим отсчитыванием и не понимала, как может буква одновременно быть звуком! И никто тут, оказывается, этого не понимал! Почему?!

Ему стало так страшно, как никогда не бывало дома, даже когда он был совсем маленьким… И приходила соседка, и брала его на колени. Тогда все было очень простое. Люди звучали совсем как простые буквы. Соседка была ля диез, потому что она его любила. Она брала его из кроватки так радостно, что он буквально взлетал в ее руках. И он сам к ней тянулся. А другая, которая не была музыкой — но которая почему-то приходила к ним чаще, чем та, которую он любил, — она вообще не звучала. Она была как холодный воздух из щели под окном. Даже теперь, когда он уже весьма взрослый мужчина, стоит ему поднести раскрытую ладонь к тому месту, откуда зимой под подоконником проникает холодная и острая, будто случайно попавшая за шиворот капля, струя, в памяти возникает ее лицо с наведенными дугой бровями, и ее лиловая помада, и завивка-химия на голове. И руки у нее не звучат, они холодные. Он начинал плакать, лишь взглянув на ее сиренево-синие губы — невозможный, отвратительный на человеческом лице цвет! А у нее еще и ногти были такие же! Острые, блестящие, словно мертвая чешуя… рыбный цвет, протухший, трупный! «Ма-а-аленький! — говорила она. — Уже плачет! Ма-а-мочка-а-а еще не ушла-а-а… не ушла-а-а! А мы-ы-ы пла-а-ака-а-аем!» Ему были противны ее руки, и губы, и вся она… хотя она была очень хорошая, эта соседка, как оказалось потом, когда он вырос, — но первое впечатление детства! И этот сине-сиреневый цвет обмороженной плоти, к которому у этой женщины было, по-видимому, какое-то особое пристрастие — ему она так и не изменила!

Да, буквы звучали, как звуки, а потом стали звучать некоторые слова, но вот весь текст, целиком… его было невозможно прослушать, как те пластинки, которые ему ставила мама. Как невозможно было переложить музыку в слова, в стихи, в детские песенки, собрав все, что он слышал, воедино… Получалась абракадабра! Но зато созвучия преобразовывались в цветовые сочетания, и он смотрел и смотрел на музыку… смотрел на то, что другие только лишь слушали!

Ему вдруг стало очень страшно, и он закричал. Закричал изо всех сил. И зажмурился, чтобы не видеть, как окрашен его собственный страх, тот ужасный звук, что он из себя исторгал, — но все равно видел его под собственными веками. Он был бурый, этот звук, с тускло светящимися болотными краями, как будто за этим звуком и цветом что-то еще находилось… что-то пряталось! Мягкое, отвратительное на ощупь… жижа, чавкающая, нагревшаяся под солнцем грязь на дне мелкого прудика… Обволакивающая пальцы снизу, когда на нее наступишь, всасывающая их… а за ней — прикосновение еще более мерзкое, невыносимое, как эти взгляды, что сейчас смотрят, дотрагиваются, ощупывают, пробуют, скребут по нему! Водоросли! Шершавые, чужие, чужеродные, прячущиеся там, где их не ожидаешь, и хватающие тебя за ноги, будто ты их добыча! Он не хочет быть добычей этих сосущих глаз! Этих водорослей, от которых убегаешь со вскриком, и они тебя отпускают и ничего уже не могут тебе сделать — им вообще, наверное, не до тебя, существа из другого мира, слишком теплого и сильного для них. Но потом ты еще долго-долго чувствуешь на коже то место, где они к тебе прикоснулись. И будто там, в этом месте, ты уже перестаешь быть собой и становишься немножко как они!..

Как и эти, тут, в этом классе… Он чувствовал, что они точно растаскивали его в стороны, тянули каждый к себе… а метроном дирижировал этими действиями… и поощрял их, потому что они все заодно, все заодно! И только он один стоит, стоит с закрытыми глазами и кричит… Но крик — это мягкое… это грязь… это не броня! Он не защищает, он только его пачкает! И делает грязным и смешным… и уже никому не интересно, что «а» — это ре, а «б» и вовсе апельсинная косточка, когда ее раскусишь: жгучая, горькая! Поэтому он и не любит «б» саму по себе… только в словах, только в словах! Где она, эта гармоничная горечь, неотделимая составляющая основного!..

Как это объяснить?!

Как?!

Он идет медленно, волоча ноги, и несет домой эту записку. Слова, у которых внутри весь сегодняшний день. Каждый день другой: это краски, и звуки, и запахи. Он хотел бы оставить сегодняшнее там, в школе, но почему-то несет домой взгляды, которые как водоросли и бурое свечение, и «тик-так» метронома Марины Ивановны тоже. Он несет это все туда, где уже есть воспоминания о чешуйчатой рыбьей помаде и о себе самом, тянувшем руки к той, которая ему нравилась… к ля-диез. Который смягчает ноты, как сказала мама, хотя он уже знал это до того, как начал играть, потому что люди-диезы тоже мягкие.

Он не знает, как сказать, почему у него записка, записка, слова в которой светятся таким же бурым… Записка, которую он, конечно же, прочитал… потому что боялся и потому что читал с трех лет. Он читал все подряд — и что светится, и другое, что только звучит, — а бывает всякое! Всякое! Но знают все и верят ему только его родители… и еще один человек, который работает вместе с папой. Именно он сказал: то, что он видит и слышит — и сквозняк под подоконником, и птичку канарейку, которая желтая, но поет бирюзовыми переливами — бирюзовыми с изумрудным! — это называется щекотным словом синестетика. А он — синестетик. Странно… и сколько в мире еще странного?

Он хочет узнавать это странное и не хочет нести домой записку. Наверное, ее надо выбросить. Но что тогда он скажет метроному Мари-не Ива-новне завтра?!

«Илюша, выйди и стань вот здесь!»

Странный мальчик.

Синестетик.

Это он.

* * *

— Это я, — сказал Тим. — Не хотел тебя будить… но мне нужно было тут взять кое-что.

— А я и не спала, — соврала Катя. Конечно же, она спала. После того как он накрыл ее одеялом и после того как они сначала поссорились, а потом помирились, а потом снова едва не поссорились. Из-за того, что позвонила Сорокина и сказала, что принято решение отстранить Катю, по меньшей мере на неделю, от всех дел. И пусть она отдыхает или там больничный возьмет, а еще лучше куда-нибудь уедет, от греха подальше. Потому что они за нее действительно волнуются, а она, Сорокина, больше всех! А Катя зачем-то стала отказываться, несмотря на то что Тим на нее так смотрел! Ну просто ужас как смотрел! Но только если уж Сорокина понеслась с горы, то будет нестись, куда ей одной приспичило…

— Ну и слава богу! — сказала Катя, положив трубку и опасаясь смотреть в сторону мужа. — Неделю дома сидеть буду!

Ей очень хотелось добавить: «И займусь антипенковским племянником и его женой», — но она вовремя прикусила язык. Тим этого явно не одобрял. Кроме того, он еще не совсем пережил то, что в его жену стреляли. И не выбросил ее испорченную куртку. И не ответил на вопросы родителей, потому что те — и тоже слава богу! — этих вопросов пока не задавали. И хорошо бы никогда не задали!

— Слушай, а давай мы, пока тебя на неделю отпустили, ремонт сделаем! — вдруг предложил Тим. — У нас и деньги есть… и ты будешь свободна.

— То есть ты хочешь сказать, что я должна буду сидеть и смотреть за рабочими? Которые за неделю тут все переломают, намусорят, и на этом мой отпуск и наши деньги как раз и закончатся? — не удержалась чтобы не съязвить Катя.

— Ну почему же закончатся? Я все подсчитал! Вот смотри! И если быстро все делать, можно успеть…

— Ти-и-имка! — Катя решительно отодвинула от себя листки, даже не взглянув. — Это только в телевизоре, в специальных таких передачах хозяева как бы на два дня уезжают на дачу, а потом с тортиком возвращаются — а дома все новое: и полы, и мебель, и даже цветы в горшках! И мне кажется, дети у них тоже новые: когда уезжали, им было лет по пять, а когда вернулись, они уже в школу пошли! С реальностью эти ремонты не имеют ровно ничего общего! И если мы сейчас это затеем, то полгода как минимум мыкаться будем! И где мы все это время будем жить?

— Ну… у моих хотя бы! Я уже с ними… договорился, — осторожно, будто пробуя первый тонкий лед под ногами, проговорил Тим, и Катя вдруг все поняла. Что мужу действительно не нравятся ни кое-как побеленные еще Катиной бабушкой потолки, ни потемневший и никогда не покрывавшийся лаком паркет, ни даже веселенькие обои в цветочек, которые она, будучи студенткой, наклеила в спальне: наклеила не без огрехов — с морщинами и не везде ровно… И они уже пожелтели, и выцвели… и вообще, возможно, Тиму эти обои никогда и не нравились! Как и старый буфет в кухне, и порыжевшая, сколько ее ни чисти, старинная ванна на чугунных лапах, и диван, который действительно пора выкинуть! Да, ее квартира, которая теперь стала их общей, поистине далека от идеала, и она не против тут все обновить, но… Она не хочет переезжать к родителям Тима — ни на неделю, ни даже на три дня! Однако об этом ему говорить, пожалуй, не нужно… а что нужно? Ее муж — человек решительный и… вспыльчивый. Хотя и любит ее безмерно. Так любит, что чуть не убил Лешку Мищенко, ее бывшего, который… Да ну его совсем, Мищенко, не к ночи будь помянут, и вообще, чего это она вдруг о нем вспомнила? Да потому что он как раз хвалил и якобы старинный дух, витающий здесь, и эти самые обои в цветочек, на фоне которых она так хотела ему понравиться! И таки добилась своего, понравилась… только не она тогда Лешке понравилась, а ее квартира в самом центре города и распределение, которое он мог получить вместе с этой квартирой… Лощеный, двуличный лицемер… и вообще сволочь! Прав Тим — от обоев давно пора отделаться! Но только за неделю тут даже десять человек не управятся!

— Ладно… — сказала она задумчиво. — Я согласна… в принципе! У нас в самом деле не лучший интерьер в мире! Но только ты уверен, что наши деньги нужно потратить именно так — на ремонт? Я думала, мы поедем куда-нибудь… летом.

— Летом и поедем! — бодро пообещал Тим. — Тебе обязательно нужно отдыхать. А сейчас сделаем ремонт. Зимой его, кстати, делать дешевле. Потому что все почему-то стараются делать ремонт летом. Я тут подсчитал… — Он притянул ее к себе, и обнял, и усадил рядом… Да, вот так бы сидеть и пить чай… или кофе… а еще лучше вино… и молчать… но муж отчего-то желает не этого, а говорить о какой-то там плитке! И даже все подсчитал! И втолковывать ему, что, сколько ни подсчитывай и ни прикидывай, и даже смету он может утвердить и вывесить тут, в коридоре, пришлепнув своей врачебной печатью, но только ремонт всегда выходит в два раза дороже, если не в три! И на отпуск у них уже не останется! И безобразие это наверняка продлится аж до самого лета, даже к бабке не ходи! А летом они останутся с ремонтом, но без отпуска! И без денег! Но только обои в цветочек она обдерет собственноручно… и при любом раскладе! Потому что от них она уже точно решила избавиться!

* * *

— …и они решили от него избавиться — но это было как раз ошибкой!

— Кто от кого хотел избавиться? — спросила вошедшая в комнату Наталья.

— Это я Катьке рассказываю, как партнеры по бизнесу от нашего Илюхи хотели отвязаться, хотя он как раз и был генератором идей! Несмотря на то что его реклама иногда выглядела… ну, скажем, сомнительной, она что-то задевала в тех, кому была адресована, — и в результате работала! В то время как их красивая, правильная и вообще идеальная не работала!

— Ну так-таки и не работала! — с сомнением сказала жена того, кто, без сомнения, любил своего способного племянника. — Любая реклама работает!

— Не любая и не всегда! А Илюхина работала со страшной силой! И этим идиотам просто завидно стало! И они его подставили! Потому что он этих денег не брал! Я в этом просто уверен!

— Антош, а почему он к тебе не обратился? — внезапно поинтересовалась жена.

— Не знаю… — Антон с досадой хлопнул себя по коленям. — Я ему вроде и не чужой, но он, знаете… такой, будто ему весь свет чужой. И всю жизнь таким был, с самого детства. Редко с кем дружил и сходился. Вот честно стараюсь вспомнить каких-нибудь его друзей — и не могу! Кроме одного мальчика, тоже немножко странного… Мне кажется, он один только к нему на день рождения и приходил, хотя сестра всегда говорила: «Илюшка, ты зови всех друзей, не бойся, я всего приготовлю… И девочек зови — да хоть весь класс!» А он так серьезно посмотрит на нее и отвечает: «А зачем всех звать? Мне со всеми неинтересно». А с этим Димой… или Владом — не помню уже — ему интересно было. Они какие-то совершенно немыслимые игры изобретали, и что-то там из бумаги клеили, и рисовали, и моторчики вставляли, и все это бумажное крутилось, летало и даже плавало! Они придумывали планеты и даже язык свой собственный изобрели — якобы инопланетяне их на этом языке разговаривали! И они у них светились — это как бы на расстоянии переговаривались и даже мысли читали! Я думал, он подрастет и в писательство ударится — очень много в нем этой фантазии было, — хотя уже тогда он что-то постоянно рисовал, везде его тетрадки с рисунками валялись. И, знаете, он так иногда на меня смотрел, что мне и в самом деле начинало казаться, что он мои мысли прочесть может! А еще он любой номер телефона мог запомнить, хотя с математикой не дружил, не любил ее. Но цифры запоминал и никогда не ошибался. Не знаю, что он такое в эту свою рекламу вкладывал, может, там что-то такое зашифровано было, что на подсознание влияет, но, пока он в этой фирме на этих дядей вкалывал, у них от заказчиков отбоя не было… а они с ним так! Теперь, небось, локти кусают, когда он начал и с Германией, и даже с Японией работать!

— Антош, давайте ужинать, а то ты Катерину совсем заговорил…

— Нет, мне интересно! — быстро сказала Катя. — И что за дяди, кстати, такие? Имена, фамилии очень желательно!

Она так и не поехала с Тимом к его родителям, а вместо этого напросилась к Наталье. Сказала, что хочет сначала пару дней отдохнуть на природе с подругой и что там вообще будет безопасней… хотя беспокоиться Тиму совершенно не о чем: она уверена, что стреляли не в нее. Но если Сорокина и Лысенко ее отпускают, она не против. Тем более у Антипенко участок охраняется — нет, она не к тому, что сомневается, она точно уверена, что стреляли не в нее, но просто Тиму будет спокойнее думать, что ей ничего не угрожает.

— Я даже полагал, что с таким характером он никогда никого себе не найдет и не женится… а он вдруг влюбился без памяти в эту самую Жанну…

— Она мне не понравилась, — быстро вставила Катя.

— Она тогда никому не понравилась, — тряхнула головой Наталья, грызя яблоко. — Он к нам как-то с ней приехал, перед самой свадьбой, и она сначала тихоню из себя строила, а потом осмотрелась и стала глазками стрелять и Антоху клеить!

— Да ладно… придумывай… не было такого!

— Это ты мне рассказываешь, что не было? У меня глаз алмаз! И я не ревнивая, иначе просто так этого бы не спустила! Явиться ко мне домой и моему собственному мужу глазки строить, юбку задирать и ножки показывать!

«Ножки у Жанны действительно что надо, — подумала Катя. — Да и все остальное на уровне… Интересно…» Однако что интересно, она додумать не успела, так как Наташка все-таки выгнала их от веселого каминного огня ужинать. Возвращаться к теме легкомысленного характера жены племянника Ильи Катя не стала — пожалела подругу, но Жанна определенно занимала ее мысли все больше и больше!

— Знаете, — неожиданно сказала Наталья, составляя грязную посуду в моечную машину, — считается, что у близнецов все одинаковое: у них даже удары сердца синхронизируются, не говоря уже о вкусах, манере одеваться и прочем. И думают они тоже одинаково, и люди им нравятся одни и те же… Только все это вранье! Может, они и были внешне очень похожи, но… на самом деле жаль, что Илья женился именно на Жанне! Потому что ее сестра, Женя, подошла бы ему гораздо больше!

* * *

Гораздо больше ему хотелось бы заниматься другим и думать о другом… Возможно, он просто был трусом? Которому удобно ходить привычной, проторенной дорожкой — ходить каждый день, не сбиваясь на другие пути… и не оглядываясь? Да, не оглядываясь! Потому что там, за спиной, все то, что он так не любил вспоминать… И что теперь идет за ним снова? Идет терпеливо — знает, что он никуда не денется! Некуда ему деваться! Но он не хочет снова страдать… или снова сесть за решетку! Однако тогда он хотя бы знал, за что нес этот крест, — за то, чтобы его больше не трогали, чтобы дали жить как хочет, заниматься чем хочет… Нет, снова он врет, причем врет самому себе, а его ведь никто не может подслушать! Он послушно дал себя посадить, потому что не было другого выхода, — или это ему тоже только казалось? Выход обычно там же, где и вход, но большинство не способно этого понять — или же просто лень идти назад, долго плутая, припоминая все повороты… Не проще ли ахнуть по стене тупика кувалдой? Не думая, что при этом может обрушиться и все здание с такой любовью выстроенной жизни? И еще: нельзя всю жизнь быть жертвой и делать только то, что от тебя нужно другим! Потому что они очень быстро это понимают. Да, одни всю жизнь везут, а другие всю жизнь едут, да еще и погоняют! Характер закладывается в утробе матери. Там же заодно получаешь и другие дары. Мы появляемся на свет с уже готовыми талантами, с заложенными на генном уровне умениями, способностями — и заодно с комплексами! Зачастую совершенно непреодолимыми. С желанием быть ведомым, а не ведущим. Подставлять щеку, а не бить по ней. Ходить на веревочке, на поводке, шлейке… цепи, наконец! Волоча за собой ядро вечного каторжника.

Он не знал, что ему теперь со всем этим делать. А когда не знаешь, как жить дальше, в голову не приходит сесть и спокойно составить какой-нибудь план. Ты просто начинаешь глупо дергаться во все стороны, нагромождая при этом одну нелепость на другую, и все запутывается еще больше. Он не понимал, почему его жена была не способна осмыслить очевидного: кто-то хочет ее убить! Ему же все было более чем очевидно: не напугать, уже нет, теперь — именно убить! И еще он думал, что она знает этого человека… догадывается, кто он такой… как знает и то, почему этот человек так жаждет это сделать. Почему она не захотела все рассказать ему? Да по той же причине, по которой он ничего не рассказывает ей! Если мы начинаем признаваться в наших секретах, это может все превратить в развалины! Подчистую разрушить все, что есть общего, родного, цельного, одного на двоих, — и очень, очень быстро!

Ему было страшно. Страшно ждать и страшно принимать решение, потому что оно может оказаться неверным… но больше потому, что он чувствовал: эта задача НЕ ИМЕЕТ решения! У этого уравнения все корни — иррациональные! Неприемлемые для реальной жизни. Невозможные для них обоих. Для их будущего, если оно у них еще есть. Для настоящего, которое и без того стало зыбким. Для имен, которые превратились в пустой звук! Живая Жанна и мертвая Женя! Почему одна из них должна была умереть? И почему мы выбираем тех, кого выбираем?!

* * *

— Мы выбираем тех, кого выбираем…

— И получаем в придачу к ним всех родственников!

— Что да, то да! А что, тебя родственники мужа перестали устраивать?

— Ну, я так радикально не высказывалась бы, — уклончиво ответила Катя подруге. — Отар Шалвович очень милый человек! А остальных, наверное, я совсем не знаю!

— Кать, девяносто девять процентов невесток не ладят со своими свекровями! — проницательно усмехнулась Наталья. — Как и девяносто девять процентов свекровей не обожают невесток! Они точно предпочли бы для своих мальчиков других жен, если бы у них были такие права и возможности.

— Наверное… — грустно сказала Катя. — Но меня лично это не радует!

— Но ты же с ней под одной крышей не живешь!

— Слава богу! — усмехнулась бесстрашный опер отдела по борьбе с особо тяжкими. — А то бы я, наверное, с ума сошла! И еще она к нам регулярно вламывается! Просто как к себе домой!

— Зачем? — удивилась Наталья.

— Причины всякий раз разные, но мне кажется, она просто проверяет условия, в которых вынужден жить ее единственный сын! И этот дурацкий ремонт, который Тим предлагает, только для того, чтобы угодить ей!

— Ка-а-ать… может, он просто хочет, чтобы ты порадовалась!

— А мне и так хорошо! — Она уже напрочь выбросила из головы и обои в цветочек, и Лешку Мищенко. Сейчас она досадовала только на этот некстати пришедший мужу в голову ремонт, да на Лидию Эммануиловну, которая, с ее железным характером, оказывается, до смерти боится пауков! И даже визжит, когда несет их в бумажке на улицу! Вот бы на это посмотреть! Подбросить ей самой паука, что ли?

— А ему? Может, ему так не совсем хорошо?

Катя захлопала глазами.

— Об этом, если честно, я не подумала… Только он все равно не прав: утверждает, что сделает весь ремонт за неделю! А это уж и вовсе… насмотрелся этих самых передач, где все так быстро и бегом, и думает, что это как бы взаправду!

— Все мы хотим одного, а получаем порой совершенно противоположное… — задумчиво произнесла Наталья. — Знаешь, может тебе это сообщение, что я сейчас выдам, будет не слишком полезно, но ты немножко и от ремонта отвлечешься, и от отношений со свекровью… Так вот, эта Жанна, за которой ты сейчас следишь, нам с Антохой совершенно не понравилась. Ну, об этом я уже говорила, но могу еще раз: какая-то она скользкая, что ли…

— Мне она тоже не понравилась, — призналась Катя. — А что скользкая, то это прямо в точку. Когда она со мной разговаривает, у меня создается впечатление, что она врет. Все время и постоянно. Даже если она мне скажет, который час и это совпадет до секунды, я все равно буду сомневаться. У нее тон такой… будто она ответы заранее приготовила и отрепетировала. Она говорит — а я ей не верю. Хотя это очень плохо. Мне нужно найти того, кто хочет ее убить или запугать… словом, раскопать проблему и устранить. Но как это сделать, и тем более быстро, если она не озвучивает никакой достоверной информации? Да и вообще никакой информации не дает! Полезной, в смысле. И все время все отрицает. И списывает на неправдоподобные совпадения. Мыло в туалете! Дурочкой прикидывается, хотя очень себе на уме! Ты права, скользкая она, как это самое мыло! А из вашего Ильи я тоже с трудом что-то вытягиваю! Они как сговорились, чесслово! Причем каждый в своем роде: она разговаривает, но как-то все впустую и ни о чем, а он с точностью до наоборот! Мне приходится буквально под пытками из него все вытаскивать! Такое впечатление, что они не совсем нормальные, оба!

— У Ильи действительно какой-то сложный аутистический синдром…

— Это что он видит-слышит не как все?

— К этому еще и дополнительно, — вздохнула Наталья. — И он очень непросто сходится с людьми. У него практически нет друзей…

— Это я уже заметила! — кивнула Катя. — Я слегка поинтересовалась кое-какими подробностями, так он в такой ступор впал… Я уж подумала, что это летаргический сон! Сказал, что потом мне на бумажке напишет. Все свои соображения и с самого начала. Сомневаюсь, что это когда-нибудь случится. Или начнет с того, что было еще до его рождения, начиная с девятьсот тринадцатого года до Рождества Христова! Чтоб со всеми предпосылками! Проверяю пока его сотрудников, одноклассников… до сокамерников еще не добралась, хотя вполне может быть, что кто-то, с кем он был знаком на зоне, вышел на свободу и решил с вашего гения денег по-легкому стрясти! Только такой вывод пока и напрашивается. А поскольку самый краткий путь для этого — ребенок и жена, так и поступили. Наташ, кстати, просвети меня лучше — что случилось с ее сестрой? Ты как-то проговорилась, что она подошла бы вашему Илье куда больше, чем Жанна. Так почему он выбрал не ту, а эту? Она что, была страшная, как упавший с седьмого этажа торт, или интеллектуально его запросы не удовлетворяла?

— Кать, ты сейчас удивишься. Они с Жанной были похожи как две капли воды!

— Близнецы? — действительно удивилась Катя.

— Более чем близнецы! Совершенно, идеально совпадающие! Знаешь, есть такие двойняшки, которые непохожие — это разнояйцевые…

— Ага, знаю, почему так! — перебила подругу Катя. — Мне это моя новая медицинская семья уже объясняла. И я даже вроде поняла. Но, с другой стороны, если они были как одна, не все ли равно, на которой жениться?

— Да в том-то и дело, что сходство это было только внешнее! Женя была скромной, тихой девочкой, слова лишнего не скажет. Да, кажется, теперь я лучше понимаю, почему Илья ее сестру выбрал: с Женей они сидели бы и молчали, и ничего больше! Жанна же, возможно, потому его и привлекла, что она напористая, энергичная и очень целеустремленная…

— Ага, вот такие, как правило, и получают чего хотят!

— …но сразу после свадьбы она начала всякие фортели выкидывать! — закончила Наталья.

— Какие? — тут же заинтересовалась Катя.

— Например, потратила на себя все, что им на свадьбу надарили!

— Ну… может, оно и правильно, — вздохнула Катя. — Я бы тоже потратила, на что сама захотела, а вовсе не на ремонт!

— И совсем-совсем ничего для Тима? — хитро прищурилась та, которую Катя буквально боготворила и к чьим советам неизменно прислушивалась.