Поворот рек истории

Сердце ее будто остановилось на секунду. Забыв, что хотела купить, она поспешила домой, раздумывая, как завести неприятный и опасный, но необходимый разговор.

Дождавшись сына, который, как обычно, вернулся за полночь, Алевтина принесла ему еды и сказала, будто невзначай:

– А я вот в юности, когда листовки раскладывала, всегда смотрела, чтоб никто не видел.

Он не ответил, только резко повел плечами. Начал есть, как ни в чем не бывало. Потом сказал:

– Вкусный ужин, мам. А ты правда листовки раскладывала?

– Да, как и ты.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Ты неосторожно себя ведешь.

Он помолчал.

– Спасибо. Я буду осторожнее.

– Послушай… – нерешительно спросила она. – Но зачем это тебе? Нас же с тобой защищают, жалованье платят.

Григорий засопел раздраженно:

– Мама. Помимо брюха, для которого важно жалованье, у человека еще есть душа. И совесть. Мне казалось, ты это понимаешь.

– Конечно, понимаю, – согласилась она, – просто один ты у меня. А кто у вас главный? Не Андрей Иванович, случайно?

Сын усмехнулся:

– Он уже старый. Да и к тому же раскольник. У нас главный – Володя Ульянов. Такой умище, просто ходячая энциклопедия. У него брата недавно казнили… сейчас многим достается, ты знаешь. Но народ устал терпеть. И если сейчас удастся освободить из Петропавловки законного наследника – все его поддержат.

Он скатал две колбаски из хлебного мякиша, положил их крест-накрест, полюбовался и решительно смял все в шарик:

– Мама, я все равно буду бороться. За свободу, православие и конституцию. Ведь если бы не она, ты была бы крепостной крестьянкой, никто бы не позвал тебе гувернера, и я не появился бы на свет.

Алевтина вздохнула:

– Помоги, Господи…

Александр Больных

Пушечный король

В 1714 году император Петр Великий, глядя на стремительное разорение мелких дворян-помещиков, принял закон о единонаследии, попытавшись превратить родовые имения в подобие европейских майоратов – неделимых и неотчуждаемых. В 1730 году императрица Анна указ отменила, решив, что наследство следует делить по-божески и по справедливости. В результате считалось нормальным, если Рюрикович после очередной дележки имеет пару избенок и полторы курицы, зато по справедливости. Хуже того, этот указ на корню зарубил возможность создания в России промышленных империй. Все эти Путиловы, Морозовы, рябушинские – не более чем короли урюпинской водокачки. «Крупп», «Байер», «Дженерал Электрик», «Армстронг» в России так и не появились.

Царь Петр Алексеевич был хмур, болела голова после вчерашнего шумства, нелегко давались ему битвы с Ивашкой Хмельницким. Впрочем, пока железное здоровье царя позволяло справляться, только голова с утра трещала, поэтому поднесенную чашу рейнского он принял вполне благосклонно. И тут вспомнилось.

– Где этот…

– Кто? – поспешил уточнить Сашка Меншиков.

– Ну, этот… Кузнец…

– Какой, мин херц?

– Тот самый… – Но, видя по недоуменному лицу приятеля, что тот совершенно ничего не понимает, Петр уточнил: – Который пистолет обещал сделать.

Меншиков лишь головой помотал, какие там пистолеты. Петр нетерпеливо напомнил:

– Когда в Воронеж ехали, оставил тут пистолет германский. Курок у него отломился и еще что-то случилось. Вот здешний кузнец и посулил отремонтировать, чтобы был, как новенький. Говорили, зело искусен, никто с ним сравниться не может. Вот и отыщи мне его, дьявола чумазого, да чтобы работу представил. А то запорю. – И, глядя бешеными глазами в лицо Меншикову: – Обоих.

Сашка, понимая, что в таком настроении лучше мин херцу не перечить, исчез, как не было. Где и с кем искал – неведомо, только через полчаса представил государю степенного мужика с большими залысинами и аккуратной бородой. Лицо худое, щеки впалые, глаза углями сверкают.

Кузнец даже не успел снять прожженный фартук, видимо, Сашка сдернул его прямо от горна.

– Нашелся, – неприветливо буркнул Петр.

Кузнец степенно, но с учтивостью махнул поясной поклон.

– Никита Антуфьев, государь.

– А помнишь ли ты, Никишка, наш уговор?

– Помню, государь.

– Ну, тогда давай, показывай работу.

Кузнец не то щекой дернул, не то ухмыльнулся кривовато и подал царю тряпицу чистую, в которую было что-то завернуто. Петр отбросил тряпицу, начал вертеть в руках пистолет, курком пощелкал, потом приказал Меншикову зарядить. Покачал в руке, вскинул вдруг и выпалил, да так метко, что сшиб с дерева ворону.

– Хор-рош! Умеют же немцы вещи делать! – Но увидел, что кузнец теперь уже усмешки не прячет, и вызверился: – А ты чего смеешься, морда неумытая?! Вы все, неучи, когда еще научитесь такое делать? Мне нужно, чтобы оружие русское против немецкого не уступало, иначе пропасть нам.

– Так прикажи, государь, и мы не хуже немчинов поганых сделаем, а то и лучше.

– Ан приказываю.

– Ну вот я и сделал.

– Насмехаться?! – Петр побагровел и от души благословил Никиту кулаком в ухо, того шатнуло изрядно, однако устоял. – Да как смеешь?! Сперва сделай, а потом хвались. Языком молоть все вы горазды.

Никита потряс головой, в ухе хорошо зазвенело, оно и пухнуть уже начало, но со всей смелостью ответил:

– Ты сначала правду узнай, потом драться лезь.

И с этими словами вытащил из котомки вторую тряпицу, подав ее царю. Петр развернул и обомлел, увидев второй точно такой же пистолет. Покачал в руках, сравнивая, и спросил:

– Что это?

– Ты приказал, государь, я и сделал. Вот сам возьми и отличи, который из них немчинской работы, а который моей.

Царь недовольно дернул щекой и поворотился к Меншикову.

– Ну-ка, друг Данилыч, попробуй ты.

Но как ни крутил Меншиков пистолеты, как ни разглядывал, как ни нюхал – ничего сказать не смог. Никита же только усмехался в бороду, но скромно, чтобы царь не увидел. Кто ж его знает, что ему в голову ударит. Наконец царь сдался.

– Ладно, говори, – разрешил он Никите.

– Тот, из которого ты стрелял, государь, мой, ежели щечку с рукояти отвинтить, мое клеймо будет. А второй и есть немчинский, которому ты курок сломал. Нет, я ихнюю работу хаять не стану, добрые мастера, пистолет отличный, сталь хорошая. Только мы умеем не хуже делать. Никогда немчину русского не превзойти!

– А если лучше повелю, сделаешь? – хитро прищурился Петр.

– Повелишь, сделаем. Мы царской воле покорные.

– Ну, хуже сказать ты не мог! – вдруг окрысился царь. – Значит, если не будет на то царской воли, так все шаляй-валяй делать будете? Сам-то ты мастер или кто? Гордости нет, желания никакого? Так тогда твое место не в кузне, а под печкой с тараканами, лежи да похрапывай. Кто вперед идти не хочет, сначала на месте загниет, а потом и назад покатится!

Однако Никита не смутился.

– Что мне проку один или два пистолета сделать лучше немчинских или аглицких? Могу, но не желаю! Это все равно что на паперти побираться. Копеечку бросят – и радуйся. Не мое это. Никогда в жизни не крохоборствовал и сейчас не начну.

– Вот ты какой… – удивленно протянул царь – Ну, ладно. Ты, как я вижу, мужик справный, с большим замахом. Смотри, однако, широко шагнешь, больно падать будет. Я ведь много тебе дать могу, но тогда много и спрошу. Вечером буду у тебя, прикажи хозяйке стол готовить, не кого-то, самого царя принимать будете. Вот тогда и поговорим, чего ты можешь и чего хочешь. Поехали, – бросил он Меншикову.

Тот побежал следом за царем, но успел коротко обернуться и погрозил Никите кулаком, смотри, мол, шельма. Если что – не сносить головы. Только не испугался Никита, верил он в себя, в свою судьбу, потому что знамение ему такое было. Не он сам, так потомки его…

* * *

Скобелев мрачно рассматривал присланную из императорской ставки диспозицию, потом долго и тяжело размышлял и спросил у своего начальника штаба:

– Алексей Николаевич, что вы об этом думаете?

Куропаткин помялся, он никогда не отличался решительностью и предпочитал скрупулезно исполнять приказы командира, по возможности не высказывая собственного мнения, а может, и не имея его. Однако в голосе Скобелева прозвучало такое откровенное недовольство, что он решился:

– Не нравится мне это.

– А мне очень сильно не нравится, – сказал Куропаткину Скобелев. – Что это за ерунда? Сначала стрелять, потом молчать, потом снова стрелять и опять молчать… А наступление начать только в три часа пополудни. Ерунда какая-то.

Дождь не перестает, и по такой грязище люди быстро вымотаются, не успев дойти до турецких редутов. Пишите: «Людей не позже одиннадцати часов накормить горячим обедом с мясом. Движение начать в полдень». Я буду с Владимирским полком.

– Да, Михаил Дмитриевич, имеется еще одна новость, к которой я, честно говоря, просто не знаю, как отнестись. Не то хорошая, не то плохая…

– В чем дело?

– Нам прислали две батареи новых пушек производства уральских заводов господина Демидова. Говорят, неслыханной скорострельности пушки.

– Так это же хорошо! – улыбнулся Скобелев.

– Не спешите, Михаил Дмитриевич, не спешите. Дело в том, что с ними пожаловал и сам господин Демидов. Желает увидеть лично, как его пушки покажут себя в бою.

– Господи, еще один штатский повоевать лезет! Воистину, каждый мнит себя стратегом… Или орден с мечами возжелал?! Не бывать тому! – вспыхнул Скобелев. – Гоните его взашей!

– Не получится, у него приказ от главнокомандующего, как бы не вышло чего. К тому же я думаю, что не полезет он никуда с батарей, а вот от пушек его отогнать не получится. По мне так пусть любуется. И не толстопузый он, – уже тихо добавил Куропаткин.

– Черт с ним! – махнул рукой Скобелев. – Пусть сидит, где хочет, только чтобы на глаза не попадался, иначе прикажу казакам на аркане в ставку отволочь. Ладно, мы будем штурмовать Зеленые горы в промежутке между редутами Юнус-бей табия и Омар-бей табия. Пройдем прямо к Плевне, и если господину Демидову охота, пусть его новомодные пушки обстреливают эти редуты, прикрывая движение нашей колонны. Не позволит туркам шевельнуться, так лично доложу государю, пусть и его наградят, – усмехнулся генерал.

Утренний туман еще плыл над Плевной, когда вдалеке глухо грохнул пушечный выстрел, и снаряд со сверлящим визгом разрезал воздух. Взрыв прогремел глухо, на Гривицком редуте взлетел столб черного дыма и тут же рассеялся. Спустя некоторое время раздался второй выстрел, и снова он оказался точным. Встревоженные турецкие аскеры забегали, словно тараканы, но быстро успокоились, потому что особого вреда разрывы не принесли, и русские пушки после долгой и беспорядочной канонады замолчали.

Генерал Бернгард фон Вердер криво усмехнулся, глядя на разворачивающуюся перед ним картину. Вообще-то недовольство было постоянным состоянием генерала в последнее время. Король Пруссии Вильгельм I еще в 1869 году назначил его военным атташе в Петербург, этот пост вполне можно было бы считать почетным, если бы не одно маленькое «но». Это назначение на корню подрезало карьеру генерала, превратив его в буквальном смысле в тыловую крысу. Во время Австро-прусской войны он отличился, и сам Вильгельм вручил ему заветного «Голубого Макса» – орден «Pour le Mérite», поэтому будущее виделось тогда еще полковнику фон Вердеру в самых радужных тонах. И тут случилось это самое проклятое «но».

Генерал застрял в Петербурге всерьез и надолго, в то время как его товарищи отличились на полях Франции, превратив скромное королевство Пруссию в могучую Германскую империю. Фон Вердер был вынужден любоваться на это из заснеженной России, скрежеща зубами от зависти. Ордена и слава поманили и пролетели мимо, даже новенькие генеральские эполеты не утешили. Правда, имперский генеральный штаб в секретном послании поставил перед ним важную задачу: точно оценить потенциал русской армии. Французский вопрос можно было считать решенным, но Германской империи по-прежнему не хватало жизненного пространства, и искать его можно было только на востоке. «Drang nach Osten»! Война русских с турками случилась очень кстати, только вот опять генерал был вынужден любоваться на чужие успехи и подвиги, что совсем не приносило радости. Из военного атташе он превратился в наблюдателя при императорской ставке, что было бессмысленно изначально. Ничего умного здесь увидеть было нельзя, фон Вердер несколько раз намекал, что хотел бы побывать в передовых частях, желательно у генерала Скобелева, которого считали восходящей звездой. Однако каждый раз он получал невнятные отговорки и неискренние извинения. И сейчас тоже он был вынужден наблюдать за штурмом Плевны из безопасного далека, откуда ни черта не было видно. А генералу обязательно нужно было лично ознакомиться с новыми русскими пушками, которые прислал из дикой Сибири некий Демидофф, вот только при ставке их не было. Нет, он не сомневался, что пушки герра Круппа лучше, однако германский офицер не должен верить, он должен знать. Поэтому фон Вердер дал коню шенкеля и постарался как можно незаметнее отъехать от собравшихся вокруг императора генералов.

Туман еще не до конца рассеялся, чем и воспользовался Скобелев. Он приказал Владимирскому полку начать выдвижение вперед под прикрытием этой завесы, но артиллерии огня не открывать, чтобы не встревожить турок раньше времени. Пусть они думают, что снова наступление будет вестись только на Гривицу. Полк успел бесшумно занять исходную позицию всего в нескольких сотнях шагов от третьего хребта Зеленых гор, благополучно миновав опасный промежуток между редутами Юнус-бей табия и Омар-бей табия. Впереди была Плевна!

Скобелев не собирался отставать от своих солдат, и подъехал к стоящим в колоннах солдатам. Кто-то вдруг громко сказал:

– Никак сам Скобелев?!

– Точно, он.

Солдаты вытянулись было по стойке смирно, но генерал махнул рукой.

– Не надо. Что, ребята, пообедали?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Готовы? Турка не боитесь?

– Да с вами мы всех опрокинем!

– Ну, тогда с богом!

Туман начал рассеиваться, и сзади загремела артиллерия, над турецкими позициями вспухли клубки шрапнельных разрывов. Скобелев привстал на стременах, выхватил саблю и крикнул:

– За мной! Ура!

– Ур-ра-а!!! – раскатился грозный клич, и Владимирский полк ринулся вперед.

Ошеломленные турки не сумели оказать серьезного сопротивления и бежали, оставив хребет в руках русских. Немногие задержавшиеся аскеры были безжалостно переколоты. Солдаты видели зверства турецких таборов в болгарских селах, и пленных брать никто не собирался. Но впереди была главная цель Скобелева – редуты Исса-ага табия и Кованлек табия. Если взять их, Плевна сама упадет в руки, и главные силы турок, сосредоточенные возле Гривицы, окажутся в окружении.

Однако это понимал и турецкий командующий Осман-паша, поэтому он сразу бросил на русских одиннадцать таборов, загремели пушки с редутов Юнус-бей и Омар-бей.

– Ну, что, Василий Федорович, выдержим? – обратился Скобелев к командиру владимирцев.

– Выдержим, Михаил Дмитриевич. Вот только дальше наступать моего полка точно не хватит, – ответил полковник Аргамаков.

– Тоже верно. – Скобелев достал часы и посмотрел на них. – Ничего, время у нас еще есть, общее наступление начнется нескоро. Алексей Николаевич, – повернулся он к верному Куропаткину, – пишите приказ Суздальскому и Ревельскому полкам: подтянуться на гребень и вместе с Владимирским полком идти на штурм.