Поворот рек истории

– Не любит он тебя. Даже если ему венчаться с тобой позволят, в чем я сомневаюсь, это ничего не значит. Наше венчание даже нововерцы никонианские не признают, не то что латиняне.

– Что ты ей голову морочишь! – прошипела невесть откуда взявшаяся Софья. – Как не признать венчание во имя Христово!

– Я морочу? – горько возразил Желябов. – А кто грозил упрятать француза в тюрьму, если не согласится к алтарю идти? Я уж боюсь представить, чем ты уговорила отца Трофима. Алечка, не надо! – он попытался погладить девушку по плечу. Та с яростью отшвырнула его руку:

– Я не верю вам!!! – и, рыдая, выбежала из комнаты. Пьер начал утешать ее, нежно говоря по-французски, как когда-то, много лет назад, когда еще был жив батюшка. Она затихла, боясь спугнуть счастливый момент.

Венчание все-таки чудом разрешили, с условием, что француз отречется от латинской веры, и даже назначили срок – после Рождества. И работа Пьеру нашлась, причем без протекции Софьи, через газету. Он стал уходить рано, а возвращаться поздно, говоря, что теперь денег нужно вдвое больше, чем раньше, и Алевтина радовалась тому, какой он заботливый, думает об их будущем. Она тоже много работала, чтобы накопить на хорошие рождественские подарки ему, сыну и благодетелям.

Однажды утром переулок, ведущий к Английскому клубу, оказался оцеплен полицией. Алевтина обогнула квартал, намереваясь выйти к Синему мосту с другой стороны, но снова столкнулась с оцеплением.

– Пустите, мне на работу, заругают! – взмолилась она.

– Где работаете, барышня? – спросил усатый полицейский.

– В Английском клубе.

– Тогда не заругают. Идите домой, нету больше вашего клуба, разнесли в щепки.

Алевтина шла по городу, раздумывая, что делать. Жалованье ей заплатить не успели. И даже если она сейчас устроится куда-нибудь еще, к Рождеству деньги не успеют.

Недалеко от Подьяческих улиц сидели в конторе ростовщики. Ей было очень страшно, но желание купить подарки оказалось сильнее, и она зашла внутрь. Из-за конторки выглянул старик с синим носом и в круглых очках с золотой оправой.

– Мне надо пять рублей, – храбро сказала она.

– Под залог?

– Нет, просто так.

Старичок затрясся от смеха:

– Гы-гы-гы, ты откуда такая взялась? Просто так!

– А у меня паспорт есть, – гордо сказала Алевтина и положила на конторку документ, который как раз вчера получила с помощью Софьи. Ростовщик хмыкнул:

– Паспорт на рынке не продашь. – Тем не менее, внимательно изучил его, повертел в руках вкладыш, приписывающий Алевтину к дому Софьиной матушки, и поинтересовался:

– У Варвары Степановны проживать изволите?

Девушка кивнула. Старик выдвинул ящичек и достал оттуда купюру с орлом.

– Держи. Через три месяца принесешь пять с полтиной.

– Я… я принесу. Но вы же не скажете Варваре Степановне?

– Зачем же? Такая молодая красавица всегда сможет вернуть долг сама.

Похолодев, Алевтина долго стояла, не решаясь взять купюру, потом все же схватила ее, выскочила наружу… и сразу увидела среди прохожих любимое лицо, обрамленное черными кудрями.

Месье смотрел в другую сторону, не замечая свою невесту. Он был не один, а с барышней благородной внешности, шел, полуобняв ее, и шептал на ушко. Алевтина закричала что-то нечленораздельное, бросилась наперерез и швырнула ему в лицо скомканной купюрой. Дальнейшее она плохо помнила. Вроде бы побежала куда-то в переулок, потом вернулась и пыталась найти деньги, но на улице уже не было ни пяти рублей, ни Пьера.

В сумерках она добрела до квартиры на Кузнечном. Открыл Андрей Иванович, она уткнулась в его сюртук и горько заплакала, не в силах ничего объяснить. Он взял ее на руки, понес в комнату и сел с ней на кровать, укачивая будто ребенка. В этот момент в комнату вошла Софья.

– Гхм…

– Алечке плохо, – объяснил муж, осторожно укладывая девушку на кровать.

– И что же на этот раз? Рука? Или голова?

– Я не буду жить! Не могу! – рыдая, выкрикнула Алевтина. Потом вдруг вскочила и бросилась к ногам благодетельницы:

– Софья Львовна, милая! Не оставьте Грегуара! Он ведь ни в чем не виноват. А я… я правда не смогу дальше… не уговаривайте… лучше уксусу дайте… а нет – я сама найду!

– Встаньте. Да возьмите ж себя в руки, наконец, – схватив девушку за плечи, Желябова сильно тряхнула ее. Та сразу перестала кричать и опустилась на кровать, глядя в одну точку. Сказала почти спокойно:

– Все равно я жить не буду. Пожалуйста, не оставьте Грегуара.

– Да как ты можешь! – воскликнул Андрей Иванович, а Софья села рядом с Алевтиной и сжала ее руки в своих:

– Самоубийство – грех великий, но уж вовсе недопустимо лишать себя жизни впустую, только из-за слабости недостойной.

– Я верила… все эти годы ждала и верила… только этим жила, – голос девушки будто утратил тембр, став бесцветным, – а теперь у меня будто душу вынули. Не уговаривайте, не смогу.

Желябова задумалась:

– Все время вы из крайности в крайность… Если уж совсем жить невмоготу – можно своей смертью пользу принести. Мы затеяли большое дело. Быть может, двум поколениям придется лечь на нем, но сделать его надо. А вы с нами же? Или не так говорю?

– Зачем ты, Соня, девочка вообще не ведь не понимает… – начал было муж, но Алевтина перебила:

– Я хочу! Хочу принести пользу. Может, будь все по-другому устроено – и батюшка был бы жив…

– Именно, – кивнула Софья, – это я и пытаюсь объяснить вам уже полгода. Мы расскажем вам, что нужно будет делать, если, конечно, вы не передумаете.

– Не передумаю. Только… Грегуар…

– О вашем сыне позаботятся, я вам обещаю.

– Но… – Андрей Иванович выразительно посмотрел на жену. Та обняла девушку:

– Не волнуйся. Она умеет молчать. Это видно.

…Не так уж много нового она и узнала. Помимо крестьянского кружка и общества славянофилов, о которых не велели говорить, есть настоящее тайное общество. Там совсем мало народу, и они вообще никогда не проводят собрания, боясь выдать себя. Скрываются в подвалах на окраине города и делают взрывчатку для бомб.

– Зачем бомбы? – спросила Алевтина. – Французов убивать? То есть… англичан?

– Разумеется, нет, – терпеливо объяснила Софья, – убивать нужно тех, кто довел нашу страну до позора. Думаете, отчего иностранцев так много стало? Не оттого ведь, что досадить нам они приезжают, но правительство наше сняло с них все налоги на торговлю и ремесла. А свой народ теперь побирается. Крестьяне землю бросают, армия наполовину распущена, люди скоро начнут бросаться друг на друга. А сейчас еще и славянофилов, тех, кто хоть как-то борется за Россию, пытаются запретить.

– Пахнет гражданской войной, – кивнул Андрей Иванович, – чиновники наши мечутся, пытаясь исправить то, что натворили в двадцать шестом, но только запутываются еще больше.

– Так и есть, – кивнула жена, – а добавь еще к нашим бродячим крестьянам беженцев из Болгарии и Греции… уличная резня может начаться очень скоро. И тогда всем матерям будет трудно защитить своих детей. Нужна бомба, очень точно брошенная для… мира. Отзвук ее взрыва должен разбудить сердце русского народа.

– Бомба мира… – повторила Алевтина, будто пробуя слова на вкус. – Разве так бывает? Но скажите точно, что мне нужно делать?

В этот вечер ей ничего не сказали. Она не смогла спать и просидела до утра с крупинкой надежды, что вдруг обозналась, вдруг явится Пьер и объяснит, в чем было дело. Но месье, как следовало ожидать, не пришел.

На следующий день супруги Желябовы внимательно посмотрели на девушку и, найдя, что ее решимость только окрепла, посвятили в суть дела. Оказывается, все российские несчастья случились из-за рода Романовых, который чем-то прогневил Бога. И спасение могло прийти только от более древнего рода Рюриковичей. Но для нового истинного царя, который почему-то носил фамилию Гагарин, нужно было подготовить место. Бомба, о которой говорила Софья, предназначалась Александру II.

– Так а мне куда идти? – с трудом дослушав, спросила Алевтина. – Давайте вашу бомбу, я готова.

– Большие дела быстро не делаются, – охладил ее пыл Андрей Иванович. – Кроме того, ты не одна металыцица в нашей организации. Жребий будут бросать. Может статься, вообще не в Петербурге это случится. Столица-то теперь в Славенске, царь там чаще бывает.

– Вы что, тоже обманываете меня? – в глазах девушки прочиталось такое отчаянье, что даже Софья смягчила свой обычный тон:

– Потерпи, дорогая. Всем сейчас несладко. Если суждено – то выпадет тебе.

…Такого печального Рождества Алевтина не помнила. Не порадовало ее и жалованье, которое все-таки выплатил ей хозяин разгромленного Английского клуба. Она даже думала не идти на службу в церковь, но, конечно, пошла. Сквозь слезы, застилавшие глаза, огоньки свеч, казалось, плыли куда-то.

На выходе из Казанского собора случилась драка. Начали все греки-беженцы, попытавшиеся в борьбе за праздничным подаянием оттеснить русских нищих, но какие-то мужики вступились за соотечественников и сильно побили грека. Тут же явились его товарищи – человек пятнадцать здоровых парней. Свалка быстро охватила площадь перед храмом и выкатилась на Невский. Завизжали женщины, засвистели полицейские, кто-то выстрелил. Андрей Иванович взял Алевтину за руку, пытаясь вытащить из бурлящей толпы. Она совершенно спокойно шла за ним, спросив только:

– Это уже гражданская война?

– Типун тебе на язык! – шикнула Софья. – Молчи!

После Рождества потянулись никчемные одинаковые дни. Алевтина работала теперь в дешевом трактире, где по вечерам время от времени ей приходилось уворачиваться от пьяных посетителей, обращавших внимание на ее молодость и красивые голубые глаза. Да и Андрей Иванович постоянно отпускал девушке комплименты, невзирая на молчаливое недовольство жены. Все это тяготило Алевтину, она просила Софью послать ее в Славенск, но та отказывала: там уже имелись свои метальщики.

Зачастил к Желябовым молодой человек в очках, который когда-то впервые открыл Алевтине дверь квартиры на Кузнечном. Он учился в университете на доктора и вдобавок руководил студенческим кружком славянофилов. Юноша этот тоже возмущался медлительностью заговорщиков.

– Вы теряете время! – говорил он шепотом таким яростным, что казалось, будто сейчас плюнет в собеседника. – Пока будете мямлить – царя уберут никонианцы! У них своя партия в этой игре, и она располагается, черт подери, ближе к трону!

– Но генерал Скобелев… – возражала Софья, а Андрей Иванович объяснял:

– Тут ведь мало одного цареубийства, его еще суметь использовать.

– Кстати, об «использовать», – вдруг задумчиво сказал очкарик, – помните, я говорил об университетском дореформенном кружке? Боюсь, они еще удивят нас всех.

– Без хорошей поддержки никого нынче не удивишь, – равнодушно отозвался Желябов.

– А вот не скажите! – юноша подпрыгнул, словно ужаленный. – Они опираются не на ваших зажравшихся Скобелевых, а на бездомных крестьян, которых отлучили от земли в двадцать шестом году. Они взывают к их корням, и, поверьте, эти корни отзовутся!

– Вздор! – отмахнулась Софья. – Выпейте лучше чаю, Семен. Ваши язычники не имеют никаких перспектив. И эта их, прости Господи, праправнучка святой Ольги, просто смешна.

– Как бы потом нам плакать не пришлось, – пробурчал Семен.

Прошло больше месяца. Однажды в субботу Варвара Степановна, поглаживая Котофея Патрикеича, как обычно читала «Ведомости». Вдруг она скомкала газету и отшвырнула ее с такой яростью, что кот прижал уши и скатился с дивана.

– Совсем разум потеряли! – горестно воскликнула Перовская. – Это что ж теперь, пол-Сибири англичанам отойдет?

Алевтина развернула смятые листы и прочитала: «Принят закон о совместной с английскими промышленниками разработке недр и окультуривании Зауральских земель».

– И это тоже царь разрешил? – поинтересовалась она.

– А куда ему деваться, власть-то вся у чиновников, – посетовала мать Софьи, – к тому же и сам он с их королевой Викторией в родстве. Эх, начнется теперь…

Следующие несколько дней Алевтина ходила настороженная, словно постоянно прислушиваясь к чему-то. Она чувствовала, что непоправимые перемены уже близки, ей было от этого неприятно и странно: как так? Жила себе в деревне, а теперь вот царя собралась убивать. Но при этом даже мысли у нее не возникало отказаться, а больше всего страшило, что жребий падет на кого-нибудь другогоили вообще все произойдет не в Петербурге.

Поэтому, увидев вдруг в своем трактире Таню, служанку Варвары Степановны, Алевтина разволновалась не на шутку. Та подошла с серьезным лицом и сказала вполголоса:

– Софья Львовна просили прийти на Кузнечный.

– Доработаю и приду…

– Нет, сейчас велели.

Сказавшись больной, Алевтина поспешила в знакомый дом у Владимирской церкви. Помимо Желябовых, у ярко горящего камина сидели двое незнакомых мужчин и одна женщина, брюнетка с выразительными черными глазами.

Увидев свою протеже, Софья небрежно кивнула и объявила:

– Есть известие от генерала Скобелева. Двадцать пятого февраля царь прибудет в Петербург на неофициальную встречу с родственниками королевы Виктории. А первого марта по старой традиции он проведет войсковой развод в Михайловском манеже. Оттуда поедет в карете до Зимнего, где будет английское чаепитие. Итак, друзья, честь вершить историю выпадает нам.

– Давайте, господа, уж к делу, – поторопил ее Андрей Иванович, который сегодня выглядел особенно мрачно, – кинем жребий и поймем, кому что предстоит делать.

Софья принесла ту самую шляпку с вуалью, в которой ходила в полицейский участок, положила в нее несколько свернутых бумажек. Извинилась:

– Кстати, не познакомила вас. Игнатий Гриневицкий, – кивнула она на молодого человека, благостно взирающего на всех. – А это – Николай Рысаков.

Лицо второго было напряженным, бегающий взгляд под низко посаженными бровям только усиливал гнетущее впечатление.

– И дамы, – продолжила Желябова, – Верочка Фигнер и наша новая помощница, Алевтина Задонская. Ну что же, тянем? Кто первый?

– Я! – крикнула Алевтина и, выхватив бумажку, торопливо ее развернула. – У меня «да» написано!

– Это безобразие! – возмутился Рысаков. – Молоко на губах не обсохло, и вперед всех…

– Постыдились бы Николай, – оборвала его Софья, – мои ученики так себя не ведут. Будете в наказание теперь тянуть последним. Пожалуйте сейчас вы, Игнатий Акимыч.

Гриневицкий со спокойной полуулыбкой запустил руку в шляпу и объявил:

– Тоже «да», – и улыбнулся Алевтине, – везунчики мы с вами, милая барышня.