Красавица и Чудовище. Сила любви

Потом отец и дочь обнимались, Белль похлопывала Филиппа по теплому боку, и Морис отправлялся в дорогу.

В этом году весь этот ритуал повторился в точности. Когда отец и Филипп наконец исчезли из виду, Белль вздохнула. «Итак, – подумала она, возвращаясь в дом. – Что же теперь?» Можно почитать, прибраться в доме или поработать в саду, но почему-то ни одно из этих занятий ее сейчас не привлекало. Хотелось сделать что-то другое, как-то отвлечься от мыслей вроде «горе мне, горе», охватывавших ее всякий раз, когда отец уезжал на рынок. Взгляд ее упал на большую кучу грязного белья, и Белль выгнула бровь. Обычно она терпеть не могла заниматься стиркой. У фонтана всегда сидели сплетницы-прачки, при виде Белль принимавшиеся многозначительно перемигиваться. Стоило ей подойти, и они начинали говорить громче, а их смех делался холоднее, так что стирка превращалась для девушки в пытку. Если бы можно было все перестирать за пару минут…

Оглядев комнату, она заметила одну из кожаных упряжей Филиппа и корзину яблок. Вдруг девушке в голову пришла одна идея. Улыбнувшись, она побежала в сарай, взяла все, что нужно, и направилась в деревню. К ее облегчению, у фонтана сидела одна-единственная девочка с грустными глазами. Белль уже случалось видеть ее в городке: девочка всегда была одна, и по тому, как та сутулилась и избегала смотреть людям в глаза, Белль заключила, что у бедняжки не очень много друзей. Белль наблюдала, как девочка окунает в фонтан рубашку, потом достает и принимается стирать.

Свалив груду белья на край фонтана, Белль начала доставать из карманов фартука принесенные вещи. Потом подошла к мулу горшечника Жана – животное стояло у двери в таверну, опустив голову и согнув одну заднюю ногу. Белль прикрепила один конец упряжи к уздечке мула, а другой – к маленькому деревянному бочонку. Потом свалила белье в бочонок, насыпала сверху мыльной стружки, подняла бочонок и бросила его в фонтан. Бочонок опрокинулся набок и стал медленно заполняться водой. Довольная получившимся результатом, Белль подошла к мулу и покачала у него перед носом яблоком. Мул пошел вперед. Девушка заманила его к фонтану и заставила ходить по кругу.

– Что ты делаешь?

Оглянувшись, Белль увидела, что девочка озадаченно наблюдает за ее действиями.

– Стираю, – ответила Белль как ни в чем не бывало.

Она указала на бочонок. Мул тащил его за собой, так что набравшаяся внутрь вода взбалтывалась и пенилась. Довольно кивнув, Белль вытащила из кармана фартука книгу и села читать. Потом опять поглядела на девочку – та пожирала книгу жадным взглядом – и улыбнулась.

– Ну же, чего ты ждешь?

Белль потеряла счет времени. Мул Жана все ходил вокруг фонтана, белье стиралось, хотя мыльной пены стало гораздо меньше, но девушка всего этого не замечала. Все ее внимание сосредоточилось на девочке. Она потратила все утро и часть дня, пытаясь научить ее читать. Белль знала, что деревенские старейшины хмурятся, видя читающих девочек: именно поэтому в местную школу ходили исключительно мальчики. Однако совесть не позволила Белль отказать девочке, когда та присела рядом с ней у фонтана и еле слышным шепотом попросила рассказать какую-нибудь историю. Мысль о том, что кто-то живет в этой деревне, не имея возможности сбежать хотя бы в книги, ужаснула Белль. А эта девчушка живет так всю жизнь. Белль решила, что это нужно изменить.

Обучение шло полным ходом. Читать девочка все-таки немного умела и схватывала на лету, ей просто требовалась практика.

– Си-ни-е пти… пти-цы ле-тят над… над… – девочка запнулась.

– Над темным лесом, – подсказала Белль. Она открыла было рот, собираясь прочитать следующее предложение, но ее прервал громкий окрик. Подняв глаза, Белль увидела, что на школьном крыльце стоит директор школы и лицо его перекошено от ярости. Девушка вздохнула: недолго же ей удалось посидеть в тишине и покое.

– Что, скажи на милость, ты творишь? – заорал директор, подбегая к ней. За ним следовала шеренга мальчиков в школьной форме, придававшей им сходство с маленькой армией. – Девочки не читают!

На его крики собрались горожане. Появился горшечник Жан, за ним следовал торговец рыбой, подошли даже падре Робер и Агата. Они выжидательно смотрели на Белль.

Выгнув красиво очерченную бровь, девушка посмотрела на рассерженного директора. Какое-то время они сверлили друг друга взглядами, потом Белль повернулась к девочке и улыбнулась.

– Попробуй еще раз, – предложила она.

С тем же успехом она могла бы поджечь пушечный фитиль. Горожане разразились криками: некоторые, вроде торговца рыбой и директора, – возмущенными, другие, как например падре Робер, – веселыми. Белль сидела спокойно, безучастная к окружающему шуму. «Пусть директор покричит в свое удовольствие и выпустит пар, – подумала она. – Хотя лучше бы он направил эту энергию на обучение учеников».

Внезапно грянул оружейный выстрел, и расшумевшиеся жители разом притихли.

Белль вздрогнула и подняла голову, но тут же округлила глаза.

Немного поодаль стоял, а точнее, позировал Гастон: подбоченившись, он сжимал направленное вверх ружье. Из дула оружия все еще вился дымок. Лефу, неизменный спутник охотника, проталкивался через толпу.

– Разойдись, народ! – покрикивал он. – Не заставляйте меня повторять дважды!

Гастон опустил ружье и передал его приятелю, потом оглядел толпу.

– Добрые люди так не поступают, – заявил он, качая головой. – Отправляйтесь-ка вы все… по домам. Живо!

Мощный рев Гастона оказался намного действеннее оружейного выстрела: деревенские, недовольно ворча, начали расходиться. Через несколько минут площадь вокруг фонтана почти опустела, остались только Белль, Гастон и Лефу. Даже девчушка убежала, напуганная грозным криком героя войны.

Белль не знала, смеяться или плакать. Гастон, несомненно, вообразил, что спас даму из беды, хотя это в каком-то смысле соответствовало истине. Вот только ей не хотелось быть обязанной самовлюбленному красавчику. Девушка встала и пошла прочь от фонтана. Гастон зашагал следом и даже – удивительное дело! – молчал несколько секунд, так что Белль на мгновение задумалась, не ошиблась ли она в своих подозрениях. Возможно, Гастон не станет восхвалять себя любимого. И тут охотник заговорил.

– Как я с ними расправился, а? – воскликнул он. – Как будто снова на войне очутился…

– Это было двенадцать лет назад, Гастон, – заметила Белль.

– Грустно, я знаю, – кивнул Гастон, явно не уловив сарказма в голосе девушки. Потом замедлил шаг, и лицо его приобрело серьезное выражение. – Уверен, Белль, ты считаешь, что у меня и так все есть, но кое-чего мне не хватает.

Белль, напротив, ускорила шаг, отчаянно надеясь сбежать.

– Даже и представить не могу…

– У меня нет жены, – продолжал Гастон, вроде бы искренне… нет, он словно произносил заранее отрепетированный текст. – Пока человек не увидит свое отражение в чьих-то глазах, он словно бы и не жил…

«О нет», – подумала Белль. Именно этого она и боялась. Нужно пресечь этот разговор о женах в зародыше.

– А ты видишь себя в моих глазах? – спросила она, стараясь говорить отстраненно и равнодушно.

Гастон кивнул.

– Мы оба бойцы, – заявил он, намекая на происшествие у фонтана.

– Я лишь хотела научить ребенка читать, – возразила Белль. «У меня и в мыслях не было становиться бойцом», – мысленно добавила она.

– Тебе следовало бы заниматься только… собственными детьми.

Слова Гастона задели Белль, словно мчащаяся на полном ходу телега. «Можно подумать, он знает меня, понимает мои желания и мечты, – подумала она. – Как он смеет так высокомерно себя вести?»

Девушка сжала кулаки и, старясь, чтобы голос звучал спокойно, сказала:

– Я пока не готова заводить детей.

– Возможно, ты просто еще не встретила подходящего мужчину, – ответил Гастон.

– Это маленькая деревня, – отрезала Белль. – Я здесь всех знаю.

– Может, тебе стоит приглядеться повнимательнее…

Белль покачала головой:

– Я уже пригляделась.

– Может, стоит приглядеться еще раз, – продолжал Гастон, в упор не понимая намека. – Кое-кто в последнее время сильно изменился.

«Ну хватит!» – хотелось закричать Белль. Даже если бы Гастон превратился в Марка Антония, а сама она стала бы Клеопатрой, то все равно не захотела бы быть с ним. Ни за что. Никогда.

– Послушай, – сказала наконец девушка. – Мы никогда бы не сумели сделать друг друга счастливыми. Ни один из нас не смог бы настолько сильно измениться. – И она пошла еще быстрее, надеясь оторваться от Гастона. Этот разговор слишком затянулся. Белль отчаянно хотелось добраться до дома, точно до безопасного маяка, и закрыть за собой дверь.

Но убежать от Гастона оказалось не так-то просто. Длинноногий охотник легко ее догнал.

– Белль, знаешь, что случается со старыми девами в этой деревне, после того как их отцы умирают? – спросил он обманчиво мягким тоном.

Девушка не ответила, и Гастон продолжал:

– Они просят подаяние на улицах. – Он взмахом руки указал на бредущую мимо Агату. – Так уж устроен наш мир, Белль. Простым людям вроде нас нелегко живется.

Белль остановилась и посмотрела Гастону в глаза.

– Может я и живу в деревне, – проговорила она, – но я не «простая». Мне жаль, но я никогда не выйду за тебя замуж, Гастон.

Она не оборачиваясь зашагала прочь.

Белль хотелось только одного: оказаться дома. Хотелось запереть дверь и притвориться, что сегодняшнего дня не было. Уже поднявшись на крыльцо, она не удержалась и обернулась. Гастон стоял там, где она его оставила, только маска героя слетела с его лица: теперь его черты исказились от ярости, и от этого зрелища по спине Белль пробежал холодок. Вздохнув, она вошла в дом.

«Когда-нибудь, – подумала она, закрывая дверь и обессиленно к ней прислоняясь, – когда-нибудь я найду кого-то, кто поймет меня, кого-то, кто позволит мне быть самой собой. Однажды я им всем покажу, что мои мечты намного больше… жителям городка никогда меня не понять».

Глава IV

Сверкнула молния, озарив лес жутким белым светом. В следующее мгновение подул ветер, над дорогой взметнулись сухие листья, и Филипп, бежавший нервной трусцой, боязливо прижал уши. Еще через секунду в небесах грянул гром, и глаза коня округлились, он замотал головой и закусил удила.

Сидевшему на ко́злах повозки Морису показалось, что конь словно говорит: «Давай повернем обратно, пока не поздно». Однако старый мастер понимал, что уже слишком поздно. Они заплутали в чаще, которую местные жители называли «темным лесом». Про эту чащобу ходили зловещие слухи. Одни поговаривали, будто здесь живут ведьмы, другие божились, мол, тут бегают стаи волков, причем эти твари поумнее иных людей. Третьи и вовсе утверждали, дескать, здешние деревья умеют говорить. В таком местечке запросто могут померещиться злобные, горящие глаза, неотрывно следящие за одиноким путником. И уж точно никому не захочется плутать здесь, да еще в бурю.

– Возможно, на том перекрестке мне следовало повернуть направо, старина, – пробормотал Морис, сжимая трясущимися руками поводья. Небо разрезала надвое еще одна молния. – А может, мне следует перестать делать вид, будто мой конь меня понимает.

Снова сверкнула молния, только на этот раз совсем рядом с Морисом и Филиппом. В повозку она не попала, а вот старому корявому дереву повезло меньше: молния расколола его надвое. Одна половина ствола рухнула на дорогу, прямо перед Филиппом, другая половина упала в другую сторону. Приглядевшись, Морис заметил, что вторая половина дерева рухнула рядом с узкой, едва заметной тропинкой.

Морис быстро огляделся по сторонам, раздумывая, что делать. Голос разума вопил, что следует продолжать путь по дороге, но другая, крохотная часть его сознания подсказывала, что дальше никак не проехать, во всяком случае не сегодня ночью. Ему не перетащить Филиппа с повозкой через упавшее дерево, да и самому через него не перелезть. Вздохнув, он дернул поводья, направляя коня к тропинке.

– Все будет хорошо, Филипп, – пробормотал мастер, и конь нервно заржал. «Надеюсь», – добавил он про себя.

Они медленно двигались по тропе, забираясь все дальше и дальше в лес, и Морис нервничал все сильнее. Погода, и без того паршивая, совсем испортилась, причем как-то странно. Несмотря на летнюю пору, с неба начал медленно падать снег, припорошив плащ старика и выбелив коричневую шкуру Филиппа. Вдобавок установилось зловещее безмолвие. Раскаты грома стихли, и вскоре лесную тишину нарушал только перестук копыт Филиппа.

А потом раздался жуткий вой.

В следующий миг из кустов выскочил огромный белый волк, лишь самую малость разминувшись с повозкой. Оглянувшись, Морис увидел целую стаю.

– Вперед, Филипп! – закричал он, с размаху хлопая вожжами по конской спине. – Скорее!

Он мог бы и не подстегивать коня: тот помчался бешеным галопом. Однако от резкого движения старая, ветхая повозка не выдержала; она заходила ходуном, упряжь ослабла, и тележка накренилась.

Морис отчаянно закричал, повозка перевернулась, а сам он взлетел вверх. Он слышал жалобный треск и позвякивание – это разбивались драгоценные музыкальные шкатулки, – а также кровожадное завывание волков. Морис понял, что сейчас упадет и погибнет. Однако в следующий миг падение вдруг прекратилось, и мастер, поглядев вверх, понял, что зацепился за ветку дерева и теперь беспомощно на ней висит.

Тем временем Филипп стряхнул с себя остатки кожаной сбруи и, лягнув задними ногами, свалил одного волка. Увидев, что хозяин висит под деревом, конь подбежал к нему и остановился. Не теряя ни секунды, Морис извернулся, высвободился и упал прямо на конскую спину. Потом закричал «н-но!» и ударил Филиппа пятками по бокам.

Они поскакали через лес; Морис изо всех сил цеплялся за гриву коня. Волки преследовали ускользающую добычу, их глаза бешено сверкали, пасти открылись, обнажив острые зубы.

Тут Морису показалось, что он краем глаза заметил какой-то проблеск. Нежели это постройка… безопасная гавань в этом Богом забытом месте? В следующий миг стало ясно, что ему не померещилось: впереди выросли ворота, огромные, украшенные кованым узором, обледеневшие. Стоило коню и всаднику к ним приблизиться, как створки слегка приоткрылись. Филипп скакнул внутрь, и створки ворот снова закрылись, едва не прищемив конский хвост. Волчий вой вдруг сменился испуганным потявкиванием, и хищники убежали.

Если бы Морис только что не спасся от стаи волков, он, вероятно, озадачился бы их поспешным бегством и тем фактом, что ворота открылись и закрылись сами собой. Возможно, он даже задался бы вопросом: как мог такой огромный, богато украшенный замок возникнуть словно из ниоткуда? Однако Морис обо всем этом не подумал. Вместо этого он снова стукнул Филиппа пятками по бокам и поехал к замку и его обитателям.

На своем веку Морис повидал немало величественных строений, в конце концов большую часть жизни он прожил в Париже, над которым возвышаются великолепные здания. Он разбирался в архитектуре, ценил ее красоту и, сам будучи художником, восхищался мастерами, способными воплотить свои идеи в реальность. Однако все увиденное им в Париже не шло ни в какое сравнение с тем, что он лицезрел сейчас.

Большие замковые башни вздымались в небо, словно бросая вызов земному притяжению. Стены были сложены из серого камня, так что казалось, что замок вырастает прямо из земли. Дорога, по которой трусил Филипп, на поверку оказалась длинным мостом, протянувшимся над замерзшим рвом и ведущим прямо к парадному входу. Справа от огромных дверей шла широкая колоннада. К удивлению Мориса, за колоннами росли, невзирая на холод, прекрасные розовые кусты, на которых цвели белоснежные розы.

Морис почувствовал укол страха. Розы посреди зимы? Где это видано? Однако страх быстро прошел, стоило мастеру заметить просторную конюшню: ее дверь была открыта, а внутри горела лампа.

Подъехав к постройке, Морис спешился и завел Филиппа в конюшню. На пороге он помедлил и огляделся. Конюшня как конюшня, ничего примечательного.

– Вода, свежее сено, – пробормотал Морис, похлопывая коня по крупу. – Похоже, тебе здесь будет хорошо, старина. – Он обернулся и посмотрел во двор. – Отдыхай, а я пока засвидетельствую свое почтение хозяевам.

Повернувшись, он пересек двор и, поднявшись по ступеням, подошел к дверям замка. Тут у него по спине вновь побежали противные мурашки. Он увидел ряд факелов, вот только вставлены они были в железные канделябры, выполненные в виде человеческих рук, причем сделаны они были так искусно, что казались настоящими. Не удержавшись, Морис даже постучал по одному канделябру, но рука осталась неподвижной. А вот дверь – нет. Она сама собой распахнулась перед стариком.

– Ау! – позвал Морис, вглядываясь в полумрак. – Есть кто дома?

Эхо его голоса разлетелось по огромному залу. Откуда-то из глубины замка раздавались еле слышные звуки клавесина. Похоже, решил Морис, дома все же кто-то есть.

Переведя дыхание, Морис собрался с духом и пошел по залу.

– Простите меня, – воскликнул он. – Я не хотел вот так вторгаться без приглашения, но мне нужно где-то укрыться от бури. Эй?

Через высокие окна в зал струился слабый свет, так что можно было разглядеть интерьер. Заметив вешалку, Морис снял шляпу, плащ и повесил сушиться, после чего пошел дальше. Он смотрел только перед собой, поэтому не заметил, что, стоило ему повернуться к вешалке спиной, та ожила и стряхнула снег с его плаща и шляпы – совсем как собака, выбравшаяся из воды.

Стоявшие на столе большой канделябр и причудливо украшенные часы тоже не привлекли внимания Мориса. Стоило ему пройти мимо, как канделябр медленно повернулся и поглядел вслед человеку.

– Ты что творишь? – прошептали часы. Канделябр вывернул шею еще больше. – Прекрати!

Подсвечник тут же замер, но вовсе не потому, что послушался часов. Он замер, потому что Морис, услышав тихий шепот, резко обернулся.

Мучительно долгое мгновение старый мастер смотрел на часы и канделябр, потом подошел к столу, взял канделябр в руки и принялся рассматривать. Повертел так и этак, перевернул вверх ногами, покрутив вправо, влево, и наконец легонько постучал по нему пальцем. Звяк, звяк, звяк. В конце концов Морис, очевидно, решил, что канделябр вполне себе обычный, поставил его на стол и пошел дальше.

Он не видел, как канделябр держится за голову и трет лоб, не обращая внимания на негодующий шепот часов: «А я тебе говорил!»

Морис продолжал свое путешествие по замку. В центре огромного фойе располагалась ведущая на второй этаж массивная лестница. Морис миновал лестницу едва ли не на цыпочках: в этом огромном замке он чувствовал себя незваным гостем. При виде развешанного на стене оружия всевозможных видов, форм и размеров у Мориса чаще забилось сердце. Кто бы здесь ни жил, он понимал толк в геральдике. Морис прошел мимо нескольких закрытых дверей и наконец оказался перед двойными позолоченными дверями, створки которых сами собой перед ним распахнулись. За дверями, насколько мастер сумел разглядеть в полумраке, простирался огромный бальный зал. В зале тут и там валялись давно сгнившие остатки праздничного убранства; приглядевшись повнимательнее, Морис вздрогнул, заметив наскоро починенное окно.

Поежившись, мастер повернулся спиной к залу. От этого места веяло какой-то безграничной печалью. Этот зал предназначался для веселья, но превратился в обитель отчаяния и грусти. Возвращаясь обратно в фойе, Морис гадал, что же здесь случилось, почему бальный зал стал таким. Наконец он пожал плечами, точно это помогло бы прогнать охватившую его меланхолию, и вдруг краем глаза заметил какое-то движение.

Морис подпрыгнул от страха, не в силах вздохнуть, но уже в следующий миг с облегчением перевел дух, поняв, что смотрит на свое отражение. На стене висело разбитое зеркало, в центре которого зияла дыра, словно кто-то ударил по нему кулаком. Из-за дыры зеркало искажало отражение Мориса. Он посмотрел на себя: морщины под глазами стали глубже, нос съехал влево. Морис поднял руку и дотронулся до щеки, словно желая проверить, действительно ли это оптический обман или его лицо и впрямь так изменилось.

Тут Морис услышал потрескивание огня в камине – где-то совсем рядом. Повернувшись, он увидел приоткрытую дверь, а за ней – теплый свет. Старый мастер посмотрел на свои руки – они все еще дрожали после того, как он увидел зловещее зеркало. Не раздумывая ни секунды, он вошел в комнату. Там действительно жарко горел огонь, да какой! Тут имелся огромный, богато украшенный камин.

– О-о-о, так-то лучше, – пробормотал Морис, подходя к камину и протягивая к огню озябшие руки. – Как хорошо…

Когда его грудь и руки согрелись, он повернулся спиной к камину, и глаза его округлились от изумления. В комнате с камином имелась еще одна дверь, ведущая в другую комнату. Там стоял длинный, красиво накрытый стол, буквально ломившийся от яств – судя по ароматам, ужасно вкусных. У Мориса забурчало в животе.

Оглядевшись, дабы удостовериться, что поблизости нет других гостей, и никого не обнаружив, Морис покинул комнату с камином и перешел в комнату, где стоял накрытый стол. В животе у него снова заурчало. Безусловно, ему не следовало есть без приглашения… но он не справился с собой. Отломил от огромной буханки краюху хлеба, отрезал толстый кусок сыра от еще более массивной сырной головы.