Мама чашки убирает со стола, Папа слушает Бетховена с утра, «Ножи-ножницы» — доносится в окно, И на улице становится темно. Раздается ультиматум «марш в кровать!» — То есть вновь слонов до одури считать, Или вскидываться заполночь с чужой Перевернутой от ужаса душой. Нюра-дурочка, покойница, ко мне Чего доброго пожалует во сне — Биографию юннату предсказать Али «глупости» за фантик показать. Вздор и глупости! Плательщики-жильцы При ближайшем рассмотреньи — не жильцы. Досчитали под Бетховена слонов И уснули, как убитые, без снов. Что-то клонит и меня к такому сну. С понедельника жизнь новую начну. И забуду лад любимого стиха «Папе сделали ботинки…» — ха-ха-ха. И умолкнут над промышленной рекой Звуки музыки нече-лове-ческой. И потянемся гуськом за тенью тень, Вспоминая с бодуна воскресный день. 1999 «всё разом — вещи в коридоре…»
всё разом — вещи в коридоре отъезд и сборы впопыхах шесть вялых роз и крематорий и предсказание в стихах другие сборы путь неблизок себя в трюмо а у трюмо засохший яблока огрызок се одиночество само или короткою порою десятилетие назад она и он как брат с сестрою друг другу что-то говорят обоев клетку голубую и обязательный хрусталь семейных праздников любую подробность каждую деталь включая освещенность комнат и мебель тумбочку комод и лыжи за комодом — вспомнит проснувшийся и вновь заснет 1999 «Я по лестнице спускаюсь…»
Я по лестнице спускаюсь И тихонько матюкаюсь. Толстой девочке внизу Делаю «козу». Разумеется, при спуске Есть на психику нагрузки. Зря я выпил без закуски — Как это по-русски! Солнце прячется за тучкой. Бобик бегает за Жучкой. Бьется бабушка над внучкой — Сделай дяде ручкой. 1999 «Фальстафу молодости я сказал „прощай“…»
Фальстафу молодости я сказал «прощай» И сел в трамвай. В процессе эволюции, не вдруг Был шалопай, а стал бирюк. И тем не менее апрель С безалкогольною капелью Мне ударяет в голову, как хмель. Не водрузить ли несколько скворешен С похвальной целью? Не пострелять ли в цель? Короче говоря, я безутешен. 2000 «видимо школьный двор…»
видимо школьный двор вестибюль коридор сдача норм гто или вроде того завуч или физрук насмерть проветрен класс голосуем лес рук надо же сколько нас тщась молодежь увлечь педагог держит речь каждого под конец ждет из пизы гонец затеряться в толпе не дано никому на такое чп нету увы цэ у должен знать назубок школьник повестку дня лягу на правый бок не тормоши меня пусть дадут аттестат пусть оставят в живых гомонит листопад митинг глухонемых 2000 «Цыганка ввалится, мотая юбкою…»
Петру Вайлю
Цыганка ввалится, мотая юбкою, В вокзал с младенцем на весу. Художник слова над четвертой рюмкою Сидишь — и ни в одном глазу. Еще нагляднее от пойла жгучего Все-все художества твои. Бери за образец коллегу Тютчева — Молчи, короче, и таи. Косясь на выпивку, частит пророчица, Но не содержит эта речь И малой новости, какой захочется Купе курящее развлечь. Играет музычка, мигает лампочка, И ну буфетчица зевать, Что самое-де время лавочку Прикрыть и выручку сдавать. Шуршат по насыпи чужие особи. Диспетчер зазывает в путь. А ты сидишь, как Меншиков в Березове, — Иди уже куда-нибудь. 2001 «Мою старую молодость, старость мою молодую…»
Мою старую молодость, старость мою молодую Для служебного пользованья обрисую. Там чего только нет! — Ничего там особого нет. Но и то, что в наличии, сходит на нет. И глаза бы мои не глядели, как время мое Через силу идет в коллективное небытие. Обездолят вконец, раскулачат — и точка. Что ли, впрок попрощаемся, дурочка, Звездочка, Ночка? Уступая тебя сукомольцам и прочей шпане, Напоследок скажу: вспоминай обо мне. И про черный свой день понадежней припрячь их — Отражения нежностей наших телячьих В голом зеркале шкафа, которое снег освещал. Знать по памяти вдох твоего вожделенья и выдох И иметь при себе, когда кликнут с вещами на выход, При условьи, что память приравнена к личным вещам. 2003 «чтобы липа к платформе вплотную…»
чтобы липа к платформе вплотную обязательно чтобы сирень от которой неделю-другую ежегодно мозги набекрень и вселенная всенепременно по дороге с попойки домой раскрывается тайной мгновенной над садовой иной головой хорошо бы для полного счастья запах масляной краски и пусть прошумит городское ненастье и т. д. и т. п. наизусть грусть какая-то хочется чтобы смеха ради средь белого дня дура-молодость встала из гроба и на свете застала меня и со мною еще поиграла в ту игру что не стоила свеч и китайская цацка бренчала бесполезная в сущности вещь 2003 «Выуживать мелочь со дна кошелька…»
Л. Р.
Выуживать мелочь со дна кошелька Вслепую от блеска заката И, выудив, бросить два-три медяка В коробку у ног музыканта. И — прочь через площадь в закатных лучах В какой-нибудь Чехии, Польше… Разбитое сердце, своя голова на плечах — Чего тебе больше? 2004 «Ржавчина и желтизна — очарованье очей…»
Ржавчина и желтизна — очарованье очей. Облако между крыш само из себя растет. Ветер крепчает и гонит листву взашей, Треплет фонтан и журнал позапрошлых мод. Синий осенний свет — я в нем знаю толк как никто. Песенки спетой куплет, обещанный бес в ребро. Казалось бы, отдал все, лишь бы снова ждать у метро Женщину 23-х лет в длинном черном пальто. 2004 «Признаки жизни, разные вещи…»
Признаки жизни, разные вещи — примус и клещи. Шмотки на выброс, старые снимки — фотоужимки. Сколько стараний, поздних прозрений, ранних вставаний! Дачная рухлядь — вроде искусства, жизни сохранней. И воскрешает, вроде искусства, сущую малость — всякие мысли, всякие чувства, прочую жалость. Вплоть до частушки о волейболе и валидоле… Платье на стуле — польское, что ли, матери, что ли? 2005 W
А. Б.
Среди прочего, отец научил отыскивать Кассиопею — небесную «дубль-ве». Среди прочего, незадолго до смерти построил дачу. Есть что-то непристойное в расхожих россказнях о загробных проделках усопших: о сберкнижке, чудом обнаруженной на сорокадневье вкладчика; о сверхъестественном падении этажерки, знаменующем-де присутствие покойного — и т. п. Тьфу!.. Будто поминаются не «возлюбленные тени», а массовики-затейники средней руки. Вот когда новогодней ночью из дюжины свечей на дачном снегу держались до последнего ровно пять, образовав вышеуказанный астрономический зигзаг… 2005 «„Или-или“ — „и-и“ не бывает…»
«Или-или» — «и-и» не бывает. И, когда он штаны надевает, Кофе варит, смолит на ходу, Пьет таблетки, перепроверяет Ключ, бумажник, электроплиту И на лестницу дверь отворяет, Старый хрен, он уже не вздыхает, Эту странность имея в виду. 2005 «Драли глотки за свободу слова…»
Драли глотки за свободу слова — Будто есть чего сказать. Но сонета 66-го Не перекричать. Чертежей моих не троньте — Нехорош собой, сутул Господин из Пиндемонти Одежонку вешает на стул. День-деньской он черт-те где слонялся Вечно не у дел. Спать охота — чтобы дуб склонялся, Чтобы голос пел. 2005 «В коридоре больнички будто крик истерички…»
В коридоре больнички будто крик истерички В ширину раздается, в длину. И косятся сестрички на шум электрички, Пациенты теснятся к окну. От бессонницы воображенье двоится — То слоняешься по коридорам больницы, То с тяжелым баулом бегом В хвостовой поспеваешь вагон. Как взаправду, толпятся в проходе старухи, Как живой, гитарист — трень да брень. Наизусть сочиняй воровские кликухи Станций и деревень. Предугадывай с маниакальной заботой Новобранца со стрижкой под нуль. Пусть пройдет вдоль вагона с жестокой зевотой Милицейский патруль. И тогда заговорщицки щелкнет по горлу Забулдыга-сосед. Память-падальщица, ишь ты, крылья простерла! Вязкий ужас дорожных бесед. Отсылающих снова к больничной курилке, Где точь-в-точь просвещал человек. Но по логике сна озираешься в ссылке — То ли Вытегра, то ли Певек. Так и травишь себя до рассвета, Норовя, будто клеем шпана, С содроганием химией, химией этой Надышаться сполна. 2006 «В черном теле лирику держал…»
В черном теле лирику держал, Споров о высоком приобщился, Но на кофе, чтобы не сбежал, Исподволь косился. Все вокруг да около небес — Райской спевки или вечной ночи. Отсебятина, короче, С сахаром и без. Доходи на медленном огне Под метафизические враки. К мраку привыкай и тишине, Обживайся в тишине и мраке. Пузыри задумчиво пускай, Помаленьку собираясь с духом, Разом перелиться через край — В лирику, по слухам. 2006 «Мне нравится смотреть, как я бреду…»
Мне нравится смотреть, как я бреду, Чужой, сутулый, в прошлом многопьющий, Когда меня средь рощи на ходу Бросает в вечный сон грядущий. Или потом, когда стою один У края поля, неприкаян, Окрестностей прохожий господин И сам себе хозяин. И сам с собой минут на пять вась-вась Я медленно разглядываю осень. Как засран лес, как жизнь не удалась. Как жалко леса, а ее — не очень. 2006 «„О-да-се-вич?“ — переспросил привратник…»
Ю. К.
Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин…
В. Ходасевич «О-да-се-вич?» — переспросил привратник и, сверившись с компьютером, повел, чуть шевеля губами при подсчете рядов и мест. Мы принесли — фиалки-не фиалки — незнамо что в пластмассовом горшке и тихо водрузили это дело на типовую серую плиту. Был зимний вполнакала день. На взгляд туриста, неправдоподобно — обыденный: кладбище как кладбище и улица как улица, в придачу — бензоколонка. Вот и хорошо. Покойся здесь, пусть стороной пройдут обещанный наукою потоп, ислама вал и происки отчизны — охотницы до пышных эксгумаций. Жил беженец и умер. И теперь сидит в теньке и мокрыми глазами следит за выкрутасами кота, который в силу новых обстоятельств опасности уже не представляет для воробьев и ласточек. 2007 «Очкарику наконец…»
Очкарику наконец овчарку дарит отец. На радостях двух слов связать не может малец. После дождя в четверг бредешь наобум, скорбя. «Молодой, — кричат, — человек!» Не рыпайся: не тебя. Почему они оба — я? Что общего с мужиком, кривым от житья-бытья, у мальчика со щенком? Где ты был? Куда ты попал? Так и в книжке Дефо попугай-трепло лопотал — только-то и всего. И по улице-мостовой, как во сне, подходит трамвай. Толчея, фонарь на столбе. «Негодяй, — бубнят, — негодяй!» Не верти, давай, головой — это, может быть, не тебе. 2007 Портрет художника в отрочестве
i Первый снег, как в замедленной съемке, На Сокольники падал, пока, Сквозь очки озирая потемки, Возвращался юннат из кружка. По средам под семейным нажимом Он к науке питал интерес, Заодно-де снимая режимом Переходного возраста стресс. Двор сиял, как промытое фото. Веренице халуп и больниц Сообщилось серьезное что-то — Белый верх, так сказать, черный низ. И блистали столетние липы Невозможной такой красотой. Здесь теперь обретаются VIPы, А была — слобода слободой. И юннат был мечтательным малым — Слава, праздность, любовь и т. п. Он сказал себе: «Что как тебе Стать писателем?» Вот он и стал им. 2006 ii Ни сика, ни бура, ни сочинская пуля — иная, лучшая мне грезилась игра средь пляжной немочи короткого июля. Эй, Клязьма, оглянись, поворотись, Пахра! Исчадье трепетное пекла пубертата ничком на толпами истоптанной траве уже навряд ли я, кто здесь лежал когда-то с либидо и обидой в голове. Твердил внеклассное, не заданное на дом, мечтал и поутру, и отходя ко сну вертеть туда-сюда — то передом, то задом одну красавицу, красавицу одну. Вот, думал, вырасту, заделаюсь поэтом — мерзавцем форменным в цилиндре и плаще, вздохну о кисло-сладком лете этом, хлебну того-сего — и вообще. Потом дрались в кустах, еще пускали змея, и реки детские катились на авось. Но, знать, меж дачных баб, урча, слонялась фея — ты не поверишь: все сбылось 2007 Антологическое
Сенека учит меня что страх недостоин мужчины для сохраненья лица сторону смерти возьми тополь полковник двора лихорадочный треп первой дружбы ночь напролет запах липы уместивший всю жизнь вот что я оставляю а Сенека учит меня 2008 «Мама маршевую музыку любила…»
Мама маршевую музыку любила. Веселя бесчувственных родных, виновато сырость разводила в лад призывным вздохам духовых. Видно, что-то вроде атавизма было у совслужащей простой — будто нет его, социализма, на одной шестой. Будто глупым барышням уездным не собрать серебряных колец, как по пыльной улице с оркестром входит полк в какой-нибудь Елец. Моя мама умерла девятого мая, когда всюду день-деньской надрывают сердце «аты-баты» — коллективный катарсис такой. Мама, крепко спи под марши мая! Отщепенец, маменькин сынок, самого себя не понимая, мысленно берет под козырек. 2008 Голливуд
Федеральный агент не у дел и с похмелья узнает о киднеппинге по CNN. Кольт — на задницу, по боку зелье — это почерк NN! Дальше — больше опасных вопросов. Городской сумасшедший сболтнул, где зарыт неучтенный вагон ядовитых отбросов. «Dad!» — взывает девчушка навзрыд. В свой черед с белозубою шуткой негр-напарник приходит на помощь вдвоем с пострадавшей за правду одной проституткой — и спасен водоем. А к экрану спиной пожилой господин, весь упрек и уныние, моет посуду (есть горазды мы все, а как мыть — я один) — и следы одичания видит повсюду. Прикрываясь ребенком, чиновная мразь к вертолету спешит. Пробил час мордобоя. Хрясь наотмашь раскатисто, хрясь! И под занавес краля целует героя. И клеенчатый фартук снимает эстет. С перекурами к титрам домыта посуда. Cказка — ложь, но душа, уповая на чудо, лабиринтом бредет, как в бреду Голливуда, окликая потемки растерянно: «Dad?!» 2009 «А самое-самое: дом за углом…»
А самое-самое: дом за углом, смерть в Вязьме, кривую луну под веслом, вокзальные бредни прощанья — присвоит минута молчанья. Так русский мужчина несет до конца, срамя или славя всесветно, фамилию рода и имя отца — а мать исчезает бесследно… 2009 «У Гоши? Нет. На Автозаводской?..»
У Гоши? Нет. На Автозаводской? Исключено. Скорей всего, у Кацов. И виделись-то три-четыре раза. Нос башмачком, зеленые глаза, а главное — летящая походка, такой ни у кого ни до, ни после. Но имени-то не могло не быть! Еще врала напропалую: чего-то там ей Бродский посвятил, или Париж небрежно поминала — одумайся, какой такой Париж?! Вдруг вызвалась «свой способ» показать — от неожиданности я едва не прыснул. Показывала долго, неумело и, морщась, я ударами младых и тощих чресел торопил развязку. Сегодня, без пяти минут старик, я не могу уснуть не вообще, а от прилива скорби. Вот и вспомнил — чтоб с облегчением забыть уже на веки вечные — Немесова. Наташа. 2009 «Старость по двору идет…»
Старость по двору идет, детство за руку ведет, а заносчивая молодость вино в беседке пьет. Поодаль зрелые мужчины, Лаиса с персиком в перстах. И для полноты картины рояль виднеется в кустах. Кто в курсе дела, вряд ли станет стыдиться наших пустяков, зане метаморфозой занят: жил человек — и был таков. А я в свои лета, приятель и побратим по мандражу, на черный этот выключатель почти без робости гляжу. Чик-трак и мрак. И все же тайна заходит с четырех сторон, где светит месяц made in China и спальный серебрит район, где непременно в эту пору, лишь стоит отодвинуть штору, напротив каждого окна — звезда тщеты, вот и она. 2010 «Вот римлянка в свои осьмнадцать лет…»
Е. С.
Вот римлянка в свои осьмнадцать лет паркует мотороллер, шлем снимает и отрясает кудри. Полнолунье. Местами Тибр серебряный, но пробы не видно из-за быстрого теченья. Я был здесь трижды. Хочется еще. Хорошего, однако, понемногу. Пора «бай-бай» в прямом и переносном, или напротив: время пробудиться. Piazza de’ Massimi, здесь шлялись с Петей (смех, а не «пьяцца» — черный ход с Навоны), и мне пришло на ум тогда, что Гоголь березу вспомнил, глядя на колонны, а не наоборот. Так и запишем. Вот старичье в носках и сандалетах (точь-в-точь как северные старики) бормочет в лад фонтану. А римлянка мотоциклетный шлем несет за ремешок, будто бадейку с водой, скорее мертвой, чем живой. И варвар пришлый, ушлый скиф заезжий так присмирел на склоне праздной жизни, что прошептать готов чувихе вслед: «Хранят тебя все боги Куна…» 2011 Подражание
Into my heart an air that kills…
A. E. Housman Двор пуст и на расправу скор и режет без ножа. Чье там окно глядит в упор с седьмого этажа? Как чье окно? — Твое окно, ты обретался здесь и в эту дверь давным-давно входил, да вышел весь. 2011 «Когда я был молод, заносчив, смешлив…»
Когда я был молод, заносчив, смешлив, раз, в забвенье приличий, я не пошел ни на сходку повес с битьем зеркал, ни к Лаисе на шелест ее шелков. А с утра подался на Рижский вокзал, взял билет, а скорее всего, не брал, и за час примерно доехал до… — вот название станции я забыл. В жизни я много чего забыл, но помню тот яркий осенний день — озноб тополей на сентябрьском ветру, синее небо и т. п. В сельпо у перрона я купил чекушку и на сдачу батон, спросил, как короче пройти к реке — и мне указали кратчайший путь. В ивах петляла Истра-река, переливалась из света в тень. И повторялись в реке берега, как повторяются по сей день. Хотя миновало сорок лет — целая вечность коту под хвост, — а река все мешает тень и свет; но и наш пострел оказался не прост. Я пил без закуски, но не косел, а отрезвлялся с каждым глотком. И я встал с земли не таким, как сел, юным зазнайкой-весельчаком. Выходит, вода пустячной реки, сорок лет как утекшая прочь стремглав, по-прежнему держит меня на плаву, даже когда я кругом неправ. Шли и шли облака среди тишины, и сказал я себе, поливая траву: «Значит, так» — и заправил рубашку в штаны — так с тех пор и живу. 2011 «Обычно мне хватает трех ударов…»
О. Т.
Обычно мне хватает трех ударов. Второй всегда по пальцу, бляха-муха, а первый и последний по гвоздю. Я знаю жизнь. Теперь ему висеть на этой даче до скончанья века, коробиться от сырости, желтеть от солнечных лучей и через год, просроченному, сделаться причиной неоднократных недоразумений, смешных или печальных, с водевильным оттенком. Снять к чертям — и на растопку! Но у кого поднимется рука? А старое приспособленье для учета дней себя еще покажет и время уместит на острие мгновения. Какой-то здешний внук, в летах, небритый, с сухостью во рту, в каком-нибудь две тысячи веселом году придет со спутницей в музей (для галочки, Европа, как-никак). Я знаю жизнь: музей с похмелья — мука, осмотр шедевров через не могу. И вдруг он замечает, бляха-муха, охотников. Тех самых. На снегу. 2011 Animal planet
…а диктор нам и говорит: «Сегодня Нэнси проводит необычный мастер-класс. Сезон дождей оставил по себе болота, и поблизости в трясину по брюхо провалилась буйволица. И мать наглядно обучает львят искусству лобовой атаки…» О, подлое мое воображенье! Мне заживо — мне, мне — паршивцы объедают мочку носа, глаза и щеки, уши и загривок!.. Что, командир, мир привести в движенье каким-нибудь другим горючим, кроме резни и ужаса, было слабо?! Одно из трех: ты — или неумеха, как Коля-Николай, сантехник и борец с похмельем; или извращенец. Или (в порядке бреда) ты у нас — маньяк-артист, в гробу видавший жалость. Как бы то ни было, последний лемминг имеет право пискнуть в голос «fuck you» и в небо оттопырить средний пальчик … 2013 «Вчера мне снился скучный коридор…»
Вчера мне снился скучный коридор, где ходим мы с отцом туда-обратно. И я несу какой-то вздор, а он молчит, в свой драп одет квадратный. Вдруг девица-краса из прежних дней — вся вечная разлука и могила — и вот я норовлю украдкой к ней прижаться, чтобы отпустило. Когда отец из темного угла — о прописной психоанализ! — проговорил, что мама умерла — и спешно мы засобирались. Но вспомнил я сквозь тусклое кино с каким-то непристойным облегченьем, что все они мертвы давным-давно, и справился с сердцебиеньем. Лишь мне до срока с этой стороны в избытке мертвенной печали наведываться мимоходом в сны, куда они навек откочевали. 2013 «Старый князь умирает и просит…»
Старый князь умирает и просит: «Позовите Андрюшу…» Эта фраза из раза в раз вынимает мне душу, потому что, хотя не виконты и не графья мы, в самых общих чертах похоже на смерть моей мамы. Было утро как утро, солнце светило ярко. «Позовите Сашу, Сережу, найдите Марка», — восклицала в беспамятстве и умерла назавтра. Хорошо бы спросить напрямую известного автора, отчего на собственный мир он идет войною, разбивает сердца, разлучает мужа с женою. Либо что-то в виду имеет, но сказать не умеет, либо он ситуацией в принципе не владеет. 2013 «Говорю ли с женой об искусстве…»
Говорю ли с женой об искусстве или скромно блюду тишину, речь в конечном итоге о чувстве, обуявшем меня и жену. Иль, сверкая вставными зубами, поучаю красавицу дочь — снова та же фигня между нами, не иначе, сомнения прочь! Или с сыном, решительным Гришей, за бутылкой тиранов кляну, речь о том же идет, что и выше — в мирных строфах про дочь и жену. И когда я с Магариком Лешей в многодневный запой ухожу, объясненье одно — он хороший, этот Леша, с которым дружу. Даже если гуляю барбосов с грубой целью «а-а» и «пи-пи», у тебя не должно быть вопросов — это тоже в порядке любви. Очень важно дружить и влюбляться, от волнения много курить, по возможности совокупляться и букеты собакам дарить! 2013 Из Екклесиаста
Владимиру Радунскому
Кирпич Толстого для отвода глаз на парте, а украдкой из-под парты слепую копию взахлеб читает класс в двадцатых числах марта. Доска закатом злачным залита, и невдомек унылым педагогам, чем там Элеонора занята сперва с виконтом, после — с датским догом. Физ-ра. «Чи-то-чи-ма-чи-ду-чи-ра» — вот, собственно, и все про эту Тому. Но задница ее! Но буфера! Бреди давай по направленью к дому, наперевес держа свою истому, как будто в пику старому и злому Толстому, Аракчееву добра. Греши, пока грешится — твой черед. Нет опыта, чтоб задом наперед с равнением на вечную разлуку. Чи-со-чи-весть до времени не в счет, и суета сует свое берет, когда на реках трогается лед, и барчуки насилуют прислугу. 2014 «tombe la neige»
Снег под утро завалил дворы и стогны, а на третьем этаже пылают окна. Спят филистеры от мала до велика, а на третьем этаже не вяжут лыка. Новый гость в дверях — и сна как не бывало, на колу мочало начинай сначала — Достоевский, ностальгия по капстранам И, само собою, ненависть к тиранам. В ванной нежный запах рвоты с перепою, а на кухне суд вершится над толпою. Много позы, много вздора, много пыла, мимо пепельниц оброненного пепла и сумятицы, но все же что-то было, плюс, конечно, пекло в чреслах, в чреслах пекло. Новый гость заводит речь о мокром снеге, замечает, что не прочь отведать снеди, и включается, жуя, в пиздеж о смерти. Как-то так. И приложеньем к снегопаду — близкий танец под французскую эстраду. 2013 Смерть в Париже
Памяти друзей
Эта девушка божилась, что умрет в Париже. К своему стыду, не знаю, где ее могила. Вероятно, не в Париже, а гораздо ближе, если у нее в Кузьминках сердце прихватило. О, поспешные обеты, нищие обеды! Много скверного спиртного под мануфактуру. Пусть прочтут стихи по кругу нервные поэты, будто здесь у нас — парадный вход в литературу. Здесь у нас лежат на кухне алкаши-аркадцы, изнывая от похмелья. Разве нет, Аркаша? Пастухам к лицу цевница, каждый рад стараться — да с утра тахикардия, выручай, Наташа! Через час пришла с мороза горе-парижанка, и сказала, открывая крепкие напитки: — Или я люблю искусство и поэтов жалко, или, есть такое мненье, дело в щитовидке… А покойный друг Аркадий стал ей строить куры и, как записной Ромео, взвыл «О, говори же, светлый ангел!» Вновь сгущался чад литературы — в тот запой и прозвучала мысль про смерть в Париже. 2015 Сказка
Раскачивается волна и моет бережок. Он — рыцарь бедный, а она слаба на передок. У них с рассвета мимими — чаёк, герань, уют, а ближе к вечеру они в сердцах тарелки бьют. Не раз он вскидывал копье, но в битвах тосковал по глупым возгласам ее — «прикольно», «блин» и «вау». В конце концов, смахнув слезу, в ужасную грозу уплыл он по морю в тазу на голубом глазу. Все, что здесь мелют о любви между двумя людьми, — херня, гори оно огнем, ебись оно конем! Я — дядя с левою резьбой, с повинной головой. Вот я стою перед тобой, как лист перед травой. 2016 «За соловьем не заржавеет…»
И. Д.
За соловьем не заржавеет — овраги стонут и гремят, и жизнь внезапно цепенеет точь-в-точь один Хаджи-Мурат, когда, свое волненье выдав, он расплескал кувшин с водой, внимая пению мюридов под обреченною звездой. 2015 «Детский ад на старинной картинке…»
Детский ад на старинной картинке, где спускают семь шкур по старинке — жарят заживо, вдумчиво бьют, кормят сельдью и пить не дают. А когда торжествует наука, в ход идет просвещенная мука: рай утраченный (вид из окна) — дуб, скамейка, мангал, бузина. 2018 Домашняя работа
(Рассуждения о поэзии)
От автора
Всю сознательную жизнь я время от времени размышлял над всякими вопросами поэзии, которой отдал эту самую жизнь, — прошу прощения за пафос. Окончательных ответов на свои вопросы я, по всей видимости, не получил, но собственно ход моей мысли может быть любопытен для людей, особенно молодых людей, не равнодушных к этому искусству[2].
Им в первую очередь я и адресую эти рассуждения.
А посвящаю я настоящие писания моему отцу, Марку Моисеевичу Гандлевскому, который искренне любил стихи и, видимо, увлек меня своей любовью.
Танцы за плугом
Г. Ф. Комарову
