Хирургия Плоти

…реальностью, подумал он.

Он был прав лишь отчасти. Красота отражала только смысл; она была чем-то сотворенным, а не перенесенным. Смит уставился на движущуюся фигуру и ее эбеновый блеск. Казалось, она смотрит на него через плечо, покрытое тенью…

— Слишком поздно, правда?

Конечно. Его жизнь закончилась. Его лицо словно засосало внутрь. Старое сердце заколотилось в впалой клетке его груди. Но, по крайней мере, он умрет, размышляя об этом; по крайней мере, он умрет, пытаясь.

Призраки. Не диккенсовские призраки, размахивающие цепями и стонущие среди кладбищ. Не прозрачные привидения, укутанные в простыни. Призраки были сущностями последствий человеческих поступков, неудач и несбывшегося. Призраки были осколками реального мира. И что тогда будет с миром? Реальность, а не каменная сфера, область… перемещения — изменяемая область, которая съёживается с каждым новым поколением и каждой новой эпохой.

Призрак обернулся. Ее черная бездна глаза расширились.

— Ну вот, теперь я тебя понимаю, а? — Смит почувствовал гордость. — Старая, умирающая в грязи, палка не так глупа, как ты думала.

Сделай меня реальной, послышалось приглушенное эхо.

— Не знаю, как, — раздраженно ответил Смит.

Ты знаешь.

Он плакал? Возможно, Смит тайно плакал всю свою жизнь. За его спиной, на стене висела гравюра де Кунинга[30], «Этюд женщины № 1», которую он считал величайшей картиной 20 века. Картина напомнила ему девушку из его смутного прошлого, но он никогда не говорил ей о своих настоящих чувствах. Таким образом, он чувствовал себя чересчур правильным, чтобы упускать из виду образ этой самой монументальной неудачи. Смит тяжело задышал, вспомнив об этой полной потере. По крайней мере, боль напомнила ему, что он еще жив.

Затем он включил радио. Казалось, приятно умереть под Вивальди, или легкий ноктюрн от «Field»[31]. Кроме того, Смит хотел слышать красивую музыку, когда он столкнулся с призраком. Теперь он кое-что знал: призрак — этот человек-тень — был его исповедником.

Он встал, щелкнув суставами, пересек комнату, атрофированный, сморщенный и уже бледный, как смерть. Он чувствовал, как просачивается рак, и это было удивительно нейтральное ощущение. Перемещение, подумал он. Каждое новое поколение, каждый новый век. Да, мир был царством эмоций, из которых, несомненно, родилась эта странная вещь в его комнате. Из темноты радио завизжало еще одну нечестивую новость дня: Бомба взорвалась на авиалайнере, разбросав сотни тел по окраинам Лос-Анджелеса… Мужчина из Флориды, изнасиловавший 15-летнюю девочку и отрубивший ей руки в локтях, был условно освобожден через восемь лет за хорошее поведение… Группа ученых собралась в Вашингтоне, чтобы обсуждать преимущества использования мозговой ткани абортированных плодов для генетических исследований… Террористы бросили семь ранцевых зарядов в израильское родильное отделение…

Взгляни.

Призрак указал на окно. Смит выглянул из окна. Сначала то, что он увидел, казалось прекрасным: теплая бесконечная ночь, усеянная звездами; высокая, блистательная луна и четкие, идеально симметричные человеческие памятники. Пейзаж зданий был похож на замысловатую резьбу на плоскогорье безупречного черного цвета с крошечными огоньками.

— Красиво, — пробормотал Смит.

Но затем его реальность предстала в ином свете. Мигают красные и синие огни ужаса. Сирены. Стрельба. Отдаленные крики. Прохладный ветерок разносил хаотичный смрад.

Смит моргнул.

Почитай меня. Сделай меня реальной.

Призрак переместился. Теперь он понял.

Пришло время, не так ли? Время для новой реальности. С твоей реальностью покончено, не так ли?

Призрак имел в виду не его жизнь — конечно, нет. Он имел в виду этот век.

Ночь почти иссякла. Призрак двигался, как черный песок, пока не стал совершенной, прекрасной плотью. Темные длинные прямые волосы и темные глаза. Темная отблескивающая нагота. Нереально отполированная кожа, гладкая на ощупь, как только что сотканный шелк. И это была вовсе не женщина, а девочка, маленькая девочка. И это не был призрак…

Богиня, понял Смит.

Голос богини закружился, как вода в канализации или мусор, выброшенный в сточные канавы.

Новый Темный Век нуждается в летописце.

Смит почувствовал огонь внутри. Он наблюдал, как протягивается его рука, но это не была рука с прожилками и печеночными пятнами, которую он знал. Это была новая рука, выкованная в истине, в признании. Смит заплакал, не обращая внимания на новую горячую кровь, свежую кожу, сильные мышцы и твердое сердце. Он обнял богиню.

Он начал скользить вниз, словно по смазанному жиром шесту, отшелушивая ее идеальную кожу и показывая ее истинный возраст. Ее ужас пел ему, и она обняла его в ответ; её обнаженная фигура сияла ненавистью, болезнью, безумием. В отчаянии и в гное.

В жестокости и горе.

В Истине.

Смит преклонил колени в поклонении, и поцеловал маленькие ножки, которые теперь были запекшимися от крови, потрохов и экскрементов вечности.

перевод: Zanahorras

Руки

Когда санитары привезли парня, было похоже, что он сидел в ванной, полной крови.

— Чёрт побери! — закричал Паркер, думая о том, что через пять минут он должен был освободиться. Мой рабочий день, почти закончился!

Доктор Паркер был совершенно лыс; в его обязанности также входило отвечать за отделение неотложной помощи «Бухта-4» в течение последних двенадцати часов или, по крайней мере, одиннадцати часов и пятидесяти пяти минут. Он работал с полудня до полудня следующего дня, восемь дней подряд, и через пять минут у него должен был начаться выходной. Конечно, было бы неплохо просто пойти домой и немного поспать, но это кровотечение выглядело, по крайней мере, как двух или трехчасовая швейная работа.

— Не забудь свою клятву Гиппократа, — с язвительной усмешкой заметил Молер, его стажёр. У Молера была короткая борода и чересчур умная задница. — Похоже, ты задержишься, папочка, и будешь скучать по «Лено».[32]

— Просто положи это мясо на стол, — приказал Паркер. Он ухмыльнулся, когда Молер и санитар подняли неподвижного пациента на операционный стол. — Какие у него показатели, Бен Кейси[33]? — обратился он к фельдшеру скорой помощи.

Санитар показал ему средний палец.

— Похоже, одно «сквозное» с повреждениями внутри правого бедра. Мы наложили жгут и привезли его.

— Разве медики больше не ходят в медшколу? — спросил Паркер. — Почему вы не перевязали его в машине скорой помощи?

— Потому, что мы подобрали его на Джексон-стрит, в двух минутах езды отсюда, доктор-придурок, — ответил медик.

Гребаные мясники, — подумал Паркер. — Никогда не уважают настоящих врачей.

— Слишком много крови, — заметил Молер. — Пуля могла попасть в бедренную артерию.

— Да уж, — сказал Паркер. — По крайней мере, эти две ходячие марионетки знают, как накладывать жгут.

— У чувака группа крови «А+», о, повелитель кукол, — добавил санитар. — Веселитесь, парни. А я сваливаю отсюда.

— Спасибо, что остался помочь, — съязвил Паркер.

— Эй, это дерьмо — твоя работа, а моя работа — обеспечивать тебя этим дерьмом. Это ты получаешь сто пятьдесят кусков в год. Так что веселись.

Санитар ушёл.

Ешь дерьмо и умри, — подумал Паркер.

— Нам нужно три пинты «А+» в С4, немедленно, — сказал Молер и повесил трубку. Затем он наклонился над жертвой, и прищурившись посмотрел на залитый кровью пах. — Выглядит маленьким, как будто кто-то стрелял в него из.25 или.32-го. Целился в его член, но промахнулся на дюйм.

Пулевое отверстие в диаметре чуть больше сигареты. Паркер натянул стерильные перчатки «Tru-Touch».

— Они подобрали его на Джексон, в такой час? Он, вероятно, любитель подцепить проститутку, стал грубить, и она его подстрелила. — Паркер всё время получал таких. — Не могу сказать, что виню её.

— Скорей всего, ты прав…

Дверь палаты распахнулась, это снова был санитар.

— Ах да, я забыл тебе сказать. Мы проверили бумажник парня, когда забирали его — он капитан Отдела Убийств городской полиции.

— Шевелись! — завопил Паркер. — Блядь!!!

— Чёрт! — Молер покачал головой. — Брось, парень умирает.

— Я не хочу, чтобы чёртов коп умер у меня на столе! Бери отсос и ножницы! Мы оперируем его прямо сейчас!

Звякнули блестящие инструменты; Молер подхватил поднос и поднял пару немецких ножниц марки «Sistrunk».

Паркер надел монокуляр, что-то вроде пластиковой гарнитуры с единственной линзой, надеваемой на глаз; он понадобиться, чтобы увидеть повреждённые артериальные стенки. Совершенно лысый, вместе с монокуляром, Паркер выглядел как безумный нацистский ученый.

После того, как рана была обнажена, он разрезал ногу вдоль бедренной артерии и с помощью почти микроскопической иглы и нити выполнил предоперационную лигатуру,[34] чтобы замедлить артериальное кровотечение.

— Давай! — крикнул он — Сними с него штаны!

— Понял, — сказал Молер.

Ножницы разрезала брюки вместе с кожаным поясом как папиросную бумагу. Паркер на мгновение обернулся и схватил скальпель «Arista». Его отсвет из нержавеющей стали подмигнул ему в накладных расходниках. Но не успел он повернуться к пациенту, как услышал мрачное бормотание Молера.

— О, чёрт!

— Что? — рявкнул Паркер. — Только не говори мне, что он «двухсотый»![35]

— Нет, но… тебе лучше взглянуть на это. Думаю, это — тот парень, о котором писали в газетах…

Доктор Паркер обернулся. Он закрыл глаз, над которым покоился монокуляр, и посмотрел вниз свободным глазом. Молер действительно умело обрезал ножницами брюки пациента, а заодно и трусы. И когда Паркер увидел то, что там лежало, он сразу понял, что имел в виду его интерн.

«Пациент» держал в трусах отрубленную человеческую кисть.

* * *

Думаю, я понял, что Джеймсон был тем самым, в тот момент, когда полицейский психиатр объяснил психологический профиль преступника. Но, когда Джеймсон привёл меня в свою квартиру в Беллтауне и показал мне эти фотографии, на них было что-то написано. Он представил меня своей жене, затем показал мне ряд фотографий в рамках над камином. На одной он был изображён ребёнком, отец обнимал его за плечи.

Но матери на них не было.

Отсутствие содействия в воспитательном прикосновении…

Меня зовут Мэтт Хоуг, я — криминальный репортёр, работающий в «Сиэтл Таймс». Другие газеты называют убийцу «Рукоблудом», и думаю, именно поэтому капитан Джей Джеймсон обратился ко мне. Пару недель назад он пришёл прямо ко мне в офис и сказал:

— Мне нужна твоя помощь.

Это был коп, один из шишек — капитан, назначенный заместителем шефа. Копы обычно ненавидят прессу, но вот этот высокий, внушительных объёмов парень, сверкающий своим жетоном перед моим лицом, просил меня о помощи.

— Это дерьмо с «Рукоблудом» — моё дело, — сказал он.

— И моё тоже, — возразил я.

— Вот почему я здесь.

Он, сел, вытащил сигарету, спросил не возражаю ли я, если он закурит, и закурил прежде, чем я успел ответить. Теперь оглядываясь назад, я понимаю, что уже тогда должен был догадаться. Этот парень был похож на извращенца. У него были морщины на лице, как у Джеймса Стрита из «Speed Freak».[36] Один глаз казался чуть выше другого. И у него были эти странные грязные, светлые волосы с проседью и загар на загрубевшем, обветренном лице, как у старого моряка. Он не был похож на копа. Он был похож на убийцу.

— Я знаю, что это твоё дело, — сказал он. — Tы думаешь, я пришёл по приколу?

— Простите, капитан? — сказал я.

— Все газеты в этом чертовом штате печатают всю эту бульварную чушь об этом деле. Они выставляют меня самым некомпетентным копом в истории департамента. A это прозвище «Рукоблуд», котороe они толкают? Это звучит нелепо, и поэтому я выгляжу так же нелепо. — Джеймсон встал, закрыл дверь моего кабинета и вернулся на свое место. Струйки сигаретного дыма, казалось, следовали за ним, как призраки. — Да что твориться с этой чертовой прессой? — сказал он, а потом этот сукин сын стряхнул пепел на мой ковер. — Первое, что они сделали — это обвинили полицию в некомпетентности, а затем они принялись клепать лозунги фильмов ужасов на любое похожее преступление, о котором они узнают.

— Это способ повысить узнаваемость происходящего для массового читателя, потому что красивые слоганы помогают продавать газеты. Но я должен напомнить вам, капитан, — прежде чем вы стряхнете ещё раз пепел на пол, — что я журналист, который никогда не использовал это прозвище и никогда не критиковал полицию в ее попытках поймать убийцу.

— Да. Вот почему ты мне нравишься.

Кстати, так называемое «дело Рукоблуда» связано с недавней чередой убийств в центре города. Пока что три женщины: две известные уличные проститутки и одна бездомная. Все трое были найдены задушенными, их тела были тщательно спрятаны в коллекторах Джексон-стрит. И все трое были найдены с отрезанными кистями рук. Они были отрублены топором или мачете.

— И не беспокойся про свой ковёр, — продолжил он. — Что? Ваша большая газета не может позволить себе уборщицу?

— Капитан Джеймсон, для человека, который пришел сюда с просьбой о помощи, вам, возможно, придется усвоить несколько уроков вежливости.

— О, к ебеням это дерьмо. Не будь ты чертовым нытиком. Единственная хорошая статья по этому делу, которую я читал, была написана тобой. Поэтому я хочу заключить сделку.

— Что ещё за сделка?

— Было убито гораздо больше трех девушек. Всё равно эта информация рано или поздно просочится. Так что я хочу, чтобы ты опубликовал её первым. Поэтому я расскажу тебе все о деле, и о том, чего не слышала пресса. Ну так как, ты готов?

— Да, сэр, думаю, что да, — понял я. — Но в чем подвох?

— Ни в чём я доверяю тебе. Плюс ты пишешь для самой респектабельной газеты в городе. Все, о чем я тебя прошу, так это немного расслабиться. Я дам тебе материал, но, когда ты его напишешь, ты скажешь, что мое подразделение делает все возможное для поимки преступника. И когда мы поймаем этого пидораса… ты добавишь парочку хороших слов обо мне. Договорились?

— Не пойдет, — сказал я. — Bы подкупаете меня. У вас хватило наглости прийти сюда и сказать мне такое? Ради Бога, я же репортер!

— Я бы не назвал это подкупом, — Джеймсон широко улыбнулся и стряхнул пепел на пол. — Тот дешифратор, который у тебя есть? Звучит мелочно, но знаешь ли ты, что теперь это преступление первой степени FCC?[37] Федеральное преступление. Для начала — год тюрьмы и штраф в пять тысяч. A ещё давай поговорим о твоих доходах. Ты газетный журналист с внештатными подработками на стороне? Ты же не платишь подоходный налог, верно? И сколько статей ты написал под псевдонимом? Мистер «Мансплат», или «Незнакомец», или «Ракета»?

Сукин ты сын, — подумал я.

— Ну так что? Мы наконец можем поговорить? — спросил Джеймсон.

* * *