Почти год назад я также видел озеро с высоты Приморского хребта вблизи ворот Малого моря; но это было при тусклом лунном свете ночью, а теперь тот же вид представился днем при ярком солнечном освещении и произвел гораздо более сильное впечатление. И я подумал, что приходится вернуться к старому мнению, высказанному еще академиком Палласом более ста лет тому назад, что Байкал образовался в виде огромного и глубокого провала в земной коре, а не является результатом сжатия силурийских складок, как предположил геолог Черский, изучавший в течение четырех лет геологическое строение берегов озера и составивший в 1886 г геологическую карту его на двух листах в масштабе 1:420 000. Эта карта в настоящее время — через 60 лет, конечно, сильно устарела, но остается единственной. Между тем, это озеро является единственным на земном шаре по своим особенностям; оно имеет свыше 600 верст длины и до 60 верст ширины. Его поверхность расположена на высоте 435 м над Уровнем океана, но дно его опускается на 1400 м ниже уровня океана, т. е. на огромную глубину, не достигаемую никаким другим озером. В Байкале водятся некоторые животные и растения, обитающие в морях, а не в пресных бассейнах, именно — тюлень и морская кремневая губка; вообще его флора и фауна представляют много своеобразного и загадочного, до сих пор окончательно не разъясненного, хотя их изучали уже многие исследователи на протяжении последних 80 лет; на берегу озера существует с 1930 г. специальная лимнологическая станция Академии Наук СССР, главной задачей которой является изучение Байкала во всех отношениях.

Геолог Черский считал, что это озеро является очень древним — остатком силурийского моря. Но новые исследования показали, что оно, наоборот, очень молодое и в современной форме возникло не ранее современного геологического периода, хотя впадина начала уже создаваться в юрский период. В прошлой главе я говорил уже о молодых движениях земной коры, обусловивших образования Тункинской долины и контраст между формами рельефа ее боков — Хамар-дабана и Тункинских альп. Впадина Байкала создана теми же молодыми движениями, доказательства которых распределены на большом протяжении от середины нагорья Хангай в Монгольской Народной Республике до р. Учура на Алданском плато, т. е. на протяжении 2400 верст. На этом протяжении земная кора в течение третичного периода начала вспучиваться, конечно, очень медленно и постепенно в виде длинного и широкого вала, называемого Байкальским сводовым поднятием. Это поднятие, охватившее фундамент, состоящий из самых древних докембрийских пород, разбивалось продольными и поперечными трещинами на отдельные клинья, которые в своем движении вверх отставали один от другого, а некоторые даже опускались вниз. Поднятые клинья образовали горные цепи — Хамар-дабан, Тункинские и Китойские альпы, Онотский и Приморский хребты, остров Ольхон, Чивыркуйский, Южно- и Северно-Муйские хребты, Делюн-Уран, Кодар и Удокан, а опустившиеся образовали глубокие долины, самые глубокие из которых заполнились водой и образовали озера — Косогол, Малое море и Байкал. К долинам этого сводового поднятия принадлежат Тункинская, Верхней Ангары, р. Муи, р. Чары и целый ряд более мелких. На востоке это поднятие оканчивается восточнее верхнего течения р. Алдана плоским Учурским сводом, также разбитым разломами.

В юрский период этого поднятия еще не было, так как угленосные юрские отложения Иркутского бассейна доходят по берегам р. Ангары почти до оз. Байкал и здесь, местами на самом берегу озера, обрываются и опущены на большую глубину в воду. Во вторую половину третичного периода на месте южной части озера уже была впадина, заполненная водой, в которой отложились верхнетретичные угленосные отложения; это, по видимому, был зародыш современного Байкала. Но поднятие всего свода имело место еще позже, судя по излияниям базальтовой лавы на высотах Саяна, Тункинских альп, Хамар-дабана; эти излияния происходили еще до поднятия в эпоху миоцена, судя по флоре прослоя в базальте Саяна. Поднятие развивалось постепенно в конце третичного периода, а одновременно некоторые клинья, на которые выпучиваемый свод разламывался на всем своем протяжении, отставали от других при поднятии, как показывают верхнетретичные угленосные отложения на восточном берегу Байкала южнее ст. Мысовой, которые все-таки теперь подняты против своего первоначального положения ниже уровня воды, в которой они образовались. Другие клинья, наоборот, опускались очень глубоко, как те, которые составляют современное дно Байкала, дно оз. Косогол, или неглубоко, как клинья дна Тунюинской долины, р. Муи и других впадин.

Приходится думать, что это поднятие совершилось не в один прием, а в несколько, с перерывами, и продолжалось еще в четвертичный период, судя по базальтовым лавам, излившимся уже не на поверхности свода (до его поднятия), а на дне долин, врезанных в этот свод и, очевидно, поднимавшимся по трещинам разломов. Эти излияния несомненно гораздо более молодые, чем первые, и некоторые из них происходили даже из небольших вулканов, возникших на трещинах разлома. Хорошо сохранившиеся вулканы известны в бассейне р. Оки в Саяне, возле Тунки в Тункинской долине, на р. Джиде и в трех пунктах вблизи р. Витима на Витимском плоскогорий.

Слабые движения клиньев в сводовом поднятии происходят и в настоящее время; их доказывают сильные землетрясения, свойственные местности на берегах оз. Байкал, и новые нивеллировки на берегах этого озера, обнаружившие, что в одних местах берег немного поднимается, в других — опускается.

При сводовом поднятии самые узкие клинья, поднятые особенно высоко, подверглись сильному размыву и поэтому быстро получили резкие «альпийские» формы. Таковы Тункинские и Китойские альпы в Саяне, хребты Делюв-Уранский и Северно-Муйский, Удокан, Каларский хребет в бассейне р. Витима.

Эти выводы об образовании глубокой впадины оз. Байкал в связи со сводовым поднятием целой длинной полосы в Восточной Сибири, которая начинается в Монголии и кончается в бассейне Алдана, являются результатом исследований ряда геологов в течение сорока лет и оформились сравнительно недавно. Восхищаясь видом Байкала с высоты Приморского хребта в мае 1890 г., я ничего этого еще не знал и мог только подумать, что это озеро действительно занимает большой провал в земной коре, как полагали академики больших экспедиций XVIII века.

Спуск по восточному склону Приморского хребта был очень длинный и не представлял трудностей — мы шли пешком без дороги; разные кусты, трава, отдельные деревья, небольшие скалы сменяли друг друга в длинном овраге, пока мы не спустились на тысячи полторы метров; затем мы поехали по берегу Малого моря до устья р. Сармы. Здесь мы отпустили наших, охотников с лошадьми, и они направились прямым вьючным путем через горы в Хогот, а меня с писарем буряты доставили в Ольхонскую степную думу на южном берегу ворот Малого моря, где был центр управления бурятами, живущими на р. Ольхоне и в береговой полосе западного берега Байкала. В этой думе мы могли уже получите земских лошадей, чтобы проехать в Хогот по колесной дороге через село Косая степь. Писарем в думе был поляк из ссыльных 186 I г. Он очень уговаривал нас переночевать в думе, угощал чаем, познакомил нас со своей довольно миловидной дочерью, которая особенно ухаживала за мной. Она, может быть, надеялась, а вдруг понравится молодому проезжему инженеру и вырвется из этого медвежьего угла, где жила с детства среди сплошного бурятского населения. Но мне, конечно, хотелось скорее вернуться в Хогот к семье, чтобы продолжать неожиданно прерванное путешествие на золотые прииски, и, несмотря на уговоры, мы уехали и прибыли в Хогот поздно вечером. Эта экскурсия дала мне дополнительные сведения о Прибайкальских горах, описанные в отдельной статье в Известиях Восточно-Сибирского отдела.

Чтобы не возвращаться еще раз к золотым приискам в Прибайкальских горах, организации которых я помог в этой экскурсии, упомяну, что мои охотники и писарь Хогота подали заявки в Горное управление, два прииска на р. Нуган были им отведены, и они несколько лет платили небольшой подесятинный налог за эти отводы. Но средств на разведки у них не было. В Иркутске я предлагал нескольким золотопромышленникам взять эти прииски в аренду и начать добычу золота. Но уединенность их положения, отсутствие колесной дороги через горы и, вероятно, недоверие к молодому геологу были причинами того, что никто не соблазнился моим предложением. Подкрепить свои слова о возможной золотоносности этой речки предъявлением хорошей пробы намытого на ней золота хотя бы в 2–3 золотника я не мог. Бедные владельцы этих приисков, конечно, вскоре отказались от них, и речка Нуган, насколько знаю, до сих пор не разведана, и вопрос об ее золотоносности открыт.

VII. По рекам Лене и Витиму на Ленские прииски

Из Хогота мы поехали дальше по Якутскому тракту, миновали с. Качуг на р. Лене, где начинается судоходство в весеннее половодье и где строили паузки — неуклюжие квадратные баржи из толстого леса, в которых купцы и золотопромышленники сплавляли вниз по реке разные товары и припасы для приисков и для торговли в приречных селениях и городах. Этот весенний сплав по р. Лене имел большое значение для приисков и для всего населения берегов реки до Якутска и дальше. Товары всякого рода, подвезенные за зиму из-за Урала, чаи, поступавшие через Монголию, хлеб прошлого урожая, туши мороженого мяса и пр. — все это сплавлялось на паузках вниз по реке, население и прииски снабжались многим на целый год. Товары для приисков шли безостановочно до Витима и там перегружались на баржи; товары для населения плыли на паузках в виде плавучей ярмарки, останавливаясь на всех станциях и селах для торговли. Эти ярмарки мы видели, плывя по Лене в разных местах. Слабое в то время пароходство по реке имело для населения меньшее значение, чем весенний сплав в паузках.

Мы проехали еще две станции дальше Качуга до Жигаловой, где начинается постоянный водный тракт в Якутск. Отсюда проезжающим в теплое время года дают на станциях не экипаж с ямщиком и лошадьми, а лодку с гребцами, которые и везут путешественников как вниз по реке, так и вверх. В последнем случае к гребцам присоединяют еще лошадь и мальчика; лошадь тянет лодку с пассажиром и гребцами вверх по течению на бечеве, мальчик едет на ней верхом и управляет ею, гребцы правят лодкой, подгребают в помощь лошади в трудных местах и, сдав пассажиров на следующей станции, плывут на той же лодке домой, а мальчик едет назад верхом по тропе. Только зимой, когда Лена замерзает, почтовая гоньба ведется с помощью саней; весной и осенью во время ледостава и вскрытия проезд труден — приходится ехать верхом, а вещи везти вьюком от станции до станции.

_{Фиг. 2. Станция Туруцкая на берегу р. Лены. Здание почтовой станции, снятое с берега реки}

Менять на каждой станции не только гребцов, но и лодку и перегружать вещи, конечно, было бы скучно. Поэтому мы в Жигалове купили небольшую лодку — шитик, по местному названию (фиг. 3); ее средняя часть имела крышу, представляя небольшую закрытую каюту, а на носу был устроен очаг для разведения огня в виде ящика с песком и стояком для подвешивания котелка и чайника. Мы устроились в каюте, брали на станциях двух гребцов, за которых платили прогоны как за пару лошадей; жена варила чай и обед. Вечером — раньше или позже, в зависимости от расстояния, останавливались на станции, жена с сыном уходили ночевать в дом, а я оставался спать в каюте для охраны вещей. Плыть можно и ночью, меняя гребцов, но мы не торопились; кроме того я хотел видеть весь путь по Лене при дневном освещении. Возле каких-либо интересных скал мы останавливались для их осмотра. Так мы делали четыре или пять станций за день, на станциях покупали хлеб и другую провизию; погода была уже теплая, и вся поездка, продолжавшаяся до ст. Усть-Кут дней семь, была очень приятная.

_{Фиг. 3. Красные яры верхнекембрийских песчаников и глин левого берега р. Лены ниже ст. Усть-Кут и крытая лодка — шитик}

Долина р. Лены ниже села Качуг довольно живописна: на обоих берегах часто видны высокие, метров в 20–30 и выше, стены яркокрасного цвета; они состоят из песчаников, мергелей и глин, залегающих горизонтально. Террасы на берегах заняты редкими селениями, лесом и пашнями, а красные стены поднимаются над ними и также увенчаны лесом. Путешественнику, плывущему в лодке, кажется, что его окружают горы. Но поднявшись на какую-нибудь из красных стен, он увидит, что его до горизонта со всех сторон окружает равнина, сплошь покрытая тайгой. Это — Восточно-Сибирская плоская возвышенность, в которую р. Лена врезала свою долину; долины притоков р. Лены также врезаны в эту плоскую возвышенность, и только все эти речные долины нарушают ее равнинный характер.

Устькутский солеваренный завод расположен на берегу р. Куты в версте с небольшим от ее впадения в р. Лену; нашу лодку затащили вверх по р. Куте на завод, и жена с сыном остались у смотрителя, а я вернулся в Усть-Кут, откуда в тот же вечер или ночью отходил большой пароход вниз по р. Лене в Якутск. Большие пароходы и в половодье доходили большею частью только до Усть-Кута, меньшие поднимались дальше до ст. Жигалово. Утром, выйдя на палубу, я уже видел береговые обнажения р. Лены из тех же красноцветных песчаников, глин и мергелей, залегающих почти горизонтально; мы ехали по большой кривуле реки выше г. Киренска. Ниже этого города, где была длинная остановка, началась более живописная часть Лены; красные породы уступили вскоре место черным, белым и серым известнякам, образовавшим красивые стены, утесы, башни или крутые склоны, поросшие редким лесом; но плоская возвышенность, в которую врезана долина Лены, продолжалась и здесь (фиг. 4).

_{Фиг. 4. Утесы складчатых известняков среднего кембрия на правом берегу р. Лены ниже ст. Иванушковской}

Через два дня пароход причалил у с. Витима, где нужно было пересесть на пароход Компании промышленности, ходивший по р. Витиму до пристани Бодайбо, резиденции золотопромышленных компаний всего Олекминско-Витимского района. Витим — большое село на левом берегу р. Лены, против устья р. Витима, со времени открытия богатого золота в бассейне р. Бодайбо играл большую роль в жизни приисков как ближайший к ним жилой пункт. Золотопромышленники были обязаны вывозить уволившихся рабочих на пароходе в Витим, откуда все направлялись дальше по домам уже на свой счет. Каждую осень по окончании летних работ сюда и приезжали сотни рабочих. Каждый дом этого села представлял кабак и притон, где за деньги или за золотишко, т. е. утаенный при работе золотой песок, можно было получить вино, угощение, женщин. Здесь кутивших рабочих кормили, поили и обирали в пьяном виде, особенно ссыльнопоселенцев, составлявших главный контингент приискателей. Многие из них оставляли здесь весь свой заработок и опять нанимались на прииски на зимние работы. Крестьяне приленских и других сел, нанимавшиеся на лето на прииски, редко поддавались соблазну и увозили заработанные деньги домой. В Витиме кутили и мелкие золотопромышленники, хорошо закончившие летнюю операцию. Этими доходами существовали почти все крестьяне с. Витим, обстраивали свои дома, заводили мебель и скот и жили безбедно. На пристани на берегу Лены были комнаты для приезжих — служащих золотопромышленных компаний, в которых можно было переночевать в ожидании парохода по р. Лене и вверх по р. Витиму.

Плаванье по этой реке вверх по течению продолжался дня два, так как пароход тащил за собой большую баржу; сначала оба берега были невысокие с редкими утесами тех же известняков, как и на берегах Лены. Но у пристани Воронцовки, где Витим выходит из более высокогорного района приисков, пейзаж менялся; на обоих берегах горы поднимались значительно выше, имели куполообразные формы и были покрыты более густым лесом, а их вершины, поднимавшиеся выше леса, были еще покрыты снегом. Течение реки становилось быстрее, ширина меньше, оба склона, сплошь покрытые лесом, то непосредственно и круто спускались к воде, то один из них или оба, несколько отступая, оставляла место для небольшой террасы, также лесистой. Изредка на этих террасах видны были небольшие постройки — две или три избы, маленький огород; это были зимовья, станции, в которых зимой жили ямщики с лошадьми; они поддерживали сообщение резиденции Бодайбо с почтовым трактом по р. Лене в период прекращения навигации по реке. Между Бодайбо и Витимом таких станций было 11 или 12. Кроме этих зимовий, в долине Витима не видно было никакого жилья — везде на склонах гор сплошная тайга. В утесах обоих берегов появились другие породы, чем на р. Лене — белые, серые и розоватые граниты и кристаллические сланцы. Среди реки кое-где поднимались острова, также покрытые лесом. Один такой остров — уже недалеко от резиденции Бодайбо — назывался Цынготный. На нем в изобилии росла черемша — растение с сильным запахом и вкусом чеснока. На этот остров в начале лета вывозили с приисков рабочих, больных цынгой, которые жили в балаганах из корья, питались одной черемшой, которую сначала ели, передвигаясь ползком за отсутствием сил, и очень быстро поправлялись и вставали на ноги.

Бодайбо представляло большое село на террасе правого берега р. Витима, выше устья р. Бодайбо. Здесь была пристань, большие амбары, конторы крупных золотопромышленных компаний, мастерские пароходства; здесь жил горный исправник и при нем несколько казаков в качестве полицейских. Склоны гор были покрыты редким лесом и кустами. В конторе Компании промышленности я получил лошадей и выехал вверх по р. Бодайбо на Успенский прииск, центр приисков этой компании.

Дорога поднялась сначала на высокую гору правого берега Витима над резиденцией. С нее открылся далекий вид на юг, на горы за Витимом, которые поднимались одна за другой длинными волнистыми гривами, сплошь покрытыми тайгой. С горы спустились в долину р. Бодайбо, где лес уже сильно поредел и хвойный сменился мелким березняком и осинником. Слева вблизи реки видны были люди, промывавшие золотоносные пески на маленьких бутарах, кое-где стояли избушки и балаганы из корья, в которых жили эти «старатели» или «золотничники», перемывавшие старые отвалы, уцелевшие целики россыпи, остатки бортов и сдававшие полученное золото владельцу отвода за определенную цену с золотника. Дальше дорога шла уже по самому дну долины, по отводам Компании промышленности; видны были кое-где казармы, надшахтные копры с конными воротами, избы. То с одной, то с другой стороны открывались долины притоков р. Бодайбо, узкие и более лесистые. После перемены лошадей дорога вскоре пересекла реку по большому мосту и пошла вверх по широкой долине р. Накатами. Бодайбо у моста имела метров 50 ширины и катила буро-серую мутную воду, загрязненную тонким илом, снесенным с машин, на которых промывали золотоносные пески.

_{Фиг. 5. Стан Успенского прииска Компании промышленности в долине р. Накатами; спереди — старый разрез, в котором добывали золотоносный пласт. Внизу справа — устья двух орт. Вид на запад вверх по долине р. Догалдын (фото Н. И. Штрауса)}

Успенский прииск (фиг. 5) в большом расширении долины р. Накатами, правого притока р. Бодайбо, представлял собою большое село с церковью, главным управлением приисков и конторой окружного горного инженера. Один из домов был «посетительской», т. е. содержал несколько комнат, в которых приезжие по делам могли получать квартиру и стол. Я поместился в этом доме и отправился с визитом к главноуправляющему компании и к окружному инженеру. Первый, технолог Шамарин, был мне уже знаком по Иркутску. Второй был горный инженер Штраус, средних лет, немец. В его обязанности входило: надзор за горнотехнической стороной работ на приисках и за соблюдением правил безопасности, собирание статистических сведений, ведение следствия по несчастным случаям с рабочими. Геологией он не занимался и не мог дать мне указаний, как лучше всего выполнить изучение приискового района.

Я не предполагал, что смогу посвятить несколько лет этому исследованию. Наоборот, на основании опыта предшествующего года я был уверен, что мой начальник постоянно будет перебрасывать меня по всей территории Восточной Сибири то в одно место, то в другое для изучения месторождений разных полезных ископаемых, в зависимости от запросов жизни. Поэтому я решил, что нужно познакомиться в общих чертах с геологией всего района и с составом золотоносных отложений и осматривать подземные и открытые работы на приисках и выходы коренных пород на склонах долин, чтобы за одно лето собрать достаточный материал для общей характеристики геологии и условий золотоносности района.

VIII. Как образуются золотоносные россыпи и как из них добывают золото

Читателю, не знакомому с горным делом, нужно пояснить, что такое золотоносная россыпь и как из нее добывают золото. Россыпное золото представляет маленькие кусочки самородного металла в виде чешуек и зернышек в 1–2 мм в диаметре, в меньшем количестве более крупных, в 5—10 мм и больше, до 2–3 сантиметров, называемых уже самородками, изредка достигающими веса в несколько килограммов, даже до 30–40 кг. Эти чешуйки, крупинки, самородки рассеяны в большем или меньшем количестве в рыхлых отложениях — песках, илах, галечниках речных долин. Они попадают в эти отложения при постепенном выветривании и разрушении коренных месторождений золота, размываемых дождевой и речной водой на дне и склонах долин. Чаще всего эти коренные месторождения представляют жилы белого кварца, в которых золото вкраплено зернами, чешуйками, прожилками. Поэтому частицы россыпного золота часто содержат уцелевшие, крепко спаянные с ними зерна кварца.

В речных отложениях главная часть золота обыкновенно сосредоточена в самом нижнем слое, который залегает непосредственно на дне речной долины, состоящем из более древних и твердых коренных пород разного рода; в эти породы река постепенно врезала свою долину и, встречая на своем пути коренные месторождения золота, размывала также их и сосредоточивала золото в своих отложениях в виду его тяжести и нерастворимости в воде. В рыхлых отложениях под руслом реки, пропитанных водой, последняя также движется между частицами песка, глины, между щебнем и галькой, и частицы золота, более тяжелые, чем частицы песка, гравия, естественно, мало-помалу увлекаются глубже и поэтому встречаются в наибольшем количестве в самом нижнем слое. Коренное дно под наносами называют «почвой» или «плотиком»; наиболее богатый золотом нижний слой рыхлых отложений называют «золотоносный пласт», «золотоносные пески», или короче — «пески», а лежащие на нем рыхлые отложения более бедные или пустые называют «торфами». Пески имеют обычно от 0.5 до 1–2 м толщины, «торфа» — очень различную толщину: от 1 до 10, 20 м и более.

Золотоносные россыпи можно встретить только в тех местностях, которые сложены из коренных пород, содержащих частицы золота или пересеченных местами кварцевыми жилами с золотом.

Добыча россыпного золота производилась следующим образом. Сначала раскапывали и снимали слой за слоем торфа и отвозили их в сторону в торфяной отвал. Пески, освобожденные от торфов, выкапывали и отвозили или перебрасывали тут же на приспособления для промывки водой. Эти приспособления имеют различное устройство и разную величину — от простых бутар, американок, кулибинок до больших промывальных бочечных машин. На простые бутары пески бросают лопатой на «головку», представляющую прямоугольное или квадратное корыто, дно которого состоит из толстого железного листа с многочисленными круглыми отверстиями диаметром в 1–2 см. На головку течет струя воды, проведенная из речки по желобу и, размывая пески, разделяет их на более крупную часть в виде гальки и валунов, которые остаются в корыте и перебрасываются на галечный отвал, и мелкую, которая проходит вместе с водой через отверстия. Грязная вода с этим мелким материалом из частиц песка, глины, гравия и золота (за исключением очень редких крупных самородков, которые остаются в корыте, обращают на себя внимание промывальщика и вынимаются) течет из корыта по плоскани различной ширины и длины, слегка наклонной, но с набитыми поперек ее невысокими рейками на некотором расстоянии одна от другой. На этих рейках или трафаретах оседают и задерживаются наиболее тяжелые частицы материала, сносимого водой с головки, т. е. золото и другие более тяжелые минералы, а остальное уносится водой дальше и попадает или назад в речку или также в отвал, но называемый эфельным, так как этот перемытый и освобожденный от золота материал называется эфелем.

Тяжелый материал, накопившийся на плоскани, время от времени сгребается и идет в окончательную промывку на особом приспособлении, называемом «вашгердом» (т. е. «промывальная плита» в точном переводе). Этот материал называется «серый шлих». Вашгерд представляет широкую наклонную плоскань, по которой течет тонким слоем вода более медленно и в меньшем количестве, чем на бутаре, переливаясь через борт глубокого желоба наверху головки. Серый шлих сваливают на головку возле этого желоба, разгребают деревянным скребком и постепенно отделяют золото и самый тяжелый из сопутствующих минералов — магнитный железняк в виде черного песка на самой головке от остального, смываемого водой. Этот «черный шлих» уже собирают и в нем отделяют золото от магнитного железняка при помощи щетки и магнита.

Выделенное золото, называемое «шлиховым», сдавали в контору прииска, где его просматривали внимательно на белой бумаге, отделяли случайные посторонние примеси, взвешивали и записывали в книгу. Доводка на вашгерде всегда производилась под надзором служащего (или хозяина прииска) опытным промывальщиком. Если работа на прииске велась не наемными рабочими, а старателями (золотничниками), последние сами вели доводку и приносили в контору уже отмытое золото, за которое получали заранее обусловленную плату по весу.

На крупных приисках, где добывали много песков, их промывали на бочечных машинах. Это целое сооружение с помостом над бочкой и подъемом, по которому пески подвозят на таратайках и опрокидывают их содержимое через люк в бочку, — цилиндр из толстого железа с круглыми отверстиями разного диаметра; внутрь бочки попадают пески из люка и сильной струей бьет вода из брандспойта. Бочка не строго цилиндрическая, а немного коническая; она вращается вокруг горизонтальной оси, и вода все время промывает пески, отделяя крупный материал в виде гальки, который вследствие коничности бочки сползает в одну сторону и высыпается через отверстие по желобу на землю или в подъезжающие таратайки, увозящие гальку в отвал.

Мелкий материал проваливается через отверстия и падает вместе с водой на плоскань, шириной во всю длину бочки, с набитыми на ней трафаретами, где идет промывка с выделением серого шлиха. Время от времени, обычно два раза в рабочий день — перед обедом и вечером, машину останавливают, серый шлих выгребают и переносят для доводки на вашгерде. Для лучшего удержания мелких частиц золота, которые вода легко может унести, плоскань устилают грубым холстом, а еще лучше — медными листами, натертыми ртутью; последняя быстро схватывает мелкие частицы золота, образуя с ними амальгаму, которую вода не сносит. Время от времени амальгаму соскабливают с листов и обжигают ее в печке, где золото остается, а ртуть собирается отдельно и снова идет на натирку медных листов.

В некоторых долинах процесс образования золотоносной россыпи повторялся два-три раза с перерывами и «пески» залегают не только на коренном дне долины, но и выше, в толще рыхлых отложений, отдельным слоем, который в таком случае имеет не настоящий, а ложный плотик, чаще всего в виде слоя глины. Под этой глиной залегают пустые или очень бедные галечники и пески различной мощности и еще глубже — опять «пески» — золотоносный пласт уже на настоящем плотике коренных пород. В таких случаях получают два яруса торфов и два пласта песков и добычу приходится вести в два приема — снять верхние торфа, промыть пески на ложном плотике и снова снять торфа, чтобы добраться до нижних, обычно самых богатых песков.

Пример двух ярусов песков бывает на некоторых приисках Ленского района. Первая разведочная партия Компании промышленности (купцов Базанова, Немчинова и Сибирякова), пробравшаяся в бассейн р. Бодайбо, обнаружила на небольшой глубине в долине р. Накатами достаточно богатую россыпь, которую начали добывать. Но затем, обнаружив, что она лежит на ложном плотике, попробовали углубиться еще дальше и в отводе Успенского прииска на глубине 20 м открыли гораздо более богатый пласт на коренном плотике. Добыча его дала большое богатство этой компании, захватившей немедленно целый ряд отводов в этом бассейне.

Некоторое время добывали нижний богатый золотоносный пласт глубокими открытыми разрезами, вывозя огромную массу торфов в отвалы. Но затем подсчитали, что выгоднее добывать этот пласт подземными работами, углубляя шахты на некотором расстоянии одну от другой и проводя из них основные штреки (галлереи) вдоль россыпи от шахты к шахте и из них поперечные в обе стороны до бортов для добычи песков, которые на тачках подкатывали к шахтам и поднимали в бадьях на поверхность для промывки на машинах. Недостатком подземной отработки является то, что верхний золотоносный пласт, лежащий на ложном плотике, не добывается, т. е. содержащееся в нем золото остается в наносах на дне долины.

Ознакомление с приисками Ленского района я начал с Успенского прииска Компании промышленности. В глубоком разрезе вблизи стана еще заканчивали открытые работы, но выше по долине р. Накатами, а также в долинах ее притоков — правого, р. Догалдын, и левого, р. Аканак-Накатами, шла уже шахтовая добыча; на склоне горы у устья р. Аканак-Накатами видны были старые разрезы отвода Кавказ. Приисковое управление предоставило мне тележку для поездок на шахты, а на склоны долины Накатами вокруг Успенского прииска я ходил пешком.

IX. На Ленских приисках ближней и дальней тайги

Открытый разрез вблизи Успенского прииска подвигался уступами вверх по долине Накатами, речка была отведена в сторону. На верхних уступах рабочие разрыхляли кайлами и ломами торфа и нагружали их лопатами в таратайки, полуцилиндрические ящики на двух колесах, запряженные одной лошадью, в которых ямщики, большей частью мальчики или подростки, увозили этот материал, преимущественно мелкий или грубый галечник, на отвал. Эта верхняя часть торфов была сухая и рыхлая, и работа подвигалась быстро, таратайки подъезжали одна за другой, наполнялись и уезжали. Отвал располагался недалеко и представлял собой длинную серую насыпь.

Но второй снизу уступ состоял из тяжелой, мерзлой и очень вязкой глины с камнями, которую рабочие называли «месника», потому что она, оттаивая, месилась под ногами как густое тесто, в ней вязли ноги, кайлы, колеса и копыта, и работа была грязная и тяжелая. Под этой месникой залегали пески, золотоносный пласт, поверхность которого составляла нижний уступ в разрезе. В верхней половине пласт состоял из грубого галечника, пропитанного водой, в нижней — из желтого суглинка (также довольно вязкого) с галькой, мелкими и крупными обломками коренных пород плотика, в который этот пласт постепенно переходил. Эта нижняя часть пласта содержала всего больше золота и ее выбирали особенно тщательно между гребнями песчаника и сланца, составлявшими плотик. Эта работа велась под надзором служащего компании, так как в пласте попадались самородки золота, которое легко было подметить, выхватить пальцами из пласта и спрятать в карман. Рабочий, заметивший такой самородок, должен был поднять его и опустить в особую запертую на замок кружку-копилку, стоявшую возле служащего на уступе. Это золото называлось «подъемным» и оплачивалось в конторе в доход всей артели, работавшей в разрезе, чтобы предупредить хищение золота.

Добытый пласт также нагружался в таратайки и отвозился на золотопромывательную машину, стоявшую далеко ниже, на дне разреза. Работа по добыче песков также была мокрая и грязная, но легче, чем на меснике. Ширина пласта была больше ширины разреза, но оба борта пласта, остававшиеся под бортами разреза, добывались посредством «орт» — небольших штолен (галерей), которые проводились в глубь толщи с креплением. Эти краевые части россыпи, всегда более бедные, чем средняя часть ее, было выгоднее добывать этими ортами, чем делать разрез во всю ширину россыпи и снимать добавочно много торфов.

Познакомившись с составом торфов, пласта и плотика в этом разрезе, я в следующие дни посещал шахты на Успенском и других отводах этой компании. В шахты спускались по деревянным лестницам, освещая себе путь свечой (рабочие имели керосиновые коптилки). Рядом с лестничным отделом в сквозном пролете двигались на канате вверх и вниз две большие бадьи в виде ящиков из толстых досок, в которых пласт, добытый подземно, поднимался на поверхность — «нагора», как говорят горняки. Шахты имели глубину от 20 до 30 и даже до 40 м. Со дна шахты, возле которого зияла глубокая яма, заполненная водой, выкачиваемой насосом из этого «зумпфа», в обе стороны вдоль по длине россыпи шел главный штрек, прочно закрепленный сбоку и сверху толстыми бревнами, составлявшими дверные оклады — две «стойки» по бокам и «огниво» на них сверху. Там, где давление было сильнее, вдоль боков шли еще «подхваты» — продольные бревна под огнивами на стойках. По дну штрека были проложены доски, по которым в тачках выкатывали добытый пласт к шахте для перегрузки его в бадьи.

От главного штрека в обе стороны шли поперек россыпи боковые штреки, разрезавшие россыпь на отдельные участки; их продолжали в бока россыпи до тех пор, пока пробы показывали достаточное содержание золота. Эти глубокие россыпи обычно не были резко ограничены с обеих сторон, пласт постепенно становился и тоньше и беднее, так что остановить поперечные штреки можно было раньше или позже, по усмотрению конторы и управляющего прииском. Если хотели добывать только самую богатую часть пласта, а бедные борта оставлять, т. е. терять это золото и работать в сущности хищнически — поперечные штреки делали покороче. Многое зависело также от тщательности взятия проб и честности служащих. Служащий, бравший пробы, мог умышленно остановить штрек на достаточно богатом золоте, чтобы позже, когда этот участок россыпи будет выработан, пустить в это место по сговору золотничников для доработки оставленного богатого борта. Такая доработка бортов старателями вообще допускалась охотно.

Ширина россыпи в разных долинах района была различная; в узких долинах небольших ручьев она составляла 20–25 м, в долинах Накатами и Бодайбо 50–60 и до 80—100 м и вообще, как правило, была значительно шире, чем русло речки этой же долины. Участки между поперечными штреками вынимались постепенно «лавами», вдоль по россыпи и от бортов к середине, т. е. к главному штреку, и от отдаленных к шахте. Шахты углублялись на расстоянии не более 100 м одна от другой по длине россыпи, что было необходимо для проветривания подземных выработок. Искусственной вентиляции не было. Освещение было скудное, по главному штреку кое-где висели коптилки, а в поперечных штреках забои, когда в них работали, освещались теми же коптилками.

В посещенных мною забоях можно был видеть золотоносный пласт во всю его толщину — около 2 м. В верхней половине он представлял галечник то более грубый, с валунами, то более мелкий, с глинистым песком. В нижней половине он сменялся постепенно или резко суглинком с обломками коренных пород плотика в разной степени разложения вплоть до их перехода в такой же желто-бурый суглинок. Характерной особенностью «песков» во всем бассейне р. Бодайбо было большее или меньшее количество «кубика», т, е. кубических кристаллов серного колчедана, мелких или крупных, большей частью уже окисленных и превращенных полностью или с поверхности в бурый железняк. Кристаллы того же серного колчедана были вкраплены также в большем или меньшем количестве в коренных породах плотика и при разложении последних попадали в пласт; иногда они образовывали в пласте целые прослойки. Обилие кубика считалось показателем хорошего содержания золота в пласте.

Вторую особенность золотоносных россыпей Ленского района составляло развитие в толще рыхлых отложений вечной, вернее долговечной, мерзлоты, о которой скажем немного далее. Наиболее мощное развитие этой мерзлоты можно было наблюдать в подземных выработках по долине р. Аканак-Накатами, где торфа достигали 90—100 м мощности, были сверху до низу, включая и золотоносный пласт, мерзлые, так что в штреках рабочие могли все время работать в валенках. На других приисках мерзлоты совсем не было или она охватывала только часть торфов, большей частью всю меснику; в таком случае работа в шахтах по добыче песков была сырая или даже мокрая. Проходя по главному штреку, приходилось часто защищать свою свечу от капавшей или даже лившейся сверху воды; стойки крепи были покрыты пленкой белой плесени или наростами грибов; с огнив свисали тонкие белые нити, блестевшие от мелких капель воды, отражавших огонь свечи.

Когда я окончил осмотр шахт по долинам Накатами, Догалдына и Аканак-Накатами и склонов этих долин, мне предоставили верховую и вьючную лошадей и конюха для более далеких поездок. Я посетил Еленинский прииск Бодайбинской компании в верхнем течении р. Догалдын, откуда перевалил на запад в соседнюю долину р. Тахтыги, прошел до ее верховья и побывал в соседней к северу долине р. Мары бассейна р. Большого Патома; здесь и на Тахтыге я видел только отработанные уже разрезами неглубкие россыпи. Я побывал также в верховьях р. Накатами и на гольцах к северу от них, на которые поднялся по долине одного из ключей, стекающих в эту речку. Эти гольцы принадлежат водоразделу, который тянется далеко с востока на запад и отделяет правые притоки р. Витима от притоков р. Вачи, бассейна р. Олекмы. Они поднимаются очень круто над глубокой впадиной, в которой собирает свои воды р. Накатами. Поверхностъ их плоская и представляет собой сплошные россыпи крупных глыб песчаников, поросших лишаями. С высоты их, достигающей 1600–1700 м над уровнем океана, открывается обширный вид: во все стороны до горизонта тянутся плосковолнистые гряды гор, покрытые сплошной тайгой, над которой местами поднимаются выше куполообразные вершины, уже безлесные, т. е. гольцы. Над этим таёжным однообразием, похожим на темнозеленый океан с внезапно застывшей крупной зыбью, на юге вдали высится цепь острозубчатых гор с полосами и пятнами снега на черном фоне скал и крутых склонов. Это — хребет Делюн-Уранский на северной окраине Байкальского нагорья, похожий на Тункинские альпы по своим формам и также, очевидно, представляюший узкий клин, поднятый высоко при последних вертикальных движениях и потому сильно расчлененный эрозией.

Этот водораздельный хребет, на который я поднялся, не имел ни на картах, ни у приискового населения отдельного названия; его именовали просто «гольцы». Я назвал его «хребет Кропоткина» — в честь геолога и революционера, который первым в 1863 г. пересек и описал его во время своей экспедиции с Ленских приисков в г. Читу, снаряженной на средства золотопромышленников для поисков прямого скотопрогонного тракта, необходимого для снабжения приисков свежим мясом. Прииски снабжались только замороженным мясом в паузках по р. Лене во время весеннего сплава, так как прогон живого скота по р. Лене был слишком долог и труден.

Осмотр приисков бассейна р. Накатами и эти экскурсии по окрестностям, на гольцы и на р. Тахтыгу заняли недели три-четыре. После этого я переселился на большой прииск Прокопьевский Бодайбинской компании, в долине р. Бодайбо, и по пути туда осмотрел эту долину вверх от устья р. Накатами.

Прокопьевский прииск был особенно интересен потому, что золотоносная россыпь также работалась еще помощью большого открытого разреза. Поэтому здесь также можно была хорошо изучить весь состав торфов по отдельным слоям, тогда как в шахтах эти торфа всегда закрыты ее стенками, т. е. не видны; но и «пески» в открытом разрезе можно было обследовать лучше на всем протяжении внизу бортов, тогда как в шахтах они были видны в отдельных местах — в забоях штреков и при скупом свечном, а не дневном свете. Я, конечно, подробно осмотрел разрез и посетил также орты — небольшие подземные выработки, которые проводятся со дна разреза под его борта, чтобы добывать в них оба края золотоносной россыпи, более бедные, чем ее средняя часть; этим достигалась экономия в необходимой ширине разреза, т. е. в объеме той массы наносов или торфов, которые надлежало выкопать и увезти в отвал.

Этот прииск был еще интересен тем, что долина р. Бодайбо выше и ниже большого разреза представляла так называемые эпигенетические участки, т. е. участки, более молодые по времени своего образования, чем остальные, в частности большой разрез. Ниже этого разреза река текла на некотором протяжении в «щеках», т. е. в узкой долине с крутыми склонами, на которых выступали скалы коренных пород; выше и ниже этих щек долина гораздо шире и склоны ее пологи и лишены скал. Это сразу бросилось мне в глаза, и когда я узнал в приисковом управлении, что в щеках на дне русла на небольшой глубине залегают коренные породы, содержание золота небольшое и настоящей россыпи нет, — я, как геолог, естественно пришел к выводу, что щеки — молодой участок долины и что богатая и глубоколежащая россыпь должна уклониться выше щек вправо или влево под склон долины (объяснение см. в главе XI). Выше разреза р. Бодайбо также текла в кривом неглубоком ущелье, которое обратило на себя внимание. Управление прииском хотело отвести реку из этого ущелья, чтобы искать и добывать глубокую россыпь под его дном, и уже начало копать большую канаву. После осмотра местности я мог посоветовать никуда не отводить реку (что было связано с большими земляными работами), на дне ущелья золота не искать, так как ущелье также эпигенетическое, а вести разрез дальше в прежнем направлении, левее этого ущелья, или перейти в этом направлении к добыче песков шахтами, что управление вообще собиралось сделать ввиду дороговизны вскрытия песков большим разрезом. Следовательно, здесь посещение прииска геологом принесло управлению прямую пользу указанием, где расположена глубокая россыпь, и отменой ненужного отвода реки в другое русло.

Упомяну, что при изучении приисков я впервые столкнулся с практическим значением так называемой вечной мерзлоты, т. е. существованием на некоторой глубине от поверхности земли мерзлой, никогда не оттаивающей почвы, чем она и отличается от мерзлоты сезонной, возникающей ежегодно с наступлением морозов в зимнее время, охватывающей почву с поверхности и на некоторую глубину в 1–2 м и весной опять исчезающей. Эта вечная мерзлота существует почти на половине (на 47 %) территории нашего Союза; в Европейской части и на севере Западной Сибири до р. Енисея она имеется только на севере, выше Полярного круга, вдоль берегов Баренцева и Карского морей, но к востоку от р. Енисея охватывает уже всю Восточную Сибирь и заходит даже на север Монголии.

На Ленских приисках мощность вечной мерзлоты, т. е. толщина слоев земли, скованных отрицательной температурой, достигает 100 м, если не больше. Сама по себе вечная мерзлота даже облегчает добычу золотоносного пласта подземными работами: шахты в мерзлоте стоят прочно, воду отливать при их углублении не нужно, а это стоит дорого. Хотя золотоносный пласт добывают пожогами или динамитом, т. е. с некоторым расходом дров или взрывчатых веществ, но это дешевле водоотлива, необходимого при работе в немерзлой почве, и рабочие работают спокойно в валенках в сухих забоях.

Но, к сожалению, на этих приисках во многих долинах мерзлоты или вовсе нет или она перемежается с таликами, т. е. на дне долины переслаиваются, иногда 2–3 раза, талые и мерзлые слои наносов. А это уже хуже сплошных таликов. Шахты без водоотлива углублять нельзя; они нередко в талых слоях встречают плывуны, т. е. почву, настолько пропитанную водой, что она плывет; ствол шахты искривляется; добыча песков в штреках требует водоотлива, работа все время мокрая.

При работе открытыми разрезами вечная мерзлота удорожает и замедляет вскрышу — ее нужно оттаивать разведением костров на поверхности мерзлого слоя или оставлять на некоторое время в покое, чтобы она оттаяла теплом воздуха, и потом снимать оттаявший слой и снова оставлять, т. е. работать с перерывами.

На левом склоне долины р. Бодайбо выше Прокопьевского прииска я осмотрел подземные работы Среднего прииска какого-то мелкого золотопромышленника и познакомился в них с остатком террасовой золотоносной россыпи, тогда как ранее в окрестностях Успенского и на Прокопьевском прииске видел только россыпи русловые, залегающие на самом дне долины. На Среднем прииске это были остатки россыпи, образовавшейся раньше, когда дно долины было расположено на несколько более высоком уровне; а затем при углублении долины эта более древняя русловая россыпь была в значительной части размыта, и остатки ее, уцелевшие на склоне, представляли то, что называют террасовой россыпью.

Выше этого прииска долина р. Бодайбо тянется еще довольно далеко, но действующих приисков здесь не было; кое-где в долинах притоков реки когда-то производились разведки, кое-где углублялись шахты, но они были уже недоступны. Поэтому я перебрался в так называемую дальнюю тайгу, т. е. за водораздел, отделяющий правые притоки р. Витима — Бодайбо, Энгажимо, Тахтыгу — от бассейна р. Олекмы, где в бассейне р. Жуи работалось несколько приисков Ленского товарищества и имелись также прииски более мелких золотопромышленников, как в бассейне р. Жуй, так и по непосредственным притокам р. Лены — рекам Малому Патому, Молво и др. По дороге туда я осмотрел попутные обнажения коренных пород в хребте Кропоткина и остановился на Тихонозадонском прииске Ленского товарищества, расположенном в долине р. Ныгри, левого притока р. Вачи, впадающей в р. Жую. Здесь мне опять предоставляли экипаж для объезда и осмотра действующих приисков товарищества и его соседей, лошадей с конюхом — для более далеких экскурсий.

В этой «дальней тайге» я пробыл около месяца, осматривая прииски по рекам Ныгри, Угахану, Атрыкан-Берикану, впадающим слева в р. Вачу. На этих приисках Ленского товарищества, Базилевского, Полевого и других владельцев я видел как подземные, так и открытые работы и знакомился с «торфами» и «песками» разного состава и происхождения, собирал образцы коренных пород на склонах долин и на водоразделах.

Закончив осмотр приисков Ленского товарищества, которые в общем произвели впечатление дела, клонившегося уже к упадку, я нанял у якута-подрядчика трех лошадей с проводником и сделал экскурсию на север, вверх по долине р. Ныгри. Широкая долина этой реки в верхней части течения нигде еще не работалась, и разведки показали невысокое содержание золота с верховья р. Ныгри я поднялся на довольно высокий водораздельный хребет, который назвал хребтом Ровный, так как он имел вид высокого и ровного вала без выдающихся вершин. Спуск с него привел меня в долину р. Хомолхо, большого левого притока той же р. Жуй, в которую впадает и р. Вача, но гораздо выше по течению. На дне долины Хомолхо располагались 2 или 3 отвода, на которых было уже добыто много золота из разрезов и орт, но мелкого и сплошь чешуйчатого. Сейчас они не работались, но на крутом левом склоне долины со скалами темных известняков кое-где старатели добывали золото небольшими разрезами на разной высоте, что казалось очень странным. Это нахождение россыпного золота на крутом склоне разъяснено только в советское время. Этот склон принадлежит гольцу, получившему название Высочайшего; на нем разведки обнаружили широкий пояс темных сланцев, богатых серным колчеданом и прожилками кварца с золотом, разрушение которых и создало материал и содержание золота в небольших россыпях на склоне гольца.

С приисков, расположенных в верховьях р. Хомолхо, я проехал через низкий водораздел в широкую долину р. Большого Патома, текущего здесь на запад; пологие склоны и дно этой долины были местами заболочены. Кое-где попадались затопленные шурфы, доказывавшие, что кто-то здесь искал золото, но, по видимому, ничего интересного не нашли. Впрочем, нужно заметить, что следы старых разведок нельзя толковать уверенно ни в положительном, ни в отрицательном смысле в отношении золотоносности. Разведка могла показать золото, но недостаточно богатое по мнению того, кто ее вел, искавшего большое богатство. Разведка могла быть не закончена, остановлена по каким-либо причинам, не выяснив золотоносности: шурфы могли быть недобиты до золотоносного пласта из-за большого притока воды; разведчик мог найти хорошее золото, но скрыл это от лица, снарядившего разведку, чтобы потом заявить отвод на свое имя, что ему не удалось; шурфы могли попасть на пустое место, а рядом пласт остался незамеченным; россыпь могла быть глубокая и требовала разведки шахтами, а не шурфами, и т. п.

Последнее обстоятельство казалось мне объясняющим отсутствие работающихся приисков по вершине Большого Патома. По рельефу здесь можно было предполагать мощную толщу наносов, т. е. наличие глубокой россыпи, а расположение на продолжении тех же пород, которые на приисках Сисиных дали золото, позволяло думать, что золото есть и здесь.

Из этой долины я проехал еще вверх по долине ее правого притока — речки Бугарихты, в которой обнаружил остатки конечной морены, доказывавшие прежнее оледенение. Вверх по этой долине шла тропа на Патомское нагорье; переваливая в верховье р. Тоноды, она далее через прииски на речке Кевакте выходила к резиденции Крестовской на берегу р. Лены. Это был старый тракт с р. Лены на прииски в центре дальней тайги — Ленского товарищества и других владельцев, — теперь уже почти заброшенный, так как пароходство по Витиму и колесная дорога вверх по р. Бодайбо представляли более удобный путь сообщения.

С дальней тайгой я познакомился значительно больше в следующем году при вторичном посещении Ленского района.

Познакомившись с двумя главными районами приисков — бассейном р. Бодайбо и бассейном р. Вачи и посетив некоторые по соседству, я выехал на пароходе Компании промышленности и вверх по р. Лене на пароходе до Усть-Кута, где заехал на солеваренный завод за семьей, провел два дня у управляющего и осмотрел окрестности завода. На заводе работали ссыльнокаторжные, отбывавшие здесь последние годы принудительных работ под надзором небольшой стражи. Рассол выкачивали из колодцев, углубленных в расширение дна долины р. Куты.

На своем шитике мы потянулись вверх по течению Лены; теперь на станциях нам давали, кроме двух гребцов, еще пару лошадей и мальчика-конюха, сидевшего на одной из них. Лошади тянули лодку бечевой; из гребцов один сидел на корме и управлял лодкой посредством весла, второй был на носу и следил за состоянием бечевы, поправлял ее, командовал конюхом. Бечева то натягивалась струной, то шлепала по воде и при этом могла зацепиться за камень, за куст, за утонувшую в реке корягу. Тогда гребец на носу кричал «Зарочило!», конюх останавливал лошадей и гребец освобождал бечеву, подбрасывая ее или подтянувши лодку к препятствию. Но когда бечева тянулась по воде, она постепенно захватывала много водорослей, тяжелела и тонула. Тогда раздавался крик «мяша набрали!». Опять нужна была остановка, чтобы освободить бечеву от этого «мяса».

Это обратное путешествие заняло больше времени, так как лошади, тянувшие лодку, большей частью шли шагом, только изредка на самых ровных местах берега переходя в рысцу; остановки из-за «зарочило» и «мяша» задерживали движение, а дни были гораздо короче. Хотя на станциях мы останавливались только для смены, гребцов, а чай и обед жена готовила на лодке, но с наступлением темноты уже нельзя было ехать и поэтому иногда приходилось останавливаться на станции на ночлег еще засветло. Погода в сентябре в Сибири большей частью сухая, солнечная, ночью легкий мороз, днем еще тепло, но в лодке пришлось спать под шубой. Провизию приходилось покупать на станциях, — охотиться на рябчиков в лесу или на пролетную птицу на реке не было времени. В Жигалове мы продали шитик, и в своем тарантасе, который все лето простоял под навесом на станции, вернулись в начале сентября в Иркутск.

Наблюдения на Ленских приисках позволили мне составить подробный отчет о геологии Олекминско-Витимского приискового района, напечатанный в Известиях Восточно-Сибирского отдела; он обратил на себя внимание, так как содержал много совершенно нового как в отношении строения района, так и происхождения золотоносных россыпей. Его первым последствием было, что Л. А. Карпинский решил продолжать исследования района в следующем году. Но проезд по р. Лене показал мне, что геология ее берегов также известна очень недостаточно. Поэтому я решил при проезде на прииски выполнить хотя бы беглое изучение берегов. Зима 1890–1891 гг. прошла в составлении этого отчета; упомяну, что мы переселились осенью на другую, лучшую квартиру на набережной р. Ангары и что в январе 1891 г. родился второй сын Сергей. Я продолжал работать в Отделе Географического общества, сделал на собраниях доклад о геологии Ленских приисков. Квартира на набережной реки позволила мне также сделать небольшие наблюдения над образованием придонного льда в Ангаре. Вопрос об этом льде, который вызывал странные наводнения в Иркутске в конце декабря во время ледостава и сильных морозов, заинтересовал меня, и я извлек из старой литературы сведения об образовании этого льда в Байкале и Ангаре и напечатал их в Известиях Отдела вместе со своими наблюдениями. Горное управление выписало впервые появившийся в продаже складной фотоаппарат и сухие пластинки, что позволяло во время геологических исследований снимать виды местности и обнажений горных пород для иллюстрации отчетов. Такие аппараты и пластинки раньше у нас еще не были известны, и во время моих работ в Туркмении и первых двух лет в Сибири приходилось довольствоваться собственными зарисовками. Чтобы напрактиковаться в съемке в поле и печатании отпечатков, при второй предстоявшей поездке на прииски, я стал снимать зимой знакомых и виды города и изготовлять фотобумагу для отпечатков.

Весной 1891 г. меня посетил геолог Черский, ехавший в Колымский край во главе небольшой экспедиции, посланной Академией Наук для исследования этого почти неизвестного края, привлекавшего к себе внимание после академических экспедиций Бунге и Толля на р. Яну и Новосибирские острова. Собранные ими коллекции остатков четвертичных млекопитающих обработал и описал в Академии Наук Черский, переехавший в Петербурга 1886 г. по окончании своих исследований в Восточной Сибири в течение 1873–1886 гг. Черский, как известно, вместе с климатологом Воейковым, категорически отрицал возможность обширного четвертичного оледенения Сибири, аналогичного оледенению Европы и Северной Америки. Оба они основывались на континентальности климата Сибири, не допускающей накопления больших масс снега, и признавали возможность существования только отдельных небольших ледников на самых высоких горах. Между тем, мои наблюдения на Ленских приисках вполне подтвердили данные Кропоткина, который в 1863 г. описал ясные признаки прежнего оледенения этой области, где абсолютная высота не более 1700 м. В разговоре с Черским я, конечно, затронул и этот вопрос. Он ответил, что ему лично не случалось видеть несомненных следов бывшего оледенения в Прибайкалье, а в Тункинских альпах он их находил и признал прежнее существование небольших ледников. Он отметил, что теперь, в экспедиции на Колыму, он вероятно встретится и с этим вопросом. Упомяну, кстати, что Черский; действительно нашел и описал несомненные следы оледенения в горных цепях между верховьями рек Индигирки и Колымы, но сделать соответствующие выводы из этого факта он не успел, так как скончался в начале второго года этой экспедиции. Это была большая потеря, так как другого такого знатока геологии Сибири вообще и состава фауны четвертичных отложений в частности у нас не было, и новое поколение исследователей в лице моем и моих сверстников только начинало знакомиться с этой огромной областью.

X. Второе лето на Ленских приисках

В мае 1891 г. я поехал вторично на прииски и попутно при плавании вниз по р. Лене выполнил задуманное беглое обследование берегов этой реки от Качуга до Витима. Отдел Географического общества прикомандировал ко мне препаратора своего музея Кириллова, который, пользуясь даровым проездом по Лене и пребыванием на приисках, должен, был собирать коллекции птиц, мелких зверей и насекомых для музея. В Жигалове я купил опять шитик, и мы плыли, как в прошлом году, не торопясь от станции до станции и. только в светлые часы, останавливаясь по мере надобности для осмотра обнажений; ночевали в лодке на станциях, пищу готовили сами. В этот раз жена не поехала со мной, так как с грудным ребенком, кроме трехлетнего, это было трудно; она осталась в Иркутске на даче. В Усть-Куте я не пересел на пароход, а продолжал плыть в лодке до ст. Витим. Наиболее интересными моментами этой поездки были осмотр месторождений медной руды в красноцветных отложениях высоких стен правого берега Лены в верхнем течении; поиски фауны в обнажении у д. Криволуцкой выше Киренска, где Эрман впервые открыл фауну, определенную как силурийская; соленая вода речки Солянки, впадающей в Лену, и Вонькие ключи — минеральный источник с холодной молочно-белой водой, сильно пахнущей сероводородом и вытекающей несколькими струями из утеса известняков между станциями Паршинской и Рыжковой. Солянка и Вонькие ключи могли бы быть использованы для курортов. На первой легко построить ванные и жилые здания у самой речки для лечения соляными ваннами. На Воньких ключах место выхода их, конечно, неудобно и здания пришлось бы ставить на террасе по соседству, а серную воду провести туда по трубам; дебит этой воды достаточный для нескольких одновременных ванн. Наличие фотоаппарата позволило сделать снимки интересных мест3.

Эта поездка дала мне материал для описания берегов р. Лены между Качугом и Витимом, с рефератами всей предшествующей литературы составившего том трудов Восточно-Сибирского отдела, изданный в 1892 г.

Обследование приисков я начал опять с Успенского, где нужно было осмотреть некоторые новые шахты, а также прииски Андреевский и Водянистый расположенные по р. Бодайбо ниже устья р. Накатами. Ниже Водянистого прииска река опять текла в кривляке по тесному ущелью и можно было утверждать, что оно такое же эпигенетическое, как щеки выше и ниже Прокопьевского прииска, описанные выше, и что глубокая россыпь залегает под перевалом дороги через мыс левого склона, спускающийся к кривляку. Упомяну кстати, что здесь на левом склоне долины над обоими этими приисками позже были найдены террасовые россыпи на нескольких уровнях, В конторе Компании промышленности думали, что россыпь, расположенную в кривляке под современным руслом, нельзя будет работать, так как отвод всего Бодайбо в сторону потребовал бы слишком больших затрат, не окупаемых золотом, добытым в кривляке. Я мог успокоить контору своим выводом, что в кривляке никакой глубокой россыпи нет, и что ее нужно искать под дорогой (где она позже и была найдена).

Рядом с Андреевским прииском в низовьях крутой боковой пади правого склона р. Бодайбо находился отвод мелкого золотопромышленника, на котором несколько старателей копались в маленьком разрезе. Можно было удивляться владельцу, который платил налоги за этот прииск, едва ли окупавший их. Но окружной инженер Штраус объяснил мне, что такие золотопоомышленники, получившие отвод рядом с приисками крупной компании, занимаются скупкой краденого золота у рабочих этой компании, уплачивая за него немного больше, чем платит компания за так называемое «подъемное» золото, упомянутое выше. Мелкий золотопромышленник, конечно, может платить за это золото больше, чем крупный, так как не несет никаких расходов по его добыче. Уличить этих людей трудно — они записывают это золото как добытое на своем отводе, который и держат ради этого и для отвода глаз ведут на нем какие-нибудь работы. Большую часть купленного золота такие дельцы даже не записывали в книгу, а увозили в Иркутск и продавали китайским купцам, которых там было довольно много и которые имели лавки с китайскими товарами — чесучей, леденцом, чаем. В Иркутске на одной из улиц таких китайских лавок был целый ряд и, заглядывая изредка в них, я всегда удивлялся отсутствию покупателей.

Еще хуже, если этот мелкий золотопромышленник, присоседившийся к приискам крупной компании, покупал хищенное золото не на деньги, а на спирт, который он мог разбавлять водой и подкреплять настоем перца. На этом поприще он конкурировал со спиртоносами, промышленниками, которые приносили спирт, купленный в городах и в казенных лавках, в сосудах на своей спине и, расположившись в тайге вблизи какого-либо прииска, продавали спирт рабочим в обмен на хищенное золото. Но спиртоносов охрана приисков могла арестовывать, тогда как золотопромышленника, продававшего спирт, трудно был уличить, потому что некоторое количество спирта для своих рабочих он имел право держать.

Часть среднего течения р. Бодайбо, направленного по широте вверх от устья р. Накатами до щек ниже Прокопьевского прииска, в отношении золотоносности вызывала недоумение. В нескольких местах здесь были проведены шахты, но глубокая россыпь оказалась недостоточно богатой и не работалась, тогда как выше и ниже этого участка она была везде богатая. Я объяснял эту бедность тем, что долина врезана здесь в толщу пород, не содержащих вкраплений серного колчедана, которым я приписывал главное значение в отношении обогащения россыпи золотом. На этом участке в Бодайбо слева впадали речки Берикан и Илигирь, по которым также не было действующих приисков. Поэтому казалось удивительным, что на левом склоне Бодайбо, ниже устья р. Берикан, в крутой боковой пади оказался отвод мелкого золотопромышленника с маленьким и неглубоким разрезом. Но рабочих на нем не было видно. Владелец объяснил мне, что они забастовали, требуя повышения оплаты. Более вероятным казалось, что это был отвод скупщика золота, присоседившегося к богатому Прокопьевскому прииску.

Закончив осмотр этого участка р. Бодайбо, я перебрался в дальнюю тайгу и остановился снова на Тихонозадонском прииске Ленского товарищества. На нем я застал нового главноуправляющего, горного инженера Граумана, который явился первым горным инженером, приглашенным на прииски этого района, где до этого все управляющие и главноуправляющие были из самоучек, выдвинувшихся из рядовых служащих без специального образования, но знакомых с горным делом на практике. Кроме Граумана, я встретил там же горного инженера Шварца, моего товарища по Горному институту, также приглашенного товариществом для поправки дел, клонившихся к упадку. Оба они очень обрадовались моему приезду, так как понимали значение геологии для выяснения генезиса россыпей, тогда как главноуправляющие из практиков относились большей частью к государственному геологу как к незванному гостю, которому приходилось давать лошадей, проводников, отводить комнату и кормить, а польза от его приезда сомнительна. Впрочем, управляющий Бодайбинской компанией мог бы рассказать им, что я уже в предыдущем году дал компании большую экономию, указав, что отвод р. Бодайбо из щек кривляка выше Прокопьевского разреза совершенно не нужен, так как глубокой россыпи там под руслом нет.

Новое управление в Ленском товариществе уже поставило широко новые разведки, открыло богатую россыпь в Сухом логу, провело водопроводную канаву по правому склону долины р. Ныгри, чтобы получить достаточный напор для нового гидравлического метода добычи золота, который был уже поставлен по низовьям этой долины горным инженером Шостак. Долина этой речки, изрытая на всем протяжении а течение лет тридцати разрезами, занятая отвалами, содержала еще целики богатой россыпи, но извлечь из них, в беспорядке разбросанных по долине и часто точно не определимых, оставшееся золото выгоднее было новым способом гидравлики, перемывая всю толщу наносов. Эту работу я, конечно, посетил и видел, как три брандспойта, в которые поступала вода из канавы, своей мощной струей размывали толщу наносов в бортах старого разреза, как обмытые валуны и галька поднимались водой в отводной люк, а мелкий материал выносился на промывальную машину. Вместе со Шварцом я объездил и соседние отводы товарищества, осматривал забои шахт и в низовье долины речки Атрыкан-Берикан опять обнаружил эпигенетический участок без глубокой россыпи, которая была потеряна при разработке, так как уходила под левый склон.

В шахтах в устье речки Безымянки, впадающей справа в р. Ныгри, можно было видеть рядом две глубокие россыпи, но на разных уровнях. Залегавшая более глубоко являлась русловой, т. е образовавшейся на самом дне долины, а менее глубокая представляла террасовую, более древнюю, чем русловая. Примеры террасовых россыпей я уже видел в бассейне р. Накатами, но их обнаруживали случайно при подземных работах. Они доказывали, что в то время, когда создавались глубокие россыпи (в доледниковую эпоху), произошло новое поднятие местности, увеличившее уклоны речных долин, что заставило русла рек врезаться снова глубже в дно долин. При этом существовавшие уже золотоносные россыпи частично размывались и золото из них перемещалось в новую русловую россыпь, а уцелевшие остатки старой оказывались лежащими на террасах. Знание этого факта заставляло посоветовать начать систематические поиски террасовых россыпей по всем долинам района. Это также было достижением моего исследования района.

В бассейне р. Бодайбо выше Прокопьевского прииска располагался отвод Ратькова-Рожнова — прииск Нижний, на котором еще не добывали золота из глубокой россыпи. Была попытка углубить шахту, но встретили такой сильный приток воды, что не могли с ним справиться и решили подождать, пока разрез Прокопьевского прииска подойдет к самой границе Нижнего и тогда можно будет продолжать его на последнем без водоотлива. Обнаружив на ловом склоне долины на соседнем с Нижним прииске Среднем, что его золотая россыпь является террасовой, я написал главноуправляюшему Ратькова-Рожнова, что следует искать продолжение этой россыпи и на их отводах рядом с Нижним прииском и что она, как и россыпь Среднего прииска, будет сухая или небогата водой. Но главноуправляющий, вероятно, посмеялся над выдумкой молодого геолога и разведки не поставил. А лет 15 спустя, когда эти отводы принадлежали уже Ленскому товариществу, на них была открыта богатая россыпь по ручью Чанчик, которая работалась много лет.

В очень широкой долине р. Вачи, в которую впадает р Ныгри, арендатор Полевой работал открытым разрезом неглубокую россыпь. Я советовал ему провести глубокую разведку и искать глубокую россыпь, которая должна была существовать в этой долине. Но средств на это у него не было, и в долине р. Вачи глубокие россыпи до сих пор не работались, насколько знаю.

Сухой лог, упомянутый выше, представляет маленький правый приток р. Ныгри выше устья левого притока — ключа Верного, где Базилевский добыл много золота на двух отводах — Верном и Варваринском. По Сухому логу раньше работали неглубокую россыпь. Грауман поставил разведку и под левым склоном долины открыл глубокую и богатую россыпь в вечной мерзлоте, которую при моем посещении уже начали добывать без водоотлива. В низовьях ключа она приближалась к поверхности, и здесь ее вскрыли разрезом, в борту которого можно было видеть и сфотографировать ледниковую валунную глину, лежавшую на россыпи.

Ознакомившись основательно с приисками Ленского товарищества, я нанял у местного подрядчика-якута трех лошадей, получил от конторы в проводники конюха, знавшего дороги по дальней тайге, и направился на восток. Поднявшись по долине ключа Верного, мы перевалили в долину р. Кадаликана, где также работались прииски, но были оставлены ввиду того, что богатая россыпь, залегавшая под правым склоном долины, будто бы сразу оборвалась. В этом месте речка Кадаликан впадает в р. Кадали, на правом склоне которой, выше этого устья, я обнаружил прекрасное обнажение коренных пород; ясно видна была сильная вторичная и опрокинутая складчатость тонкослоистых светлых известняков и сланцев с взбросами этих складок. Снятая фотография этого обнажения была воспроизведена в руководстве физической геологии моего учителя И. В. Мушкетова, которому я послал отпечаток, а позже повторялась в других книгах.

Долина р. Кадали ниже этого места сильно отличалась от общего типа долин района — широких корытообразных, почти лишенных выходов коренных пород на склонах в виде каких-либо скал и покрытых толщей наносов. Долину р. Кадали можно было назвать ущельем — оба склона были крутые и на них выступали во многих местах те же известняки и известковые сланцы, пересеченные довольно толстыми жилами темной изверженной породы (керсантита), резко выдававшимися по своему цвету на светлом фоне. По дну долины быстро, с перекатами текла речка — довольно большая, оставлявшая достаточно места для дороги. По справкам, в этой долине не находили золота в виде глубокой россыпи и даже в современном галечнике золото было бедное. Сопоставляя эти данные, характер долины ниже устья Кадаликана и наличие глубокой россыпи в долине последнего выше его впадения в Кадали, а также рельеф правого склона, под которым глубокая россыпь залегала и «оборвалась», я пришел к заключению, что: 1) долина р. Кадали ниже устья Кадаликана эпигенетическая, молодая, промытая рекой значительно позже времени образования глубоких россыпей, и 2) россыпь Кадаликана не оборвана, а уходит под правым склоном через водораздел на юг, где находится долина с озером Лепригинда, имеющим сток в р. Жую, но выше по ее течению.

Я поднялся на правый склон и побывал на берегу этого озера, в долине которого, по моему убеждению, должна была залегать глубокая россыпь, составляющая продолжение россыпи речки Кадаликан, некогда впадавшей не в Кадали, а в Жую. Это предположение оправдалось уже в советское время, когда нашли под правым склоном россыпь, уходившую в долину оз. Лепригинда…

По ущелью р. Кадали я выехал в широкую долину р. Жуй, более значительной реки, в которой ни работавшихся, ни оставленных приисков не было, поэтому на склонах еще сохранился порядочный лес, а дно представляло много лужаек. Мы ехали целый день по этой веселой долине, в которой прииски появились только 10–12 лет спустя, и теперь долина, конечно, потеряла свою красоту.

Под вечер нам нужно было перебраться на правый берег Жуй к устью ее притока — р. Балаганнах, где был прииск, которой я хотел посетить. Вода была слишком глубока для брода, наш багаж и нас перевез тунгус в своей берестянке, т. е. лодочке из березовой коры, которая кроме гребца вмещала только одного человека и немного вещей; тунгусу пришлось сделать три рейса туда и обратно, чтобы перевезти меня, конюха, багаж и седла, а лошади перебрались вплавь.

В долине р. Балаганнах было два прииска; один из них назывался Золотой бугорок и принадлежал мелкому золотопромышленнику, который не позволил мне спуститься в шахту, под предлогом того, что она ремонтируется. Пришлось осмотреть только небольшой разрез, в котором работали золотничники. Переночевав на прииске, я поехал дальше, в верховьях Балаганнаха поднялся на высокий водораздел, представлявший гольцы, т. е. безлесные плоские вершины (фиг.6), и спустился с него в долину речки Бульбухты. И здесь на прииске в бортах старого разреза копались только золотничники. В конторе владельца я увидел несколько больших бутылей, в которых водка настаивалась на красном перце. Этот мелкий золотопромышленник очевидно принадлежал к категории тех, которые существовали, главным образом, не добычей золота из глубоких россыпей, для чего у них нехватало средств, а торговлей из своей лавки и продажей водки своим золотничникам в обмен на намываемое ими золото. Отдаленность этого прииска от приисков крупных владельцев не позволяла подозревать его в скупке хищенного золота, от которой при случае он, конечно, не отказывался. Подобные золотопромышленники брали отвод, платили подесятинный налог и производили небольшие работы для отвода глаз, чтобы иметь право заводить лавку с товарами и иметь спирт для рабочих; последний они разбавляли водой и подкрепляли красным перцем, в общем, эксплоатировали жестоко золотничников и обманывали государство.

_{Фиг. 6. Поверхность гольцов между реками Б. Балаганнах и Бульбухта}

Осмотрев работы в разрезе и обнажения в берегах речки, в которых я, к удивлению, увидел массивный гранит, я опять перевалил через гольцы в другом месте и спустился на север в долину речки Кигелан, впадающей в р. Жую, где также работалась россыпь, но шахтами. Вечером на этот прииск прибыла большая кавалькада — горный инженер Штраус и горный исправник Олекминского округа (т. е. дальней тайги) с конвоем из десятка казаков, которые на приисках являлись полицией горного надзора. Эти власти совершали свой ежегодный летний объезд приисков для проверки шнуровых книг по записи золота, осмотра горных работ в отношении их соответствия правилам безопасности, ревизии цен на товары в лавках, приема жалоб от рабочих, ведения следствия по уголовным делам и т. п. На этом прииске в начале лета был несчастный случай: один рабочий в шахте угорел насмерть после пожога для оттаивания вечной мерзлоты.

Этот способ разведения костров у забоев в подземных выработках, чтобы оттаять мерзлые пески россыпи для их легкой выемки и промывки, применялся на мелких приисках, вблизи которых было еще достаточно леса для дров, на крупных приисках для добычи мерзлых песков в забоях предпочитали уже взрывать их динамитом. Приехавшие инженер и исправник должны были провести следствие по поводу смерти этого рабочего; они торопились и выполнили это вечером при свете факелов, пригласив меня в качестве понятого. Возле шахты, в которой угорел рабочий, поставили стол, стулья, принесли бумагу, перья, чернила. Мы втроем уселись и начался допрос рабочих для выяснения условий несчастного случая: когда разожгли пожог в забое, сколько времени ждали после его догорания, спустился ли угоревший по своей воле или по приказу десятника, был ли он трезв, не хворал ли чем-нибудь, не было ли драки или убийства. Труп был сохранен на леднике прииска; его принесли, осмотрели, убедились в отсутствии следов какого-либо насилия. Из показаний рабочих выяснилось, что покойник спустился в шахту слишком рано после пожога, когда угар был еще настолько силен, что он лишился чувств и задохся — его нашли рабочие, пришедшие своевременно, уже мертвым. Вывод следствия был такой, что преступления нет и что покойный сам был виновен. Владельцу и десятнику поставили в вину недостаточный надзор за входом в шахту и после пожога.

Это ночное следствие при свете факелов, освещавших лица рабочих и собравшегося всего населения прииска, раскрыло предо мной еще одну страницу из жизни и условий работы у мелких золотопромышленников (о крупных я скажу ниже).

На следующий день мы втроем спустились в шахту и осмотрели забой, у которого еще сохранились обугленные поленья и пепел. Дрова для пожога, очевидно, были сырые и горели медленнее, чем обычно, поэтому угоревший и ошибся в оценке времени. Мелкие золотинки в забое были видны. Подземные работы на этом прииске велись в вечной мерзлоте без водоотлива, работали в валенках. Сырость дров и отсутствие надзора за входом в шахту были поставлены в вину владельцу в заключении следствия и его обязали, во-первых, уплатить пособие семье угоревшего, если таковая окажется, и, во-вторых, запирать спуск в шахту на замок после разжога дров и хранить ключ в конторе.

Горный инженер Штраус, узнав, что я собираюсь посетить остальные прииски дальней тайги, предложил мне присоединиться к их объезду. Это было удобно в том отношении, что мне не было надобности искать проводника с одного прииска на другой, просить гостеприимства у владельцев и разрешения на спуск в шахту. Но, с другой стороны, я терял свободу передвижения и пребывания на прииске для осмотра и должен был ограничивать наблюдения временем, назначенным властями для нахождения на каждом прииске и для проезда между ними. Но для первого знакомства с очень разбросанными приисками на севере дальней тайги совместный объезд казался достаточным. Я уже не рассчитывал закончить изучение Ленских приисков за это второе лето исследований и надеялся, что в третье лето удастся посетить вторично те прииски, которые потребуют более тщательного осмотра.

Поэтому я присоединился к кавалькаде Штрауса и Минина, и мы через день пошли вниз по р. Кигелану до его устья, переправились в больших лодках через р. Жую и поехали на северо-восток по таежной тропе к группе приисков в верховьях р. Молво. Наш караван из 25 верховых и вьючных лошадей вытянулся длинной лентой, которая вилась то по редкому лесу и кустам на склонах долин, поднимаясь на водоразделы или спускаясь в долины, то двигалась медленно по болотистому дну долин, где вьючные лошади местами увязали до брюха, что вызывало остановки; казаки спешивались и помогали увязшей лошади подняться или развьючивали, ее, вытаскивали из грязи и опять вьючили. В лесу вьюки нередко зацеплялись за деревья и расстраивались, так что казакам было много работы. На склонах тропа также не везде была удобна для проезда; местами между переплетами корней зияли ямы с грязью, в которые лошадь должна была ступать. Гнус в виде комаров и мошки вился тучами над лошадьми и всадниками, лошади мотали головами, обмахивались хвостами, а люди ехали в черных сетках — комарниках, усиливавших духоту знойного и влажного летнего дня, или все время обмахивались зелеными ветками. Переезд занял целый день до сумерек, и все были разбиты усталостью, когда добрались до прииска и можно было снять комарники, расправить отекшие ноги, сбросить лишнюю одежду.