— Во время постройки об этих богатых колодцах ничего не знали; возле станции также есть колодец, но воды мало, и она солоноватая. Потом старый туркмен вспомнил, что на одной из караванных дорог из Мерва в Чарджуй были хорошие колодцы, и отыскал их. Но переносить всю линию было невозможно. У колодцев построили водокачку, и там живет машинист с двумя рабочими, как настоящие отшельники в пустыне (…).

Вскоре за ст. Уч-аджи ветер, дувший с утра, усилился, и началась песчаная буря. Песчаные бугры задымились, воздух наполнился пылью, солнце померкло. Мелкие песчинки проникали в вагон через все щели окон и трубы вентиляторов. Скоро можно было заметить слой их на подоконниках и на столике в купе, и я набрал их в бумажный пакет, чтобы потом определить диаметр песчинок, переносимых по воздуху на высоте 2–3 м от поверхности земли. Поезд по временам замедлял ход и еле двигался.

— Он идет осторожно в больших выемках, где рельсы сильно заносит песком, — пояснил офицер. — А если занос будет большой, поезд остановится.

— И что же, он будет ждать, пока с ближайшей путевой казармы пришлют рабочих, чтобы расчистить путь? — спросил я.

— Это было бы слишком долго. Мы нашли более скорый способ. Когда поезд идет через пески между ст. Уч-аджи и Аму-дарьей, к нему в ветреную погоду прицепляют вагон с партией рабочих. Как только машинист остановит поезд перед выемкой с заносом, рабочие соскакивают, бегут вперед и очищают путь. Очистив его, они садятся, и поезд идет дальше до следующего заноса.

— Но это задерживает проход поезда через пески!

— Конечно, но обходится гораздо дешевле. Ведь иначе пришлось бы на каждых пяти верстах пути строить казармы и держать в них партии рабочих, которые были бы заняты только три — четыре дня в течение месяца на расчистке заносов. Бури, вызывающие сильные заносы, осенью и весной случаются довольно редко, а летом и зимой их почти не бывает.

— Действительно, поезд через некоторое время остановился, постоял минут двадцать, потом тронулся дальше, опять постоял и т. д. Поэтому до Чарджуя мы ехали целый день, тогда как в тихую погоду это расстояние проехали бы за четыре часа.

— Приняты ли какие-нибудь меры против выдувания песка из-под шпал? — спросил я. — На насыпях это опаснее заносов.

— Меры приняты, — ответил офицер. — Полотно защищено с обеих сторон пучками хвороста. Опыт показал, что эти пучки нужно втыкать горизонтально, а не вертикально; тогда они держатся хорошо и предохраняют насыпь. Если втыкать их вертикально, ветер выдувает песок вокруг их основания, и они падают.

— Со временем, когда все полотно будет забалластировано, выдувания песка вообще не будет. А от заносов может помочь только насаждение растительности на песках. Сделано что-нибудь в этом отношении? — спросил я.

— Пока еще нет. У станции Репетек мы хотим устроить опытный участок и выяснить, какие травы и кусты скорее всего укрепляются и растут на песках. Предлагают также защищать полотно от заносов установкой решетчатых заборов, как поступают зимой для защиты от снежных заносов на дорогах в России (…).

Из Чарджуя мне пришлось вести свой караван в Мерв, откуда я собирался сделать большую экскурсию на север, осмотреть окончание Мургаба в песках, пройти через последние до впадин Унгуза и по ним на запад в Балханский Узбой. Мы прошли вдоль полотна действовавшей уже железной дороги, и я мог наблюдать те меры защиты полотна от песчаных заносов, которые служба пути применяла по распоряжению ген. Анненкова. Они состояли из решетчатых щитов того же типа, который издавна употребляется для защиты пути от снежных заносов на дорогах России. Эти щиты, поставленные вдоль полотна, задерживали песок, приносимый ветром, совершенно так же, как они задерживают снег, то есть по обе стороны щита. В случае со снегом сугроб нарастает, и, когда щит занесен почти доверху, его вытаскивают и ставят на гребень сугроба. То же имеет место и при песчаном заносе. Но только снежный сугроб даже высотой в 4–6 м весной тает и исчезает, тогда как песчаный остается. И если ставить щиты вблизи полотна, то в течение нескольких лет, переставляя щиты вверх по мере их засыпания, можно создать слишком близко от полотна искусственные барханы, которые неминуемо начнут захватывать и полотно дороги. Необходимо ставить щиты в нескольких саженях от полотна, чтобы барханы, созданные ими, не захватывали путь даже при наибольшей высоте. Это правило на пути через барханные пески от Чарджуя до Репетека не было соблюдено, и щиты в дальнейшем должны были приносить не пользу, а вред. О защите полотна от выдувания песка из-под шпал пучками хвороста сказано выше. Пучки, горизонтально положенные, защищают полотно; но эта мера требует постоянного надзора, периодической смены пучков. Полная балластировка полотна, то есть засыпка его щебнем, более дорогая, но радикальная мера, еще не была выполнена…

Вы помните, Обручев приехал в Туркестан, чтобы помочь генералу Анненкову. «Аспирант при постройке» должен был развеять сомнения в целесообразности строительства железной дороги. Но первые его выводы были самыми неутешительными.

Как видел читатель, уже на следующий год взгляды Обручева начали постепенно меняться. Но тогда, во время доклада в вагоне, он был резок и непримирим.

Мы знаем теперь, что Обручев по первым своим впечатлениям сильно преувеличивал опасность заносов, а поспешный вывод его об усыхании рек был просто ошибочен. Годы спустя сам Владимир Афанасьевич, рассказав о своей первой экспедиции, о первом своем научном докладе, в заключение честно признает ошибочность своих первых выводов: «Анненков был прав. Железная дорога существует уже 60 лет, и пески не засыпали ее».

Нас, однако, все это интересует с другой точки зрения. Обратите внимание — молодой геолог и не подумал смягчить резкости своих выводов, хотя от генерала в немалой степени зависело его будущее, во всяком случае — его материальная обеспеченность на ближайшее время. А через шесть десятков лет убеленный сединами патриарх советских геологов не сочтет зазорным признаться в своей ошибке…

На склоне лет Владимир Афанасьевич напишет: «С самого начала своей деятельности я всегда старался понять и объяснить наблюдаемые факты и явления самым естественным образом, согласно законам природы, не мудрствуя лукаво».

Он доверял фактам, а не гипотезам. И если факты противоречили гипотезе… Что ж, тем хуже для автора гипотезы, сколь бы авторитетен он ни был.

В то время считалось, что Узбой — древний морской пролив, соединявший когда-то Каспийское море с Аральским, что участки такыров — бывшие морские лиманы или прибрежные морские озера, что сами пески пустыни Каракум имеют морское происхождение.

Этой точки зрения придерживался известный геолог А. М. Коншин, на протяжении пяти лет изучавший Закаспийскую область. Придерживался ее и учитель Обручева — И. В. Мушкетов.

Море Коншина плескалось когда-то на месте современной пустыни!

Но факты вступали в противоречие с этой точкой зрения.

Собственно говоря, «узбой» — слово нарицательное. Туркмены называют узбоем любое сухое русло реки. Уже одно это настораживало. Почему Келифский Узбой или Балканский Узбой надо считать порождением моря?

Весной 1888 года Обручев проехал по Келифскому Узбою, который пересекал восточную часть пустыни, и увидел цепочку впадин — «больших и малых, главных и побочных, с одними и теми же невысокими песчаными берегами, с тем же серым шелковистым песком на дне, совершенно подобным находящемуся в русле Амударьи». Ширина котловин достигала полутора километров, длина — десяти километров. Здесь нередко встречалась окатанная галька, а пресная вода почти неизменно обнаруживалась на незначительной глубине.

Затем Владимир Афанасьевич обследовал западный — Балханский — Узбой. На дне впадин белели солончаки, голубели пресные и соленые озера. «У Балханского Узбоя его прежнее речное происхождение видно еще явственнее, — писал Обручев. — Прежнее русло сохранилось еще лучше, несмотря на то, что на обоих берегах высятся песчаные холмы; русло врезано в часто твердые третичные породы — известняки и мергели — и представляет ряд уступов разной высоты, по которым прежде низвергались красивые водопады. У подошвы каждого уступа сила падающей воды выбила в этих породах впадины того или иного размера».

Может быть, все эти факты не замечали раньше именно потому, что они противоречили гипотезе?

Обручеву было ясно, что Узбой — отнюдь не морской пролив, а бывшее русло Пра-Амударьи — реки Оксус древних географов, которая впадала когда-то в Каспийское море.

Речное происхождение имеют и такыры: «Размывая постепенно почву… Узбой местами промыл себе глубокое ущелье в толще красно-серых глин и сарматских пород, так что во многих местах воды его, даже во время половодья, не выходили из берегов; но местами, где русло было неглубоко… Узбой разливался во время половодья и образовывал временные озера, положившие начало огромным такырам в этих местах».

Характерно, что цепь такыров тянется вдоль подножия Копетдага. Обручев сам «подглядел», как они образуются здесь в наше время»: «Это было весной, мы ехали на окраине песков по такыру. В Копет-даге разразился ливень, и нам тоже досталось. С гор примчался поток воды, и в несколько минут такыр превратился в озеро с грязно-желтой водой глубиной в несколько сантиметров, протянувшееся далеко в обе стороны вдоль окраины песков».

Не было никаких свидетельств, что «море Коншина» когда-то существовало. Вывод мог быть единственным — его сделал Обручев: древние реки — Пра-Амударья, Пра-Теджен, Пра-Мургаб — веками блуждали по этим просторам, откладывая песчаные, глинистые, илистые частицы, которые они несли с гор. Пески — не морские, а речные отложения. Пустыню Каракум породили реки!

В 1887 году опубликована первая научная работа молодого геолога — «Пески и степи Закаспийской области», удостоенная серебряной медали Русского географического Общества. За обобщающий труд «Закаспийская низменность» Обручев получил малую золотую медаль.

Летом 1888 года, когда Владимир Афанасьевич завершал отчет о своих работах, его вызвал Мушкетов:

— Только что утверждена штатная должность геолога при Иркутском горном управлении. Первый геолог в Сибири, заметьте! Могу представить вас, если вы согласны.

Что мог знать о Сибири геолог Обручев? То же, что и все, — ничего!

Писали: «Сибирь — золотое дно».

Писали: «Огромный пустырь, негодный для жизни и ценный для государства лишь как место ссылки».

Дикий, необжитой край. Не доведено было до конца даже картирование Сибири, а геологическое обследование еще и не начиналось.

Но уже начинали подумывать о стройке века — Великой Транссибирской железной дороге. Уже две трети русского золота добывалось в Сибири.

Были у Обручева и личные причины для сомнений. В феврале 1887 года он женился, в феврале 1888 года у них родился сын.

Согласится ли жена? Как перенесет нелегкую дорогу шестимесячный Волик? Что ожидает их в Иркутске, наконец?

Впрочем, в своих воспоминаниях Владимир Афанасьевич не упоминает ни о каких сомнениях. Два слова только: «Я согласился»…

1 сентября выехали из Петербурга — по железной дороге через Москву до Нижнего Новгорода (ныне — Горький). Потом на пароходе по Волге и Каме до Перми. Здесь через Урал до Тюмени была уже построена железная дорога. Потом опять на пароходах по Туре, Тоболу, Иртышу, Оби до Томска.

Здесь пришлось купить тарантас, отсюда начинался знаменитый Сибирский тракт — «самая большая и, кажется, самая безобразная дорога на всем свете», как писал Чехов.

Антон Павлович проехал по Сибирскому тракту всего два года спустя, и, читая его письма «Из Сибири», легко представить себе это «путешествие»:

«На каждой станции мы, грязные, мокрые, сонные, замученные медленной ездой и тряской, валимся на диваны и возмущаемся: «Какая скверная, какая ужасная дорога!» Один встречный говорит, что он четыре раза опрокинулся, другой жалуется, что у него ось сломалась, третий угрюмо молчит и на вопрос, хороша ли дорога, отвечает: «Очень хороша, черт бы ее взял!..» Утомленному проезжающему, которому осталось еще до Иркутска более тысячи верст, все, что рассказывается на станциях, кажется просто ужасным. Все эти разговоры о том, как какой-то член Географического общества, ехавший с женой, раза два ломал свой экипаж и в конце концов вынужден был заночевать в лесу, как какая-то дама от тряски разбила себе голову, как какой-то акцизный просидел 16 часов в грязи и дал мужикам 25 рублей за то, что те его вытащили и довезли до станции… — все подобные разговоры отдаются эхом в душе, как крики зловещей птицы».

Может быть, как раз об Обручевых повествует изустное «предание», записанное Чеховым?

Семнадцать дней с утра до позднего вечера тащились они на перекладных. Владимиру Афанасьевичу пришлось и ночевать постоянно в тарантасе, но все-таки большую вещевую корзину, привязанную позади, по дороге украли — срезали прямо на ходу. Велико, наверное, было разочарование «грабителей» — в корзине хранились только пеленки Волика…

Иркутск в то время был центром Восточной Сибири, столицей генерал-губернатора, которому подчинялись Иркутская и Енисейская губернии, Забайкальская и Якутская волости.

Через Иркутск шла оживленная торговля с Китаем и все снабжение ленских и забайкальских золотых приисков, дававших до 40–50 процентов ежегодной добычи золота в России.

В Восточную Сибирь ссылалось ежегодно 8–9 тысяч человек. И если «взрослых» крестьян насчитывалось в Иркутской губернии около 100 тысяч, то ссыльных — около 50 тысяч.

Население «столицы», по сведениям губернского статистического кабинета, составляло на конец 1888 года 47 тысяч 407 душ. Славилась столица церквами («В этом отношении Иркутск может гордиться даже перед Москвою», — писал генерал-губернатор.) Славилась громадными пожертвованиями золотопромышленников и купцов на любые благотворительные цели. («В отношении благотворительных средств Иркутск стоит среди русских городов чуть ли не на первом месте».)

Стоит сказать, что иркутские меценаты, кроме того, вкладывали весьма значительные суммы в освоение Северного морского пути и щедро субсидировали многочисленные географические экспедиции.

Иркутск был и торговым и культурным центром Восточной Сибири. Здесь было 32 начальных училища, 7 низших учебных заведений и 6 средних, в которых в общей сложности обучалось около 4 тысяч человек. Для города с населением менее 50 тысяч — совсем не мало.

Еще в 1851 году в Иркутске был открыт Сибирский (впоследствии Восточно-Сибирский) отдел Географического общества. В число его членов входили прославленные географы и путешественники: Р. К. Маак, И. А. Лопатин, И. С. Поляков, Г. Н. Потанин, А. В. Потанина, И. Д. Черский, А. Л. Чекановский, Б. И. Дыбовский, В. А. Годлевский, Н. М. Ядринцев, Д. А. Клеменц и многие другие. Сибирский отдел издавал собственные «Записки», «Известия», здесь была отличная библиотека, музей. Правда, в июне 1879 года опустошительные пожары, уничтожившие чуть ли не половину Иркутска, не пощадили и Географическое общество — сгорели коллекции, книги, многочисленные рукописи, хранившиеся в архиве. Но в 1888 году и библиотека, и музей возродились. Здание музея — оригинальный каменный дом в восточном стиле, выстроенный на Большой улице близ Ангары, — было, можно сказать, культурным центром Иркутска. Здесь регулярно читались доклады, устраивались публичные лекции. Здесь, добавим, установлена ныне мемориальная доска с именем В. А. Обручева…

Обручевы поселились неподалеку, на Троицкой улице.

26 октября Владимир Афанасьевич писал первое письмо матери:

«Наконец-то мы в обетованной земле — в главном городе Восточной Сибири, в Иркутске! (…)

Ты, конечно, освободишь меня от подробного описания сорокатрехдневного путешествия. Дорога в Сибирь описывалась так часто и более опытным пером, чем мое, что о ней едва ли можно сказать что-либо новое. Железная дорога, пароход и гужевой транспорт следовали друг за другом, причем последний частично по совсем невозможным дорогам, коварство которых маленький Волик переносил с устыжающим нас стоицизмом. Следуя мудрому совету, мы сшили ему для этой последней части нашего путешествия мешок из овечьей шкуры, куда маленький турист засовывался до самой шеи, после чего продернутый в верхний край мешка шнурок затягивался под подбородком, как в старомодных табачных кисетах, оставляя рукам и ногам крохотного пассажира место для движения. Голова маленького человечка была покрыта капором из белой заячьей шкурки мехом наружу. Забавно было видеть его лежащим между нами в купленном в Томске тарантасе, и мы почти испытывали зависть, что благодаря этому снаряжению он так спокойно переносил толчки и тряску экипажа, которые, казалось, вытряхивали душу из тела, или даже спал так сладко, будто это было плавное колыхание его люльки.

По прибытии в Иркутск я представился своему начальнику. Он сообщил мне, что предстоящей зимой моя работа будет заключаться преимущественно в приведении в порядок имеющихся минералогических коллекций, на лето же намечается экспедиция (…).

Итак, в настоящее время я довольно свободный человек и могу использовать свой досуг на то, чтобы познакомиться с краем и людьми, выяснить светлые и теневые стороны новой родины и выбрать без спешки местечко для создания своего мирного домашнего очага (…).

Нам посчастливилось найти сносную квартиру за 30 рублей в месяц. Дом находится на тихой улице и состоит из двух комнат, побольше и двух поменьше и кухни в подвале (…). Вооруженные жизнерадостностью и нетребовательностью, снабженные теплыми шубами и большим запасом дров…, мы бодро встречаем приближающуюся сибирскую зиму в нашем вновь основанном жилище. У моей (жены) есть сынишка и хозяйство, требующее изобретательности и возбуждающее ее интерес своими весьма большими отклонениями от европейских форм. У маленького Воли есть папа и мама, соска и погремушка, так же как и дома в Петербурге, и, как подлинный философ, он ни одной минуты не заботится об остальных пяти частях света с их наслаждениями и лишениями. У меня — мои служебные обязанности и научная работа, прежде всего чрезвычайно интересное изучение геологического строения Сибири.

Библиотека Иркутского горного управления довольно жалка, зато библиотека здешнего отдела Русского географического общества богата и обещает мне приятное времяпровождение (…). Таким образом, я использую длительный зимний плен для усиленной подготовки к летним работам, знакомлюсь с требованиями этих последних и изучаю теоретически свое будущее поле деятельности с тем, чтобы при наступлении весны с ее солнцем и длинными днями знать хорошо, где я нахожусь, а не брести ощупью в своем деле…

В то время как я взялся за перо, чтоб продолжать это письмо, из соседней комнаты послышался милый голос моей жены. Она зовет меня к столу. Через щели плохо сбитой двери столовой проникает сильный запах стерляжьей ухи — признак, что она подана на стол. Я слышу твое неодобрительное восклицание: «Стерляжья уха! Какая роскошь для бедного геолога!» Это не такая уж роскошь, как ты думаешь, дорогая мама. Стерлядь стоит здесь у нас (как скоро я акклиматизировался!) лишь четырнадцать копеек фунт. Значит, я могу ее себе иногда позволять. Второй зов более настойчивый и уже менее мелодичный! Маленькая женщина становится нетерпеливой, еда остывает. Разве уже так поздно? Я вытаскиваю часы. Уже десять минут второго. У вас, на далеком западе — в России, как здесь обычно говорят, — сейчас всего лишь восемь часов утра. Солнце показывается на горизонте, а блестящий кофейник — на вашем столе с завтраком. Нас разделяют шесть тысяч верст! Бесконечное пространство для рукопожатия, кошачий прыжок для мысли…»

Работая в библиотеке отдела, Обручев вскоре убедился, что статьи, в которых в той или иной степени затрагиваются геологические вопросы, разбросаны по многочисленным журналам и другим изданиям. Он решил составить подробную критическую библиографию, чтобы облегчить будущим исследователям знакомство с геологией Сибири.

«Прочитывая книги и статьи, взятые в библиотеке отдела, я начал составлять аннотации к ним на отдельных четвертушках бумаги для позднейшей сортировки по содержанию и районам».

Эта работа была закончена… только через семь десятков лет. Вот вам еще один пример поразительной настойчивости и трудолюбия Обручева. Количество статей по геологии Сибири, естественно, постоянно возрастало. «История геологического исследования Сибири» была издана (начиная с 1931 года) в пяти томах, причем пятый состоял из девяти отдельных выпусков, последний из которых появился уже после смерти Обручева.

Владимир Афанасьевич лично отреферировал всю литературу, изданную до 1917 года, — 4287 рефератов! И внимательно отредактировал 7600 рефератов, написанных его помощниками по литературе советского периода!

…Летом 1889 года начались полевые работы.

Вначале — разведка угольных месторождений по реке Оке. (У подмосковной Оки есть сибирский тезка — приток Ангары.) Потом обследование небольшого месторождения графита на байкальском острове Ольхон. Потом осмотр старых копей слюды и ляпис-лазури в районе южной оконечности Байкала. Кстати сказать, из байкальского лазурита сделаны колонны иконостаса Исаакиевского собора; камень добывали здесь еще в начале XIX века, но потом копи были заброшены. Уже осенью Обручев совершил небольшую поездку в Нилову пустынь для изучения геологического строения района минерального источника в долине Иркута.

Все эти работы, выполнявшиеся по распоряжению Горного управления, не вполне удовлетворяли Обручева. Ему хотелось основательно заняться изучением геологии района. Но можно понять и начальника Горного управления — нужды края требовали в первую очередь разведки полезных ископаемых, необходимых для скорейшего развития горнодобывающей промышленности края.

Два следующих полевых сезона Владимир Афанасьевич провел в Ленском золотоносном районе.

ЛЕНСКИЕ ПРИИСКИ

Осень, зиму и весну 1889–1890 гг. я провел спокойно в Иркутске, занимаясь составлением отчетов о работах, выполненных летом: о разведке угля на Оке (к которому присоединил перечень всех известных в то время в Иркутской губернии месторождений угля), о поездке через Прибайкальские горы на остров Ольхон, экскурсии на копи слюды и ляпис-лазури у южной оконечности Байкала и осмотре Ниловой пустыни (…).

Весной Л. А. Карпинский предложил мне начать летом геологическое исследование Олекминско-Витимского золотоносного района (теперь называемого Ленским. — Л. Ш.), который уже в течение нескольких лет занимал первое место в России по годовой добыче россыпного золота. Геологическое строение его (как, впрочем, и других золотоносных районов Сибири) было очень мало известно, и сведения о нем были собраны 25 лет назад горным инженером Таскиным и геологом-географом Кропоткиным. Было интересно проверить эти старые данные, выяснить особенность золотых россыпей, залегавших под большой толщей наносов, вследствие чего в районе применялась добыча песков шахтами, почти неизвестная в других районах Сибири.

Район отстоял далеко от Иркутска, нужно было ехать сначала на лошадях по якутскому тракту, потом плыть на лодке и на пароходе вниз по Лене и на пароходе вверх по Витиму, и работа должна была занять все лето. По пути на прииски, на Лене в устье р. Куты находился казенный солеваренный завод, куда был назначен смотрителем горный инженер А. А. Левицкий. С ним и его женой мы познакомились зимой в Иркутске, и он пригласил мою жену с сыном приехать на лето погостить на заводе. Это меня очень устраивало: по пути на прииски я мог завезти семью на завод, а возвращаясь в конце лета, — заехать за ней и увезти назад в Иркутск. Жене также хотелось попутешествовать, вместо того чтобы оставаться одной все лето в городе.

В начале мая мы выехали в своем тарантасе (…) и в первый день доехали до Хогота (…).

Из Хогота мы поехали дальше по Якутскому тракту, миновали с. Качуг на Лене, где начинается судоходство в весеннее половодье и где строили паузки — неуклюжие квадратные баржи из толстого леса, в которых купцы и золотопромышленники сплавляли вниз по реке разные товары и припасы для приисков и для торговли в приречных селениях и городах. Этот весенний сплав по Лене имел большое значение для приисков и для всего населения берегов реки до Якутска и дальше. Товары всякого рода, подвезенные за зиму из-за Урала, чаи, поступавшие через Монголию, хлеб прошлого урожая, туши мороженого мяса и пр. — все это сплавлялось на паузках вниз по реке, население и прииски снабжались многим на целый год. Товары для приисков шли безостановочно до Витима и там перегружались на баржи; товары для населения плыли на паузках в виде плавучей ярмарки, которая останавливалась на всех станциях и селах для торговли. Эти ярмарки мы видели, плывя по Лене, в разных местах. Слабое в то время пароходство по реке имело для населения меньшее значение, чем весенний сплав в паузках.

Мы проехали еще две станции дальше Качуга до Жигаловой, где начинается постоянный водный тракт в Якутск. Отсюда проезжающим в теплое время года дают на станциях не экипаж с ямщиком и лошадьми, а лодку с гребцами, которые и везут путешественников как вниз по реке, так и вверх. В последнем случае к гребцам присоединяют еще лошадь и мальчика; лошадь тянет лодку с пассажиром и гребцами вверх по течению на бечеве, мальчик едет на ней верхом и управляет ею, гребцы правят лодкой, подгребают в помощь лошади в трудных местах и, сдав пассажиров на следующей станции, плывут на той же лодке домой, а мальчик едет назад верхом по тропе. Только зимой, когда Лена замерзает, почтовая гоньба ведется по ней при помощи саней; весной и осенью во время ледостава и вскрытия проезд труден: приходится ехать верхом, а вещи везти вьюком от станции до станции.

Менять на каждой станции не только гребцов, но и лодку и перегружать вещи, конечно, было бы скучно. Поэтому мы в Жигалове купили небольшую лодку — шитик, по местному названию: ее средняя часть имела крышу, представляя небольшую закрытую каюту, а на носу был устроен очаг для разведения огня в виде ящика с песком и стояком для подвешивания котелка и чайника. Мы устроились в каюте, брали на станциях двух гребцов, за которых платили прогоны как за пару лошадей; жена варила чай и обед. Вечером — раньше или позже, в зависимости от расстояния, — останавливались на станции, жена с сыном уходили ночевать в дом, а я оставался спать в каюте для охраны вещей. Плыть можно и ночью, меняя гребцов, но мы не торопились; кроме того, я хотел видеть весь путь по Лене при дневном освещении. Возле каких-либо интересных скал мы останавливались для их осмотра. Так мы делали четыре или пять станций за день, на станциях покупали хлеб и другую провизию; погода была уже теплая, и вся поездка, продолжавшаяся до ст. Усть-Кут дней семь, была очень приятная.

Долина Лены ниже села Качуг довольно живописна: на обоих берегах часто видны высокие, метров в 20–30 и выше, стены ярко-красного цвета; они состоят из песчаников, мергелей и глин, залегающих горизонтально. Террасы на берегах заняты редкими селениями, лесом и пашнями, а красные стены поднимаются над ними и также увенчаны лесом. Путешественнику, плывущему в лодке, кажется, что его окружают горы. Но, поднявшись на какую-нибудь из красных стен, он увидит, что его до горизонта со всех сторон окружает равнина, сплошь покрытая тайгой. Это Восточно-Сибирская плоская возвышенность, в которую Лена врезала свою долину; долины притоков Лены также врезаны в эту плоскую возвышенность, и только все эти речные долины нарушают ее равнинный характер.

Усть-кутский солеваренный завод расположен на берегу р. Куты, в километре с небольшим от ее впадения в Лену; нашу лодку затащили вверх по Куте на завод, и жена с сыном остались у смотрителя, а я вернулся в Усть-Кут, откуда в тот же вечер или ночью отходил большой пароход вниз по Лене в Якутск. Большие пароходы и в половодье доходили большею частью только до Усть-Кута, меньшие поднимались дальше до ст. Жигалово (…).

Через два дня пароход причалил у с. Витим, где нужно было пересесть на пароход Компании промышленности, ходивший по Витиму до пристани Бодайбо, резиденции золотопромышленных компаний всего Олекминско-Витимского района. Витим — большое село на левом берегу Лены, против устья Витима, со времени открытия богатого золота в бассейне Бодайбо играл большую роль в жизни приисков как ближайший к ним жилой пункт. Золотопромышленники были обязаны вывозить уволившихся рабочих на пароходе в Витим, откуда все направлялись дальше по домам уже на свой счет.

Каждую осень по окончании летних работ сюда и приезжали сотни рабочих. Каждый дом этого села представлял кабак и притон, где за деньги или «золотишко», то есть утаенный при работе золотой песок, можно было получить вино, угощение, женщин. Здесь кутивших рабочих кормили, поили и обирали в пьяном виде, особенно ссыльнопоселенцев, составлявших главный контингент приискателей. Многие из них оставляли здесь весь свой заработок и опять нанимались на прииски на зимние работы. Крестьяне приленских и других сел, нанимавшиеся на лето на прииски, редко поддавались соблазну и увозили заработанные деньги домой. В Витиме кутили и мелкие золотопромышленники, хорошо закончившие летнюю операцию. Этими доходами существовали почти все крестьяне с. Витим, обстраивали свои дома, заводили мебель и скот и жили безбедно. На пристани на берегу Лены были комнаты для приезжих служащих золотопромышленных компаний, в которых можно было переночевать в ожидании парохода по Лене и вверх по Витиму.

Плаванье по этой реке вверх по течению продолжалось два дня, так как пароход тащил за собой большую баржу (…). Среди реки кое-где поднимались острова, также покрытые лесом. Один такой остров, уже недалеко от резиденции Бодайбо, назывался Цинготный. На нем в изобилии росла черемша — растение с сильным запахом и вкусом чеснока. На этот остров в начале лета вывозили с приисков рабочих, больных цингой, которые жили в балаганах из корья, питались одной черемшой, которую сначала ели, передвигаясь ползком за отсутствием сил, и очень быстро поправлялись и вставали на ноги.

Бодайбо представляло большое село на террасе правого берега Витима, выше устья р. Бодайбо. Здесь была пристань, большие амбары, конторы крупных золотопромышленных компаний, мастерские пароходства; здесь жил горный исправник и при нем несколько казаков в качестве полицейских (…).

Я решил, что нужно познакомиться в общих чертах с геологией всего района и с составом золотоносных отложений и осмотреть подземные и открытые работы на приисках и выходы коренных пород на склонах долин, чтобы за одно лето собрать достаточный материал для общей характеристики геологии и условий золотоносности района.

Читателю, не знакомому с горным делом, нужно пояснить, что такое золотоносная россыпь и как из нее добывают золото.

Россыпное золото представляет маленькие кусочки самородного металла в виде чешуек и зернышек в 1–2 мм в диаметре, а в меньшем количестве более крупных, в 5—10 мм и больше, до 2–3 сантиметров, называемых уже самородками, изредка достигающими веса в несколько килограммов, даже до 30–40 кг. Эти чешуйки, крупинки, самородки рассеяны в большем или меньшем количестве в рыхлых отложениях: песках, илах, галечниках речных долин. Они попадают в эти отложения при постепенном выветривании и разрушении коренных месторождений золота, размываемых дождевой и речной водой на дне и склонах долин. Чаще всего эти коренные месторождения представляют жилы белого кварца, в которых золото вкраплено зернами, чешуйками, прожилками. Поэтому частицы россыпного золота часто содержат уцелевшие, крепко спаянные с ними зерна кварца.

В речных отложениях главная часть золота обыкновенно сосредоточена в самом нижнем слое, который залегает непосредственно на дне речной долины (…). Коренное дно под наносами называют «почвой» или «плотиком»; наиболее богатый золотом нижний слой рыхлых отложений называют «золотоносный пласт», «золотоносные пески» или, короче, «пески», а лежащие на нем рыхлые отложения, более бедные или пустые, называют «торфа». Пески имеют обычно от 0,5 до 1–2 м толщины, торфа — очень различную толщину: от 1 до 10–20 м и более (…).

Некоторое время добывали нижний богатый золотоносный пласт глубокими открытыми разрезами, вывозя огромную массу торфов в отвалы. Но затем подсчитали, что выгоднее добывать этот пласт подземными работами, углубляя шахты на некотором расстоянии одну от другой и проводя из них основные штреки (галереи) вдоль россыпи от шахты к шахте (…). Недостатком подземной отработки является то, что верхний, золотоносный, пласт (…) не добывается, то есть содержащееся в нем золото остается в наносах на дне долины (…).

Открытый разрез вблизи Успенского прииска подвигался уступами вверх по долине Накатами, речка была отведена в сторону. На верхних уступах рабочие разрыхляли кайлами и ломами торфа и нагружали их лопатами в таратайки, представлявшие собой полуцилиндрические ящики на двух колесах, запряженные одной лошадью; ямщики, большей частью мальчики или подростки, увозили этот материал, преимущественно мелкий или грубый галечник, на отвал. Эта верхняя часть торфов была сухая и рыхлая, и работа подвигалась быстро, таратайки подъезжали одна за другой, наполнялись и уезжали. Отвал располагался недалеко и представлял собой длинную серую насыпь.

Но второй снизу уступ состоял из тяжелой, мерзлой и очень вязкой глины с камнями, которую рабочие называли «месника», потому что она, оттаивая, месилась под ногами, как густое тесто, в ней вязли ноги, кайлы, колеса и копыта, и работа была грязная и тяжелая. Под этой месникой залегали пески, золотоносный пласт (…). Нижняя часть пласта содержала всего больше золота, и ее выбирали особенно тщательно между гребнями песчаника и сланца, составлявшими плотик. Эта работа велась под надзором служащего компании, так как в пласте попадались самородки золота, которое легко было подметить, выхватить пальцами из пласта и спрятать в карман. Рабочий, заметивший такой самородок, должен был поднять его и опустить в особую, запертую на замок кружку-копилку, стоявшую возле служащего на уступе. Это золото называлось «подъемным» и оплачивалось в конторе в доход всей артели, работавшей в разрезе, чтобы предупредить хищение золота.

Добытый пласт также нагружался в таратайки и отвозился на золотопромывательную машину, стоявшую далеко ниже, на дне разреза (…).

Познакомившись с составом торфов, пласта и плотика в этом разрезе, я в следующие дни посещал шахты на Успенском и других отводах этой компании. В шахты спускались по деревянным лестницам, освещая себе путь свечой (рабочие имели керосиновые коптилки). Рядом с лестничным отделом в сквозном пролете двигались на канате вверх и вниз две большие бадьи в виде ящиков из толстых досок, в которых пласт, добытый под землей, поднимался на поверхность — на-гора, как говорят горняки. Шахты имели глубину от 20 до 30 и даже до 40 м (…). В обе стороны вдоль по длине россыпи шел главный штрек, прочно закрепленный сбоку и сверху толстыми бревнами, составлявшими дверные оклады (…). По дну штрека были проложены доски, по которым в тачках выкатывали добытый пласт к шахте для перегрузки его в бадьи (…).

Упомяну, что при изучении приисков я впервые столкнулся с практическим значением так называемой вечной мерзлоты, то есть существованием на некоторой глубине от поверхности земли мерзлой, никогда не оттаивающей почвы, чем она и отличается от мерзлоты сезонной, возникающей ежегодно с наступлением морозов в зимнее время, охватывающей почву с поверхности и на некоторую глубину в 1–2 м и весной опять исчезающей (…).

На Ленских приисках мощность вечной мерзлоты, то есть толщина слоев земли, скованных отрицательной температурой, достигает 100 м, если не больше. Сама по себе вечная мерзлота даже облегчает добычу золотоносного пласта подземными работами: шахты в мерзлоте стоят прочно, воду отливать при их углублении не нужно, а водоотлив стоит дорого. Хотя золотоносный пласт добывают пожогами или динамитом, то есть с некоторым расходом дров или взрывчатых веществ, но это дешевле водоотлива, необходимого при работе в немерзлой почве, и рабочие работают спокойно в валенках в сухих забоях (…).

При работе открытыми разрезами вечная мерзлота удорожает и замедляет вскрышу: ее нужно оттаивать разведением костров на поверхности мерзлого слоя или оставлять на некоторое время в покое, чтобы она оттаяла теплом воздуха, и потом снимать оттаявший слой и снова оставлять, то есть работать с перерывами (…).

В мае 1891 года я поехал вторично на прииски и попутно при плавании вниз по Лене выполнил задуманное беглое обследование берегов этой реки от Качуга до Витима (…).

Обследование приисков я начал снова с Успенского, где нужно было осмотреть некоторые новые шахты, а также прииски Андреевский и Водянистый, расположенные по Бодайбо ниже устья Накатами (…).

Рядом с Андреевским прииском, в низовьях крутой боковой пади правого склона р. Бодайбо, находился отвод мелкого золотопромышленника, на котором несколько старателей копались в маленьком разрезе. Можно было удивляться владельцу, который платил налоги за этот прииск, едва ли окупавший их. Но окружной инженер Штраус объяснил мне, что такие золотопромышленники, получившие отвод рядом с приисками крупной компании, занимаются скупкой краденого золота у рабочих этой компании, уплачивая за него немного больше, чем платит компания за так называемое «подъемное» золото, упомянутое выше. Мелкий золотопромышленник, конечно, может платить за это золото больше, чем крупный, так как не несет никаких расходов по его добыче. Уличить этих людей трудно: они записывают это золото как добытое на своем отводе, который держат ради этого и для отвода глаз ведут на нем какие-нибудь работы. Большую часть купленного золота такие дельцы даже не записывали в книгу, а увозили в Иркутск и продавали китайским купцам, которых там было довольно много и которые имели лавки с китайскими товарами: чесучой, леденцом, чаем. В Иркутске на одной из улиц таких китайских лавок был целый ряд, и, заглядывая изредка в них, я всегда удивлялся отсутствию покупателей (…).

Ознакомившись основательно с приисками Ленского товарищества, я нанял у местного подрядчика-якута трех лошадей, получил от конторы в проводники конюха, знавшего дороги по дальней тайге, и направился на восток (…).

В долине р. Балаганнах было два прииска; один из них назывался Золотой бугорок и принадлежал мелкому золотопромышленнику, который не позволил мне спуститься в шахту под предлогом того, что она ремонтируется. Пришлось осмотреть только небольшой разрез, в котором работали золотничники. Переночевав на прииске, я поехал дальше, в верховьях Балаганнаха поднялся на высокий водораздел, представлявший гольцы, то есть безлесные плоские вершины, и спустился с него в долину речки Бульбухты. И здесь на прииске в бортах старого разреза копались только золотничники.

В конторе владельца я увидел несколько больших бутылей, в которых водка настаивалась на красном перце. Этот мелкий золотопромышленник, очевидно, принадлежал к категории тех, которые существовали главным образом не добычей золота из глубоких россыпей, для чего у них не хватало средств, а торговлей из своей лавки и продажей водки своим золотничникам в обмен на намываемое ими золото. Отдаленность этого прииска от приисков крупных владельцев не позволяла подозревать его в скупке хищенного золота, от которой при случае он, конечно, не отказывался. Подобные золотопромышленники брали отвод, платили подесятинный налог и производили небольшие работы для отвода глаз, чтобы иметь право заводить лавку с товарами и иметь спирт для рабочих; последний они разбавляли водой и подкрепляли красным перцем, в общем, эксплуатировали жестоко золотничников и обманывали государство.

Осмотрев работы в разрезе и обнажения в берегах речки, я опять перевалил через гольцы в другом месте и спустился на север в долину речки Кигелан, впадающей в Жую, где также работалась россыпь, но шахтами.

Вечером на этот прииск прибыла большая кавалькада: горный инженер Н. И. Штраус и горный исправник Олекминского округа (то есть дальней тайги) Минин с конвоем из десятка казаков, которые на приисках являлись полицией горного надзора. Эти власти совершали свой ежегодный летний объезд приисков для проверки шнуровых книг по записи золота, осмотра горных работ в отношении их соответствия правилам безопасности, ревизии цен на товары в лавках, приема жалоб от рабочих, ведения следствия по уголовным делам и т. п. На этом прииске в начале лета был несчастный случай: один рабочий в шахте угорел насмерть после пожога для оттаивания вечной мерзлоты.

Этот способ разведения костров у забоев в подземных выработках, чтобы оттаять мерзлые пески россыпи для их легкой выемки и промывки, применялся на мелких приисках, вблизи которых было еще достаточно леса для дров; на крупных приисках для добычи мерзлых песков в забоях предпочитали уже взрывать их динамитом. Приехавшие инженер и исправник должны были провести следствие по поводу смерти этого рабочего; они торопились и выполнили это вечером при свете факелов, пригласив меня в качестве понятого. Возле шахты, в которой угорел рабочий, поставили стол, стулья, принесли бумагу, перья, чернила. Мы втроем уселись, и начался допрос рабочих для выяснения условий несчастного случая: когда разожгли пожог в забое, сколько времени ждали после его догорания, спустился ли угоревший по своей воле или по приказу десятника, был ли он трезв, не хворал ли чем-нибудь, не было ли драки или убийства. Труп был сохранен на леднике прииска; его принесли, осмотрели, убедились в отсутствии следов какого-либо насилия. Из показаний рабочих выяснилось, что покойник спустился в шахту слишком рано после пожога, когда угар был еще настолько силен, что он лишился чувств и задохся — его нашли рабочие, пришедшие своевременно, уже мертвым. Вывод следствия был такой, что преступления нет и что покойный сам был виновен. Владельцу и десятнику поставили в вину недостаточный надзор за входом в шахту и после пожога.

Это ночное следствие при свете факелов, освещавших лица рабочих и собравшегося всего населения прииска, раскрыло предо мной еще одну страницу из жизни и условий работы у мелких золотопромышленников.

На следующий день мы втроем спустились в шахту и осмотрели забой, у которого еще сохранились обугленные поленья и пепел. Дрова для пожога, очевидно, были сырые и горели медленнее, чем обычно, поэтому угоревший и ошибся в оценке времени. Мелкие золотинки в забое были видны. Подземные работы на этом прииске велись в вечной мерзлоте без водоотлива, работали в валенках. Сырость дров и отсутствие надзора за входом в шахту были поставлены в вину владельцу в заключении следствия, и его обязали, во-первых, уплатить пособие семье угоревшего, если таковая окажется, и, во-вторых, запирать спуск в шахту на замок после разжога дров и хранить ключ в конторе.

Горный инженер Штраус, узнав, что я собираюсь посетить остальные прииски дальней тайги, предложил мне присоединиться к их объезду (…).

Наш караван из 25 верховых и вьючных лошадей вытянулся длинной лентой, которая вилась то по редкому лесу и кустам на склонах долин, поднимаясь на водоразделы или спускаясь в долины, то двигалась медленно по болотистому дну долин, где вьючные лошади местами увязали до брюха, что вызывало остановки; казаки спешивались и помогали увязшей лошади подняться или развьючивали ее, вытаскивали из грязи и опять вьючили. В лесу вьюки нередко цеплялись за деревья и расстраивались, так что казакам было много работы. На склонах тропа также не везде была удобна для проезда; местами между переплетами корней зияли ямы с грязью, в которые лошадь должна была ступать. Гнус в виде комаров и мошки вился тучами над лошадьми и всадниками, лошади мотали головами, обмахивались хвостами, а люди ехали в черных сетках-комарниках, усиливавших духоту знойного и влажного летнего дня, или все время обмахивались эелеными ветками. Переезд занял целый день до сумерек, и все были разбиты усталостью, когда добрались до прииска и можно было снять комарники, расправить отекшие ноги, сбросить лишнюю одежду.

Читатель может спросить: как же по таким таежным тропам ездили старики, больные, вообще люди, не могущие держаться в седле? Их возили в волокушах. Это две длинные жерди, представляющие оглобли, в которые впрягают лошадь. Одни концы жердей укреплены в хомуте, другие тащатся по земле. Ближе к этим концам прикреплено между оглоблями сиденье вроде кресла, в которое садится пассажир, поставив ноги на дощечку, соединяющие оглобли. Пассажир правит лошадью, которая тащит волокушу концами оглобель по тропе; оглобли мешают лошади глубоко вязнуть в болоте. Если пассажир не может править сам, лошадь ведет за собой всадник, едущий впереди (…).

Я хотел посетить еще самую западную группу приисков на р. Кевакте и сделать маршрут с них до Лены и обратно, а окружной инженер и исправник торопились вернуться на главные прииски дальней тайги.

Из долины Тоноды я вскоре поднялся на Патомское нагорье, как называют всю местность по течению рек Таймендры, Тоноды и Хайварки и до верховий Большого Патома (…).

С этого водораздела мы спустились в долину Кевакты, которая по всему верхнему течению была уже выработана мелкими золотопромышленниками, открывшими здесь золото еще в семидесятых годах. Видны были старые разрезы, затопленные и превращенные в пруды, а еще чаще галечные (…) и торфяные отвалы. Несколько приисков еще работалось, и я смог осмотреть разрезы на них. Все россыпи этой долины были неглубокие и сравнительно небогатые, и нынешние владельцы больше пробивались торговлей из своих лавок, чем добычей золота, то есть наиболее жестокой эксплуатацией золотничников-старателей, которым платили только за каждый золотник добытого золота и давали квартиру и инструменты. Один из золотопромышленников, поляк, сосланный в Сибирь за восстание 1863 года, жаловался мне, что он уже 15 лет работает на Кевакте, но все еще не может рассчитаться со своими кредиторами за деньги, полученные от них на обстановку скромного дела. Таково вообще было положение мелких частных золотопромышленников в Сибири. В надежде на «фарт», то есть открытие богатой россыпи, не имея никаких геологических знаний и собственных средств на закупку и доставку инструментов и припасов, на наем рабочих, они брали их взаем у купцов, получали от них в долг товары, продукты, все это за ростовщические проценты и всю жизнь работали, в сущности, на этих кредиторов, если не удавалось случайно открыть богатое золото, которое позволяло сразу уплатить долги и стать независимым, получив оборотные средства (…).

Через Большой Патом мы переправили багаж на лодке, а лошадей вплавь и пошли вверх по долине речки Туюкан, в низовьях которой поднимались последние более высокие горы. Далее высоты резко понизились к Ленской плоской возвышенности, и неглубокие долины речек Пильки и Крестовки пролегали среди плоских гор, сплошь покрытых тайгой, и были сильно заболочены.

Здесь мы имели интересную встречу. Мы ехали лесом по тропе и впереди заметили несколько человек, которые, увидев нас, скрылись в кустах. Мой конюх рассмеялся:

— Это спиртоносы. Они увидели вашу форменную фуражку и светлые пуговицы, подумали, что едет горный исправник с конвоем, и спрятались.

— А чего им бояться его? — спросил я.

— Ну как же! Он бы отобрал у них спирт. Вольная продажа на приисках не дозволена.

Спиртоносы составляли отличительную черту приисковой жизни того времени. На приисках не было кабаков, никакой торговли вином во избежание спаиванья рабочих. Золотопромышленники могли иметь запас спирта пропорционально числу занятых ими рабочих, но не продавали его, а отпускали своим рабочим по крючку (жестяная мерка размером в небольшой стаканчик) ежедневно после работы. На крупных приисках был даже особый служащий, целовальник, отпускавший крючки рабочим по списку через окошечко в складе. На мелких приисках спирт отпускал сам хозяин (вспомним бутылки с красным перцем на речке Бульбухте). Золотничникам отпускали спирт в счет платы за золото. Дополнительными крючками поощряли работы в очень мокрых забоях. Но купить спирт или водку было негде. Поэтому и возник промысел спиртоносов.

Предприимчивые люди из крестьян, или мещан, или из бывших рабочих, имея некоторые средства, закупали в городах спирт и компаниями, редко в одиночку, переносили его в плоских жестянках на спине и груди по таежным тропам к приискам, где в хорошем укрытии устраивали свой стан и обменивали у рабочих, знавших тропы к стану, спирт на похищенное золото. Казаки горного надзора преследовали их и отнимали спирт и купленное золото (…).

На Тихонозадонском прииске я пробыл еще несколько дней в Ленском товариществе, где горный инженер Грауман уже начал проводить новые порядки, а затем (…) выехал на резиденцию Бодайбо. Еще оставалась неделя летнего времени, и мне захотелось проплыть вниз по Витиму на лодке, чтобы осмотреть выходы коренных пород и связать этим маршрутом наблюдения в приисковом районе с наблюдениями на берегах Лены, выполненными в начале лета. На резиденции я в этот раз познакомился с горным исправником Витимского округа, человеком непомерной толщины и кутилой. Он служил раньше в гвардии или в кавалергардах; прокутился, задолжал и вынужден был занять должность полицейского начальника на Ленских приисках, чтобы поправить свои дела. По приискам он ездил всегда в тарантасе, так как ни одна верховая лошадь не выдерживала его тяжести. Рассказывали, что спиртоносы использовали это обстоятельство. Они положили бочку спирта в тарантас, закрыли ее офицерским пальто, один из них нарядился ямщиком и повез бочку на Успенский прииск. Когда горная стража остановила тарантас на перевале, ямщик объявил, что везет горного исправника, который спит и не велел себя будить до Успенского прииска. Казаки заглянули в тарантас, увидели офицерское полотно на огромном пузе и пропустили спирт.

Чтобы объяснить причины принятия гвардейским офицером полицейской должности на далеких приисках, нужно сказать, что в это время окружной горный инженер и горный исправник на золотых приисках не могли бы существовать на государственное жалованье ввиду дороговизны жизни на местах, где все было привозное. Поэтому они получали регулярно крупную сумму от золотопромышленников, которая раскладывалась по приискам данного округа в зависимости от числа занятых рабочих, и, кроме того, получали бесплатно квартиру и отопление. Естественно, что горный надзор смотрел сквозь пальцы на некоторые нарушения правил безопасности на горных работах, на снабжение и жилищные условия рабочих, на соблюдение такс на товары и припасы в приисковых лавках, на качество товаров, на продолжительность рабочего дня. Мелкие золотопромышленники больше считались с правилами горного надзора, чем крупные: они платили немного в счет субсидии, и к ним относились строже (…).

Изучение геологии Ленского района и его золотых приисков, выполненное летом в 1890 и 1891 годах, дало мне достаточно материала, чтобы составить общий геологический очерк этой местности и выяснить основные особенности золотоносных россыпей…»

Еще в середине шестидесятых годов прошлого века географ и геолог П. А. Кропоткин обратил внимание на явные следы прежнего оледенения Олекминско-Витимского района — характерная ледниковая штриховка на скалах, многочисленные эрратические (принесенные издалека) гранитные валуны. Когда поблизости нет выходов гранитов, совершенно ясно, что «доставить» валуны мог только отступающий ледник. Кропоткин считал даже, что оледенение Олекминско-Витимского района было двукратным.

Однако против выводов Кропоткина резко возражал известный исследователь Сибири И. Д. Черский. А не менее известный климатолог А. И. Воейков категорически утверждал, что в сухом сибирском климате образование ледников просто невозможно.

Факты убедили Владимира Афанасьевича со всей несомненностью — Кропоткин прав. Правда, оледенение, по мнению Обручева, было не сплошным, а «пятнистым». И это, как выяснилось, во многом определяло расположение участков золотоносных россыпей Олекминско-Витимского района.

Когда-то, еще в доледниковое время, считал Обручев, древнейшие осадочные породы, залегавшие здесь, были местами прорваны изливавшимися гранитами. Газы, которые выделялись из остывающих гранитов, пропитывали вышележащие осадочные породы, образуя одновременно и самородное золото, и кубические кристаллики серного колчедана — пирита.

Анализам нельзя было не верить — золото таилось в кубиках пирита!

С течением времени дожди, реки, грунтовые воды разрушали кубики, растворяли содержащееся в них золото, а затем вновь отлагали его на речных террасах.

В ледниковую эпоху долины рек были заполнены ледниковыми отложениями, которые предохранили глубокие россыпи от размыва. На какое-то время ледники отступили, об этом свидетельствовала прослойка межледниковых отложений, затем вновь вернулись и вновь отступили. Реки зачастую вынуждены были менять свои русла, так как ледниковые и межледниковые отложения нередко «закупоривали» их долины.

Из этой вот схемы геологического прошлого района следовали простые практические рекомендации.

Во-первых, золото надо искать там, где коренные породы богаты кубиками пирита.

Во-вторых, глубокие россыпи могли сохраниться только там, где было оледенение; следовательно, контуры россыпей должны совпадать с границами «пятен» оледенения.

В-третьих, бесполезна разведка молодых долин рек; напротив, богатые россыпи можно обнаружить на древних речных террасах.

Конечно, эти рекомендации вызывали на первых порах недоверие, если не сказать, недоумение. Обручев вспоминает, как он посоветовал владельцу одного из приисков провести разведку россыпи на древней террасе в отдалении от современного русла:

«Я написал управляющему, но последний ничего не ответил, не пригласил меня для разговора, а, вероятно, посмеялся над молодым геологом, который осмелился указать ему, где можно найти россыпь, выгодную для работы, не производя разведок. Лет 12 спустя, когда этот прииск перешел уже во владение Ленского товарищества, на террасе левого склона действительно была открыта богатая россыпь — вдоль ручья Б. Чанчик, которая работалась ряд лет».

Рассказывают, что в начале века, стоило только Обручеву посетить какой-нибудь золотоносный район Сибири, акции компаний, ведущих там добычу, сразу же поднимались.

Четверть века спустя, изучая месторождение в долине реки Или, Владимир Афанасьевич выскажет еще более «крамольную» мысль. По его мнению, самородное золото в этом районе порождено извержением древнего вулкана! Тогда это казалось фантастикой, если не геологической неграмотностью. Сегодня рудные залежи вулканического происхождения общепризнанны!

…Еще множество работ посвятит Владимир Афанасьевич геологии месторождений золота, рудных месторождений вообще.

В 1942 году в третьем номере «Известий АН СССР. Серия геологическая» будут опубликованы сразу две его статьи: «Вероятные запасы золота в россыпях СССР» и «Запасы золота в отвалах приисков и возможность их извлечения».

Первую из них можно назвать программной. Обручев доказывал, что множество россыпей еще не учтено — и не только в малоисследованных, но и в обжитых уже районах.

Надо обратить особое внимание на террасовые россыпи. Если золото найдено на дне современных долин, то оно должно быть и в террасах.

Надо обследовать древние террасы, сохранившиеся зачастую на некоторой высоте над дном современных долин.

Надо заняться изучением россыпей погребенных долин, которые могут быть перекрыты более поздними отложениями…

Не стоит и говорить, как тогда, в грозном 42-м году, нуждалась наша страна в золоте. Не в перспективе — немедленно! И во второй своей статье Обручев предлагает конкретный путь увеличения его добычи.

Дело в том, что при промывке золотых россыпей образуются отвалы — горы пустой породы. Пустой?

«Можно утверждать с полным основанием, что ни одна из россыпей, которые считаются выработанными, в действительности не является совершенно пустой — в каждой сохранилось в отвалах известное количество золота».

Более того, золотоносные сульфиды или кварц со временем разрушаются, и старые отвалы постепенно обогащаются золотом.

«Целый ряд опытов, выполненных в разное время и на разных приисках Союза, выяснил с полной убедительностью, что в отходах промывки золотоносных россыпей содержится золото в количестве, часто в несколько раз превышающем количество, добываемое при промывке… Ни одну россыпь поэтому нельзя считать окончательно выработанной… Необходимо принять срочные меры для выяснения, какие прииски заслуживают в первую очередь устройства фабрик для получения золота, сохранившегося в их отвалах… а затем приступить к постройке этих фабрик, чтобы увеличить золотодобычу Союза…»

Многие годы будет осуществляться долгосрочная программа поиска россыпей, составленная Обручевым. А конкретное его предложение позволило уже в годы войны существенно увеличить добычу золота в нашей стране.

И не случайно через месяц после Дня Победы — 10 июня 1945 года — Владимир Афанасьевич Обручев был удостоен звания Героя Социалистического Труда…

В апреле 1892 года, когда Обручев, завершив отчет по Олекминско-Витимскому округу, готовился к экспедиции по Саянам и в Урянхайский край (так тогда называли Туву), неожиданно, ночью, принесли телеграмму:

— Распишитесь, срочная! От великого князя!

Обручев развернул листок: «Научная экспедиция в Китай и Южный Тибет наконец снаряжена… Географическое общество желает единогласно, чтобы вы сопровождали экспедицию в качестве геолога. В случае вашего согласия немедленно телеграфирую генерал-губернатору».

Нужно, пожалуй, пояснить, что великий князь считался по традиции почетным председателем Русского географического общества. Предложение исходило, конечно, от Ивана Васильевича Мушкетова, от Григория Николаевича Потанина, с которым Владимир Афанасьевич познакомился в Иркутске. Оба они знали о давней мечте Обручева.

Экспедиция в Центральную Азию…

«Моя жена, заглядывающая в телеграмму через мое плечо, испускает тихий крик ужаса… Два года разлуки, говорит она, долгий срок, целая вечность»…

Были, конечно, слезы, но сомнений не было: «Отказаться от участия в этой экспедиции — значило бы похоронить мечты надолго, если не навсегда».

Все лето Обручев занимался подготовкой походного снаряжения, штудировал труды Рихтгофена, Пржевальского, Потанина.

В конце августа уехала в Петербург жена — у родных ей будет легче эти годы. До Томска она отправлялась с караваном Горного управления — на ящике с золотом, в самом прямом смысле слова. Четырежды в год такие караваны увозили из Иркутска добытое на приисках золото: 12–15 повозок типа кибитки с рогожным верхом, в каждой прикован на дне ящик с золотыми слитками на 15–20 пудов. Караван сопровождали всего три охранника, и «для большей безопасности от разбойников» в кибитки охотно подсаживали благонадежных пассажиров. Трудно сказать, увеличила ли безопасность каравана женщина с двумя детьми, старшему из которых — Владимиру — было четыре с половиной года, а младшему — Сергею — полтора. Но для нее ехать с караваном было все же спокойнее, чем на перекладных…

Через неделю после отъезда жены покидал Иркутск и Владимир Афанасьевич. На пароходе через Байкал, потом по купеческому тракту до Кяхты, где его гостеприимно приняли в доме Лушниковых. Здесь останавливались в свое время и Пржевальский и Потанин, и Ядринцев, и Клеменц. Обручеву помогли заказать легкие вьючные ящики, сшили палатку монгольского типа — на байковой подкладке для тепла. В качестве переводчика и рабочего был нанят казак Цоктоев.

Из Кяхты маленький караван Обручева через Ургу (ныне Улан-Батор), через пустыню Гоби, через Калган (Чжанцзякоу) прошел до Пекина.

В русском посольстве Владимира Афанасьевича уже дожидался Григорий Николаевич Потанин с планом работ, с добрыми советами.

Потанин и его помощники двигались на юг, в провинцию Сычуань, где должны были провести этнографические работы. Обручев с Цоктоевым составляли самостоятельный отряд, их путь лежал на запад — в горную страну Наньшань.

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ЛЁССА

(…) Я выехал из Пекина 3 января после обеда.

Первые 10 дней мы ехали по Великой китайской равнине, представляющей мало живописного, в особенности зимой при отсутствии зелени. Почва равнины состоит из лесса, и все здесь серо-желтое — дорога, пыль, вздымаемая колесами и копытами, поля, еще не засеянные, стены домов в селениях и городах. Весной, когда все зелено, картина, конечно, другая (…).

Эта равнина не представляла интереса для геолога, и я торопился проехать поскорее первые 600 ли (около 300 км) до городка Хуо-лу (…).

От Хуо-лу большая дорога в Тай-юань-фу повернула на запад, в горы провинции Шань-си. В сущности, это высокое плоскогорье, которое обрывается уступами на восток к Великой равнине; эти уступы расчленены размывом на горные гряды и группы (…).

Местность также густо населена, и почва везде возделана, где возможно; холмы и склоны покрыты лессом, и дорога часто представляет собой глубокую траншею или дефиле, врезанное в лесс, не вырытое человеком, а постепенно выбитое колесами и копытами в этой мягкой почве, которая рассыпается в пыль, уносимую ветром. Так в течение веков мало-помалу углубляется дорога, иногда на 10–20 м, и идет между двумя желтыми отвесными стенами. В этих дефиле две повозки не могут разъехаться; если дефиле длинное, то кое-где оно искусственно расширено, и здесь нужно ждать проезда встречной повозки, о чем возчики извещают громким криком. В коротких дефиле также предупреждают криком о въезде, чтобы встречные подождали (…).

Лесс, желтозем, по-китайски «хуан-ту» (желтая земля) — это смесь мелких песчинок и частиц глины и извести, то есть по составу это известковый суглинок; цвет его серо-желтый или буро-желтый; он очень мягкий, его легко можно резать ножом и давить между пальцами. Но вместе с тем он вязкий и хорошо держится в обрывах, даже в 5—10–20 м высоты. Лесс пронизан мелкими порами и вертикальными пустотами в виде тоненьких трубочек, оставшихся после истлевших растительных корешков; поэтому лесс хорошо фильтрует воду, а кусок лесса, брошенный в воду, долго выделяет пузырьками воздух, содержавшийся в пустотах. Благодаря своему составу, содержанию извести и других солей и пористости лесс очень плодороден. В Северном Китае лесс покрывает толщей в 10–20 и даже 100–200 м склоны гор, плоскогорья и равнины; это остатки прежнего, еще более мощного лессового покрова, в который текучая вода дождей, ручьев и речек врезала уже многочисленные лога, овраги и долины и расчленила его на отдельные более или менее крупные части. Лесс — господствующая почва Северного Китая; им покрыты горы, поля и дороги, из него в смеси с водой лепят ограды полей, стены зданий и делают кирпичи, черепицу, горшки; в толще лесса вырывают подземные жилища. Лесс играет огромную роль в жизни китайца; поэтому желтый цвет — священный и национальный цвет Китая (…).

Уже среди уступов плоскогорья, где толща лесса достигает местами 20–30 м, появились подземные жилища, составляющие характерную особенность страны лесса. В обрыве этой мягкой породы выкапывают вглубь галерею шириной в 4–5 м, длиной в 8—10 м и вышиной в 3–4 м; лесс прекрасно держится и в своде, и в стенах без подпорок. Спереди галерею закрывают стеной из кирпича-сырца или обожженного, сделанного из того же лесса; в стене — дверь и рядом окно. Внутри под окном устраивают кан,[2] который топится снаружи, и жилье готово; в нем летом прохладнее, чем в доме, а зимой теплее, потому что толща лесса защищает и от прогревания, и от охлаждения. Рядом выкапывают вторую галерею для домашних животных с отдельным выходом или же дверью в жилую галерею. Перед дверью устраивают ровную площадку, на которой складывают навоз, молотят хлеб, выполняют домашние работы; тут же бродят куры, свиньи. Целый ряд таких пещер друг возле друга составляют поселок, а если лесс опускается крупными ступенями по склону, то на каждой ступени располагаются пещеры, и дворики перед ними находятся над галереями соседнего вниз яруса.

В таких подземных селениях бывают и постоялые дворы, и позднее, путешествуя, мне приходилось ночевать в лессовой пещере: тут же, в соседней пещере, помещались и наши животные.

Пещеры служат десятилетиями без ремонта: если свод начинает сдавать и из него вываливаются глыбы, пещеру бросают. Единственный недостаток этих жилищ — при сильных землетрясениях они нередко разрушаются и засыпают своих жильцов…

Уступы плоскогорья, расчлененные на горы, занимают большую половину расстояния между Хуо-лу и Тайюань-фу, и мы только через три дня после заставы поднялись на высшую часть плоскогорья, достигающую 1100 м. Здесь местность приобрела более плоский рельеф и почти сплошь покрыта толщей лесса, в которую местами врезаны глубокие овраги. Эта толща везде по склонам разбита на уступы, занятые пашнями. Естественное свойство лесса образовывать на склонах террасы-уступы используется и усиливается человеком, так как ровная поверхность ступеней гораздо удобнее для распашки, чем косогор, а дождевая вода задерживается и впитывается в почву, тогда как на косогорах она стекала бы быстро вниз; террасы отделены друг от друга отвесными обрывами в 1–3 м и, кроме того, ограждены небольшим валиком. Этот остроумный способ китайских земледельцев возможен потому, что лесс почти во всей толще имеет один и тот же состав плодородной почвы, тогда как у нас при террасировании косогоров пришлось бы часто удалять растительную почву и вскрывать подпочву или даже твердые породы.

На высшей части плоскогорья деревьев было уже мало, они попадались только рощицами на кладбищах и у кумирен, и порознь на пашнях, так что вид был открытый; на севере и на юге поднимались еще метров на 100–200 плоские вершины; на востоке гряды и группы гор расчлененных уступов тянулись до горизонта, а на западе врезывались ветви глубокой долины и бесчисленные овраги среди террас лесса. По этой долине мы спускались два дня, причем дорога часто пролегала в глубоких дефиле лесса (…).

На одном из ночлегов на этом спуске наши извозчики меняли оси у телег. Как это ни странно, но на дорогах в следующей к западу части провинции Шань-си колеи были шире, чем на дорогах, пройденных нами из Пекина; поэтому нужно было раздвигать колеса телег, так как иначе одно колесо ехало бы по выбитой колее дороги, а другое — вне ее, и животным было бы труднее тащить телегу. Это раздвигание колес достигалось переменой осей у телег, и на постоялом дворе мы видели целую коллекцию осей с надписями имен их владельцев. На обратном пути каждый возчик находил свою ось и снова производил смену, которая избавляла от смены экипажей (…).

Из Тай-юань-фу мы выехали вьючным караваном; багаж (…) повезли мулы, я ехал верхом на муле, посредник и Цоктоев — на ослах, а два погонщика при вьюках шли пешком (…).

Благодаря моему китайскому костюму уличная толпа не обращала на меня большого внимания, принимая меня за миссионера, к виду которого китайцы привыкли. Изредка только приходилось слышать произнесенный громко или вполголоса эпитет ян-гуйцзе, то есть заморский черт, как называют европейцев, даже не желая их обругать, а по привычке вместо ян-жен, то есть заморский человек, иностранец. На постоялых дворах любопытные иногда заходили в отведенную мне комнату, наблюдали, как я пью чай, как и чем пишу, но вели себя неназойливо; их особенно удивляло, зачем я собираю камни. О геологии они, конечно, не имели понятия, а при незнании языка объяснять значение ее было невозможно. Поэтому я говорил, что в нашей стране таких сортов камня нет и я собираю их, чтобы посеять дома. Это было им понятно и даже льстило их патриотизму.

Если любопытных набиралось слишком много, Цоктоев их выпроваживал. При наличии в комнате окна, конечно, заклеенного бумагой, в последней скоро оказывалось много дырочек, незаметно проделываемых языком, и через каждую смотрел чей-нибудь глаз (…).

В последний день этого пути дорога ушла из долины речки, превращавшейся в непроходимое ущелье, и сделала крутой перевал через горы, покрытые толщей лесса, в долину Желтой реки (…). Эта могучая река течет здесь почти в ущелье, врезанном в твердые песчаники и сланцы, покрытые лессом. Ввиду быстрого течения она поздно замерзает, и нам предстояла переправа; по реке плыло уже много льда. Переправляют в плоскодонных больших лодках очень грубой работы, напоминающих короткое и широкое корыто с тупым носом и такой же кормой; они сколочены из толстых досок кривые весла привязаны веревками к бортам, руля нет. Мой караван разместился в двух лодках, и перевозчики перевезли нас очень быстро. Правда, что ширина реки здесь всего около 100 м и была еще сужена большими заберегами льда.

За рекой мы попали в очень глухую часть провинции Шень-си, представлявшую плато, покрытое большой толщей лесса и глубоко расчлененное долинами притоков Желтой реки (…).

На перевалах между Желтой рекой к г. Суй-де-чжоу пришлось видеть, как ветер приносит лессовую пыль из пустыни. На северо-западном горизонте появилась серая дымка, и через полчаса она надвинулась на нас и окутала все окрестности при полном безветрии. Она была так густа, что недалекие вершины были еле видны, а более далекие совсем скрылись; солнце потускнело и стало чуть красноватым, а небо — серо-голубым в зените и серым на горизонте. Вскоре с северо-запада начался ветер, который сначала дул порывами, затем все сильнее и сильнее и бушевал всю ночь до рассвета. Таким образом туча тонкой пыли двигалась впереди ветра, который, очевидно, нес ее из больших песков Ордоса. Такое же движение пыли впереди ветра я наблюдал еще не раз в Китае и затем в Джунгарии, и оно показывает, каким способом мелкая пыль выносится из пустынь в окружающие степи, где оседает и наращивает толщу лесса, представляющую накопление подобной же пыли пустыни за минувшие многие тысячелетия.

Толща лесса слагает в этой части провинции Шаньси верхние 3/4—4/5 склонов долин и достигает от 80 до 100 м мощности (…).

В Су-чжоу я остановился за городом в доме бельгийца на китайской службе Сплингерда, чтобы организовать поездку в глубь Нань-шаня (…).

Родом бельгиец и по профессии каменщик, он попал в Китай в шестидесятых годах вместе с первыми бельгийскими миссионерами в качестве слуги; затем перешел в прусское посольство в Пекине, выучился говорить по-китайски и сопровождал в качестве переводчика немецкого исследователя Рихтгофена во всех его путешествиях по Китаю. Это дало ему большое знакомство с разными частями государства, а в сношениях с китайскими властями и с населением он обнаружил свои дипломатические способности.

Рихтгофен был очень доволен им и рекомендовал его европейским торговым домам, в качестве агента которых он несколько лет скупал шерсть и кожи в Монголии, продавал хлопчатобумажные товары и приобрел репутацию честного и одаренного человека. Ли-хун-чжан, генерал-губернатор провинции Чжили и крупный сановник при дворе богдыхана, которого называли китайским Бисмарком, обратил внимание на Сплингерда и помог ему получить должность таможенного чиновника в г. Су-чжоу, где ему поручался также разбор тяжб между китайцами, монголами и тюрками. Таким образом бельгийский каменщик сделался китайским мандарином, заведовал также городской оспопрививочной станцией и считался городским хирургом, так как у миссионеров научился более простым операциям. Он женился на китаянке, воспитаннице миссионеров, и имел с ней трех сыновей и семь дочерей. Среди китайского населения он имел прекрасную репутацию справедливого и бескорыстного чиновника (…).

Сплингерд однажды захотел угостить меня настоящим китайским обедом. Конечно, отдаленность Су-чжоу от моря не позволила подать полный ассортимент блюд, характеризующих китайский парадный стол; акульи плавники, трепанги и креветки отсутствовали, но остальное было соблюдено. В приемной хозяина мы уселись в кресла за квадратный стол, и слуги из ресторана, поставившего обед, начали подавать кушанья. Сначала подали чай. Китайцы пьют его из чашек без ручки вроде небольших полоскательных с крышкой, имеющей сбоку вырезку, так что можно пить, не снимая крышку; чай пьют без сахара, слабый и душистый. Пока мы пили небольшими глотками, на стол поставили десятка два блюдечек с разными закусками: разнообразные пикули, ломтики редьки, ветчины, утиные лапки (собственно плавательные перепонки), кусочки мяса с уксусом и красным перцем, бобовая мазь и соленые яйца — все это было нарезано маленькими кусочками, чтобы можно было захватывать палочками, которые китайцы употребляют вместо вилок. Наиболее странные для европейца были: бобовая мазь из сои, коричневого цвета, кисло-соленого вкуса, напоминающего старый сыр; соленые яйца, у которых желток был бурого цвета, а белок — синего, чуть просвечивающий. Их варят в соленой воде, обмазывают известью и закапывают на два года в землю; они слегка пахнут аммиаком и не представляют ничего привлекательного, но китайцам нравятся. Обедающие брали своими палочками любые закуски из общих блюдечек. Хлеб в виде вареных на пару булочек, нарезанных тонкими ломтиками, был также подан.