Грустный гусар из Немецкого легиона

Повозка почтальона грохотала уже далеко, а она все стояла на том же месте, за высоким густым терновником.

…И такая густая это была тень, в которой она сейчас стояла! Вот… Всегда так: чем ярче луна, тем чернее от всего тень… Совсем как в людской жизни. И она, Филлис, теперь даже боялась выйти из этой тени, боялась яркого, разоблачающего света.

…Да, это он, хамфри, сохранил доверие к своей невесте! А не она, Филлис, к своему жениху. И как трогательна эта заботливость, с какою он вез, наверное, в этом большом бауле подарок. Ей, своей невесте, подарок…

Нет, нет! Она, Филлис, должна сдержать обещание. Пусть ее уважение к мужу заменит место ее любви. отец был прав, когда напомнил ей об этой их, Гоулдов, фамильной традиции: супружеский долг, уважение друг к другу должны стать выше любого другого чувства. особенно же когда любовь к другому явилась уже после того, как слово было дано первому.

Она… останется! Выйдет за Хамфри Гоулда. отец прав: достоинство превыше всего!

Что ж, надо понять. Именно так ее, Филлис, воспитал отец, мистер Гроув, ревностный прихожанин церкви. Да и то сказать: у всякой ли девушки на ее месте хватило бы сейчас храбрости… Храбрости, которой, говорят, не хватило в самый ответственный момент даже одной из цариц египетских[2].

…Да, она, Филлис, останется… Да, будет терпеливо страдать. Но — останется верной своему слову!

Так она, Филлис, уверяла теперь себя… Собираясь с духом, готовясь к тому, чтобы повести себя твердо, когда увидит Маттеуса. Да, сейчас… Вот он! Как легко перепрыгнул он полевую калитку! Вышел на дорогу. И она… Она тоже… Вышла ему навстречу. Вышла (она, Филлис, это осознавала) — навстречу своему позору! И — своей любви.

А он, Маттеус, так прижал ее к себе!..

«Это в первый и последний раз… — с отчаянием говорила себе Филлис, будучи в объятиях возлюбленного. — Да, надо ему сказать. Надо!»

…И здесь, может быть, Маттеус сделал ошибку как мужчина. Если бы он, когда она сказала ему о своем решении остаться, оставил ее в своих объятиях и стал бы убеждать во имя их любви!

Но как раз это оказалось в нем внове… То, каким он оказался внимательным к ее решению. Несмотря на то, что он, Маттеус (это она ощущала всем своим существом), действительно любил ее (о том, что как раз этого… мужского… не чувствовала она в своем женихе, в Хамфри Гоулде, Филлис раньше не думала).

Нет, никто еще так не уважал ее, как он, Маттеус, — и в такой-то час!

…Так что потом, когда Маттеус, пройдя вдоль живой изгороди, повернул к калитке в поле (лодка, наверное, уже подплыла к берегу, и ему надо было спешить), она, Филлис, чуть было не побежала… Чтобы бежать с ним вместе.

Но это уже было потом… Сначала же она все не отпускала его, вела себя (в чем потом призналась даже мне) очень странно: сама уже твердо решила сдержать слово, данное своему оказавшемуся верным слову жениху… И его же, Маттеуса, умоляла остаться!

Но ведь и он, Маттеус, тоже должен был остаться верным своему слову. И даже, оказывается, от исполнения им своего слова зависел теперь не только его друг Христоф, но и еще двое солдат из их палатки: они родом были из Ганновера, но тоже решили бежать… И как только наступило свободное перед отходом ко сну время, все они, все четверо из их палатки, скрылись из лагеря: трое направились в гавань, за лодкой, а он, Маттеус, должен был быть в этой бухте. хотя бы, оказывается, и без нее.

И теперь, после всего… Когда, наконец попрощавшись с Маттеусом, Филлис в слезах возвращалась домой и услышала из лагеря редкие, все более редкие удары в барабан… эти звуки уже не взволновали ее. Теперь лагерь гусар для нее уже не существовал. Был мертв, как ассирийский лагерь… Когда над ним пролетел Ангел смерти…[3]

Несмотря на проявленную Филлис решимость, с какой она возвратилась к исполнению своего долга невесты (по возвращении домой первым делом уничтожила оставленное отцу прощальное письмо), тоска долго не давала ей заснуть. И на другой день вышла она из спальни довольно поздно.

А отец, видимо, едва удерживал себя, чтобы не разбудить…

— Мистер Гоулд приехал! — торжественно сообщил он.

Прежде всего, конечно, мистер Гроув был рад за дочь, но также был сейчас преисполнен гордости за себя… Что он все это время не терял веры в живучесть лучших традиций уважаемого семейства Гоулдов!

Оказалось, жених уже приходил… Он остановился в деревенской гостинице и обещал прийти через два часа.

— Мистер Гоулд привез невесте замечательный подарок!.. — все так же высокопарно сообщил отец. И передал ей зеркало.

При этом он, ее отец, видимо, слишком сейчас преисполнен был гордости за себя, за свое терпение и веру в их с дочерью лучшее будущее, чтобы заметить странность ее спокойствия — и при сообщении о приезде ее жениха, и при виде такого подарка…

Хотя зеркало было действительно замечательное! Любая девушка в деревне позавидовала бы такому… Большое — так что можно было посмотреться по грудь, — в чудесной, из накладного серебра, рамке…

Филлис вгляделась в себя и поняла, что лицо, а главное, глаза… Нет, нельзя, чтобы она была такой печальной. Она же — невеста!

И опять она, Филлис, надела мантилью… Отец всегда, когда они с ним собирались в церковь или на прогулку, напоминал ей надеть ее: все-таки она не простая деревенская девушка, а дочь доктора.

Как она собиралась на этот раз? Так, как обычно собираемся мы, когда решаемся на путь, предназначенный обязанностью, долгом, соображением… Господи!.. Какие только не придумали люди «соображения», чтобы забыть о велениях сердца.

И когда он, Хамфри Гоулд, ее жених, пришел (ровно через два часа, минута в минуту!), Филлис уже поджидала его у калитки.

V.

Она поблагодарила его за подарок.

Но, слава богу, он, кажется, не заметил и сам, что говорит он один.

…Кажется, он рассказывает новости из фешенебельного мира, что-то из жизни королевского двора.

И только когда все новости, видимо, были исчерпаны, Филлис спросила о здоровье его отца.

Погруженная в свои печали, она не очень вникала в его рассказ. И вдруг, укорив себя за такое отношение к тому, с кем предстояло ей прожить целую жизнь, внимательно посмотрела на своего жениха.

Если бы так она, Филлис, посмотрела на него раньше, уж наверно заметила бы его едва скрываемое смущение…

Гоулд было умолк, видимо, собираясь с теми словами, которыми — это было заметно — хотел что-то объяснить…

— Я, милая Филлис, приехал, собственно, вот по какой причине… — заговорил Хамфри Гоулд уже несколько иным, не столь бодрым тоном. — То есть да, я благодарю вас за ваше беспокойство о состоянии моего отца… оно, к сожалению, внушает беспокойство по-прежнему. И я как раз хотел сейчас сказать о том, что… может ухудшить его здоровье. То есть да, Филлис, когда я рассказал ему о нашей с вами помолвке, он вполне одобрил мой выбор. Для него важно… н-да… я бы сказал, слишком важно… из какой будет семьи моя жена…

То есть, — после видимого ею, Филлис, затруднения продолжал жених, — насколько эта семья воцерковлена. Ибо отец мой считает, что только девушка из такой, с религиозными устоями, семьи может стать достойной и верной своему супругу женщиной. Он, как, видимо, и ваш отец, судит наше поколение по тому, кто нас воспитывал. Он даже снесся со священником того храма в городе, в который, как узнал от общих знакомых, отец ваш ходил на службы. Пастор этого храма отозвался о мистере Гроуве самым превосходным образом. Так что мой отец сожалеет, что не познакомился с вашим отцом сразу же после того, как наше семейство переехало из этой местности в Бат.

…Чем дольше сейчас он, Хамфри Гоулд, говорил, тем с большим недоумением смотрела на него Филлис. Еще бы! После своего столь долгого отсутствия ее жених говорит, что он приехал по какой-то причине! Сначала же… пускается в историю несостоявшегося знакомства их отцов.

Хамфри Гоулд, видимо, понял и сам: недоумение, с которым смотрела теперь на него та, кто считала себя его невестой, более чем оправданно. А потому, наконец, заговорил о причине своего приезда.

— Филлис… — наконец решился он заговорить об этой причине. — Когда я вас увидел, вы мне действительно понравились. Но потом… Потом я вернулся в город. И я вдруг встретил такую красавицу!.. Нет, нет, Филлис, вы красивая тоже. Просто я в ту девушку влюбился по-настоящему!

И он, Хамфри, замолчал. Замолчал не оттого, что удовлетворился той особенностью, какой наделил свое возвращение к невесте… Нет, конечно, он и сам должен был почувствовать… гм… всю неловкость своего объяснения.

Да уж, это его объяснение… А потому — молчала и она… Ведь надо было еще понять — что вдруг сказал ей жених! Который, оказывается, и не жених ее вовсе.

…Конечно же, если бы она, Филлис, была не такой стеснительной, она бы сейчас и сказала то, о чем подумала: «Уж лучше бы тогда, по приезде в город, встретились бы не наши отцы, а вы, Хамфри, сами… с той, кого вы, как вы говорите, полюбили по-настоящему… И тогда бы вы не посмели свататься ко мне».

Но она, Филлис, даже и на такую язвительность (не столь уж в ее положении и большую), нет, не решилась.

А только все-таки спросила то, что на ее месте уж точно (в сердцах или из любопытства) спросила бы почти любая:

— И сколько же лет ей… той, кого вы встретили, вашей… настоящей красавице?

— Ей столько же, сколько и вам, — пояснил Хамфри Гоулд. — Когда наша семья переехала из этой местности в город, мне было девять. А ее, как и вас, Филлис, еще тогда не было на свете. И вот… Я встретил ее только теперь.

Гоулд в смущении умолк. Хотя (это было заметно по его лицу) он собирался сказать что-то еще. Но не решался… Молчала и Филлис.

…Они — те, кто год назад собирались пройти вместе целую жизнь, — дошли сейчас до конца садовой ограды, и Филлис уже хотела повернуть за угол, к калитке, когда вдруг Гоулд попросил:

— Пожалуйста, Филлис… Мисс Гроув!.. Пройдемтесь еще раз. Мне… Я хочу попросить у вас совета. Вернее, помощи…

Они повернули обратно. Но Гоулд, кажется, был настолько смущен, что никак все не мог сказать то, о чем хотел он попросить совета.

Молчали оба. Шли рядом — и молчали…

И только теперь, в молчании (когда, даже находясь с кем-то рядом, слушаем мы только себя), она, Филлис вдруг опомнилась! Ведь по этой дорожке, вдоль ограды, ходил к ней он… Маттеус.

В самом деле! Уязвленная признанием того, кто целый год считался ее женихом и кто встретил другую, только теперь вспомнила она, что встретила и она тоже… и что она тоже… полюбила по-настоящему!

А потому вдруг от ее, Филлис, обиды на Хамфри Гоулда осталось сейчас… ну, совсем, совсем чуть-чуть.

…Да, конечно, она, Филлис (мисс Гроув), была хорошим человеком. Ибо другая на ее месте все-таки разозлилась бы на Хамфри Гоулда. Как же: она, невеста, во имя долга перед женихом отказалась от своего счастья, а он, когда уже счастья своего ей не вернуть, отказывается от нее самой. От своего слова! Как будто и не он, Хамфри Гоулд, просил ее руки.

Но нет! Она, Филлис, все вспомнив о себе… нет, она не смогла упрекнуть. Потому что — поняла! Потому что Хамфри… Ведь он, Хамфри, полюбил!

И ей сейчас… ей, Филлис, даже захотелось сейчас признаться ему тоже, что полюбила — и она! Да, все так: он полюбил другую… она — другого… Ах, нет, нет! Ведь они с Хамфри не подружки. А рассказать ему, что не бежала с другим, с любимым ею человеком, из чувства долга… Что, мол, осталась она потому, что осталась верна данному ему, Хамфри Гоулду, слову… Нет, это значит призвать и его, Хамфри, к тому же… О, нет!

Так она, Филлис, думала… Но что сказать? Что сказать тому, с кем она сейчас, под гордым взглядом отца, вышла на прогулку как с будущим мужем, но кто мужем ее стать отказался?

Филлис остановилась. И как вроде к чему-то прислушалась. Будто мог сейчас прозвучать и другой голос… Оттуда… По времени — уже с другого, с французского берега. Голос Маттеуса! Будто только сейчас, вопреки своему характеру, он, Маттеус, все же упрекнул ее… Что она — не бежала с ним!

Вслушиваясь в себя, она все еще так стояла, когда, наконец, Гоулд заговорил. Он, Хамфри Гоулд, обычно такой в разговорах непринужденный, теперь выговаривал слова с трудом.

— И вот, милая мисс Гроув, я прошу вашей помощи. Да, Филлис, прошу у вас совета! Все дело в том, что девушка, о которой я вам признался, — она из семьи хотя и достаточно богатой, но с которой отец мой породниться не захочет. Уж я-то его убеждения на этот счет знаю! Не буду сейчас говорить о них, этих его убеждениях. А только — так-то, вдруг, нет, сразу он не согласится! А я бы не хотел — без его благословения. Не хотел бы шума. И вот. Если бы, Филлис, вы написали ему. о том, что не хотите больше связывать себя этой помолвкой, что отказываете мне. Ведь и в самом деле, Филлис. Да, слишком долго я не приезжал. В глазах общества — непростительно долго! А потому вас, Филлис, все поймут правильно, симпатии общества будут на вашей стороне. И тогда мой отец увидит, что после такого, после вашего, Филлис, вполне справедливого отказа от меня, какая девушка из хорошей семьи — хорошей по понятиям моего отца — какая пойдет за меня?..

Гоулд выпрямился, и голос его — окреп: наконец смог он все объяснить!

— И тогда отец — согласится! Ничего ему тогда не останется, как согласиться. И он успокоится. Иначе же. Если я женюсь на этой девушке без его разрешения, он может. Его здоровье может окончательно пошатнуться!

Филлис выслушала этого человека — и голова у нее, что называется, пошла кругом. Да нет — закружилась и в самом деле, Гоулд едва успел ее, мисс Гроув, поддержать.

…Но обратно, к дому, они все же шли не под руку. Не так, совсем не так, как ожидал их увидеть доктор Гроув.

«Вот как он жалеет своего отца! — в смятении думала Филлис. — А о том, что теперь будет с моим, он, кажется, и вовсе не задумывается!»

О побеге гусар узнали в деревне не сразу (полк жил своей, достаточно замкнутой жизнью).

Побег этот оказался неудачным. Потому что беглецы были гусары, а не моряки… Плыли ночью — и высадились все же на земле английского королевства, на Джерси. Как известно, остров Джерси находится совсем близко от континента — и это довольно большой остров. Во всяком случае, его берег, наверное, увиделся беглецам далеко простертым в обе стороны (насколько было можно видеть на рассвете), и они решили, что это и есть французский берег.

Увы! Солдаты английской береговой охраны сразу поняли, почему йоркские гусары оказались здесь. И сдали дезертиров властям. Всех четверых.

Правда, потом, когда их судило полковое начальство, Маттеус и Христоф заявили, что двоих своих товарищей склонили к побегу именно они… И тех приговорили лишь к розгам.

…День второй, третий, может, уже и четвертый, пятый. Будто это все — один день. Тот, после той ночи. Все не оставляла Филлис горестная мысль: «Там, у себя на родине, среди своих соотечественниц, Маттеус обо мне забудет… В конце концов забудет и мое имя».

Вот и сегодня… Опять не могла Филлис найти себе места, слонялась туда-сюда… Так что в конце концов единственным уголком во всем английском королевстве, в котором все-таки захотелось ей быть, оказалось место их свиданий.

Когда Филлис вышла из дома, отец открывал калитку миссис Брук, их кухарке…

Хозяева, мистер Гроув и мисс Гроув, как всегда, вежливо ответили на ее, миссис Брук, приветствие. И она, обычно державшая их в курсе всего, что происходило в деревне и в округе (например, что сын фермера попросил руки дочери пастора, а еще, на день раньше, Джон Старк просил им передать, что собирается зарезать свинью и — не купят ли у него мясо?). Уже она, миссис Брук, собиралась сообщить им новость… Такую! Но, опомнившись (увидев их, отца и дочь, столь же горестными, как и во все эти последние дни), эта тактичная женщина решила, что кому-кому, а не ей сейчас еще более утяжелять их тяжелое состояние…

Да, на место свиданий шла Филлис с опущенной головой. Ничего нового теперь она не могла увидеть и ничему уже не могла ни обрадоваться, ни удивиться.

А день уже был в разгаре, выпил росу, и уползали с подсыхающей песчаной дорожки улитки и слизни.

На заветном месте трава была примята, и желтел в ней песок. Ну да… Приходила на свидания с Маттеусом в сумерках, а по вечерам песок на садовой дорожке влажный, прилипал к подошвам башмаков… И отец заметил! Вот и хочет теперь отправить ее к тетке… Как только в ответ на свое письмо получит приглашение. Ах, теперь — все равно!..

Теперь Филлис даже и не смотрела в сторону лагеря. И что туда смотреть? Палатки, лошадиные спины у коновязей… Стелется по земле всегда по утрам низкий дым полевых кухонь. Маттеуса там нет.

Сейчас там звучала музыка. Как это иногда и бывало по утрам при Маттеусе. Он всегда вечером предупреждал, когда будет играть полковой оркестр. И она взбиралась утром на стену смотреть, как там готовятся к королевскому смотру.

Ведь как это было… Стройно, под музыку, едут по лугу эскадроны гусар… Съезжаются, разъезжаются опять (и в одном из этих эскадронов ехал на своем коне ее Маттеус!); потом эскадроны, один за другим, в красивом порядке, следуют мимо своего командира, полковника, и что-то ему кричат (разумеется, как бы и не ему, полковнику, а королю: ведь готовятся встретить короля!).

Но все это было тогда… А теперь оттуда только боль. Да и какая-то она сегодня, эта музыка, другая… Нет, не та, по-военному бодрая, когда, слушая ее, хочется жить даже и не военному человеку. А печальная, такая — когда прощаются… Да, да, уже никакой надежды — и прощаются с человеком навсегда. Будто играют там для нее, Филлис. Так больно играют! Больно на сердце.

Но откуда теперь уж на сердце такая тревога? Разве она уже не простилась? Она, Филлис, простилась навсегда!

В тревожном недоумении от такой музыки Филлис поднялась на стену. Встала, уравновесив себя той ветвью, которая так счастливо осеняла место их с Маттеусом свиданий. Той ветвью (уж об этом, конечно, она сейчас не вспомнила), некорректный рост которой за ограду ее отец уже собирался урезонить. А только, увы, теперь, после того как все столь горестно объяснилось с ее женихом, не стало уже у него, мистера Гроува, сил для работы с пилой.

Да, встала Филлис на стене во весь рост и… удивилась: все на гусарском лугу было сегодня не так! Совсем другое на нем оказалось построение гусар…

На лошади сидел лишь один человек, а весь полк был пешим — стоял длинными, во весь луг, рядами. А на единственной незанятой стороне луга, впрочем, также вытоптанной до черноты, светло и четко бросились в глаза какие-то прямоугольники…

Надо здесь сказать, что усадьба Филлис хотя и находилась на некотором возвышении над лагерем, а все же не так к нему близко, чтобы можно было молодой, еще не искушенной в разных перипетиях жизни девушке сразу же и догадаться, что там, в лагере, происходит. Так что как там все было, Филлис рассказала мне уже со слов тех, кто тогда на этом лугу находился.

С дальней, свободной от солдатских шеренг стороны двигалась процессия… Впереди шел оркестр — и он играл ту самую музыку, предназначение которой Филлис едва только начала сейчас вспоминать: так давно, еще в детстве, видела она похороны командующего городским гарнизоном.

Но если тот, командующий, следовал к месту своего последнего назначения лежа, то есть, как и положено, в гробу, и, понятное дело, музыке, исполняемой по такому случаю, не внимал, то здесь… Странным было то обстоятельство, что на повозке, следующей за оркестром, не было гроба. А были на ней два солдата, и они — сидели… В то время как оркестр исполнял — именно так! — похоронный марш.

Зато, по всем правилам проводов в лучший мир, шли — и рядом и позади повозки… По одну ее сторону шел караул — четыре солдата (с ружьями на изготовку… ведь провожали-то беглецов — и кто мог поручиться, что в самый торжественный момент они не возьмутся за старое?). По другую — два священника: один пастор был военный, полковой, другой местный, деревенский (ибо лежать осужденным суждено было не в Саарбрюккене и не в Эльзасе, а на местном на деревенском кладбище).