Знаток загадок

— Это сделал он, мне должны были заплатить.

— И теперь вы захотели избавиться от меня?

— Да, но только потому что вы начали подозревать.

Во время этого разговора под мертвенным светом луны я заметил рядом с нему еще одну дверь. Открыв ее, я увидел, что это был вход в маленькую темную кладовку. Я тут же затолкнул туда старика, запер дверь и сбежал вниз. Жены Биндлоса по-прежнему нигде не было видно. Я быстро открыл дверь на улицу и весь измученный и запыхавшийся вышел на свежий воздух. Каждая клеточка моего тела неистово тряслась, нервы были натянуты до предела; в тот момент я перестал быть себе хозяином. Моим единственным желанием было поскорее умчаться из этого кошмарного места. Только лишь я подошел к калитке, как чья-то рука, легкая как перышко, опустилась мне на плечо. Я обернулся: передо мной стояла Лиз.

— Вы спасены, — сказала она. — Слава Богу! Я старалась изо всех сил, чтобы остановить это колесо, смотрите: я мокрая до нитки. Но у меня ничего не получилось. Но, по крайней мере, я смогла запереть бабушку. Она на кухне спит — выпила мно-о-го джина.

— Где ты была вчера весь день? — спросил я.

— Меня заперли в комнате, в дальней башне, но я выбралась через окно, хотя оно меня чуть не пришибло. Я знала, что если вы останетесь на ночь, они снова сделают это. Слава Богу, вы живы.

— Ладно, сейчас не задерживай меня, — сказал я. — Я спасся лишь чудом. Ты хорошая девочка, и я многим тебе обязан. Как-нибудь обязательно расскажешь мне, как ты умудряешься жить в этом дурдоме.

— Не сумасшедшая ли я? — жалобно ответила она. — О Боже, как же я страдаю! — Лиз положила на лицо ладонь; взгляд ее глаз был жуткий. Но у меня не было времени больше ждать, и я спешно покинул «Замок».

Не помню, как добрался до Харкхерста, но ранним утром я очнулся именно там. Придя в себя, я сразу же направился к дому доктора Стэнмора и рассказал ему о моих приключениях. Затем мы вместе пошли в полицейский участок к суперинтенданту и вместе поведали ему эту невероятную историю, и было принято решение ранним утром ехать на двуколке в гостиницу «Замок». Мы подъехали к постоялому двору раньше восьми утра следующего дня, но, как и ожидал офицер полиции, дом оказался пуст. Биндлос выбрался из темной кладовки, и они вместе с женой и Лиз сбежали. Мы с доктором и офицером вместе вошли в круглую комнату и начали тщательно обследовать пол. В дальнем конце мы обнаружили крохотную панельную дверцу, пробравшись через которую, оказались в темной камере, снизу доверху напичканной механизмами. Изучив это место под светом фонаря, мы открыли страшный секрет круглой спальни. Шпиль от мельничного колеса, выходивший на улицу, как оказалось, имел продолжение как ось одного вертикально стоящего зубчатого колеса, которое своим движением приводило в действие большое горизонтальное колесо, в которое опускалась вертикальная ось. Эта ось была установлена на пересечении четырех шпал, которые поддерживали пол в комнате, где я спал. По всему нижнему контуру комнаты виднелся стальной ободок, который оказался круглым пазом крутящегося пола. Эта чудовищная машина заводилась легким движением руки.

Полиция немедленно организовала погоню за Биндлосом, а я вернулся в Лондон. Тем же вечером мы с Эджкомбом зашли к доктору Майлсу Гордону. Твердолобый старый врач был просто поражен моим рассказом. Он объяснил, что мозг человека, спящего в положении, в котором лежал я, за счет силы вращения терпит невероятно сильный прилив крови, так что крутящийся пол, по сути, создает все условия для инсульта. Если жертва накачана наркотиками или даже просто крепко спит, а пол начинает медленно двигаться, то моментально наступает потеря сознания, переходящая в кому, а затем и в смерть. А обследование трупа через несколько часов ничего не дает, потому что кровь за это время отливает обратно, и создается впечатление, что человек абсолютно здоров.

От доктора Майлса Гордона мы отправились в Скотленд-Ярд, и дело было передано в руки лондонских детективов. С уликой, ради которой я чуть было не пожертвовал своей жизнью, они быстро сделали все остальное. Вентворта арестовали и заставили сделать полное чистосердечное признание, но я уже слышал эту историю от старого Биндлоса. Отец Вентворта был хозяином мельницы, что-то не поделил с местными властями и сменил имя. На самом деле он пять лет провел в исправительной колонии, а затем уехал в Австралию, где заработал большие деньги. Мужчина умер, когда его сын был еще совсем мальчишкой. И в мальчишке этом как в зеркале отразились все пороки отца. Он приехал домой, посетил мельницу и, будучи наделенным механическим складом ума, изобрел и сконструировал крутящийся пол. Затем превратил мельницу в постоялый двор, сделал Биндлоса «по-дружески» его хозяином, в обязанности которого входило время от времени убивать неосмотрительных путешественников и обкрадывать их.

Однако за Вентвортом уже гонялась полиция из-за истории с поддельным чеком, и он решил, что ему лучше на время смыться, так что Биндлос стал полноправным владельцем дома. Томимый совершенными годы назад убийствами и находясь под властью Вентворта, Биндлос сам убил двух людей в круглой комнате. В это время в семье Вентвортов произошло сразу несколько неожиданных преждевременных смертей, и теперь только Арчибальд Вентворт — двоюродный брат — стоял между негодяем и огромным наследством. Вентворт решил снова вернуться домой и с помощью Биндлоса втерся в доверие к Арчибальду. Молодого художника уговорили спать в той самой комнате, и он погиб. В настоящее время Вентворту и Биндлосу назначен суд в Олд-Бейли, и, надеюсь, всем понятно, чем он закончится.

Вот так и была разгадана тайна привидения в гостинице «Замок».

Дверной страж

— Если не веришь, можешь прочесть это сам, — сказал Аллен Клинтон, поднимаясь по ступенькам к верхней полке в поисках нужной книги.

Я откинулся в своем кресле. Лучи уходящего солнца пробивались сквозь витражные стекла старой библиотеки, разукрашивая красно-желтыми полосами бесконечные ряды томов в черных кожаных переплетах.

— Вот она, Белл!

Я взял из рук Аллена Клинтона пожелтевший и заплесневелый том, буквально выкопанный из своей книжной могилы.

— Это должно быть примерно в середине книги, — с нетерпением продолжил он. — Ты сразу узнаешь эти большие черные древнеанглийские буквы.

Я перелистывал страницы с семейным древом и другими архивными записями Клинтон, пока наконец не наткнулся на то, что искал. Это было то самое проклятие, преследовавшее семью с 1400 года. Медленно и с большими затруднениями я расшифровывал эти ужасные обрекающие слова.

«И в том подвале стоит гроб, гроб не человеческой формы, который не принимает ни одна святая земля. Здесь он и останется проклятием рода Клинтон, передающимся из поколения в поколение. Как только душа покидает тело первенца-наследника, она становится стражем двери в этот подвал и должна охранять ее денно и нощно. Беспрерывно должна душа эта всеми правдами и неправдами держать дверь закрытой, пока сын не выпустит душу отца из часов и, умерев, не сменит его на этом посту. И любой вошедший в подвал станет узником души-стража и останется здесь, пока та не отпустит его».

— Что за жуть! — сказал я, смотря на молодого человека, наблюдавшего за мной во время чтения. — Ты же сам говорил, что этот подвал еще никто никогда не видел. Думаю, что его существование не более чем миф, и конечно проклятие, лежащее на душах всех первенцев и заставляющее их сторожить дверь, просто абсурд. Материя не подчиняется колдовству.

— Самое странное в этом всем то, — ответил Аллен, — что все описания Аббатства, на которые ссылается эта запись, были обнаружены. Но именно этот подвал с его ужасными содержимым найти не удалось.

Безусловно эта легенда была очень любопытна, и я допускаю, что она произвела на меня некоторое впечатление. Я даже вообразил, что когда-то где-то уже слышал нечто подобное, но мне не удалось точно воспроизвести это в своей памяти.

За три дня до того я приехал в Аббатство Клинтон охотиться на фазанов.

Был уже вечер воскресенья. Вся семья, кроме старого сэра Генри, Аллена и меня, была в церкви. Сэр Генри (к тому времени ему было уже около восьмидесяти лет), хронический инвалид, отправился в свою комнату на послеобеденный сон. Младший Клинтон и я пошли на прогулку по окрестностям, а вернувшись, возобновили наш разговор о семейной истории. Когда дело дошло до легенды о родовом проклятии, дверь в библиотеку тихонько отворилась, и сэр Генри в своем черно-сиреневом пиджаке, очень сильно контрастировавшем с его белоснежными волосами и бородой, зашел в комнату. Я встал со стула, подал ему свою руку и проводил до его излюбленного кресла. Как только он со вздохом опустился в его роскошную глубину, на глаза ему попался старый том, который я недавно положил на соседний стол. Он нагнулся вперед, взял книгу в руки, и посмотрел на своего сына.

— Это ты брал книгу? — резко спросил он.

— Да, отец. Взял, чтобы показать ее Беллу. Он интересуется историей Аббатства и…

— Поставь ее на место сейчас же, — прервал старик, его черные глаза на миг озарились внезапной страстью. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я терпеть не могу, когда мои книги лежат непонятно где, особенно эта. Постой, дай-ка лучше мне ее сюда.

Он с трудом поднялся с кресла, взял книгу, запер ее на ключ в одном из ящиков своего письменного стола и вернулся на место. Его руки дрожали; он сидел будто охваченный внезапным ужасом.

— Ты говорил, завтра к нам приезжает Филлис Керзон? — теперь уже с раздражением спросил пожилой человек сына.

— Да, отец, конечно, неужели ты не помнишь? Миссис Керзон и Филлис приезжают на две недели. Ах, точно, — добавил он, вставая со стула. — Ты мне напомнил о том, что я должен сходить сказать Грейс…

Остаток фразы потерялся за захлопнувшейся дверью. Как только мы с сэром Генри остались одни, он посмотрел на меня долгим молчаливым взглядом. А потом заговорил:

— Прошу прощения за резкость. Я сам не свой. Не понимаю, что со мной происходит, я словно распадаюсь на куски. У меня бессонница. Думаю, что мне уже не долго осталось, и очень беспокоюсь за Аллена. Дело в том, что я отдал бы все что угодно, чтобы остановить эту помолвку. Я хочу, чтобы он никогда не женился.

— Очень печально слышать это от вас, сэр, — ответил я. — Я был уверен, что вы, как отец, должны хотеть видеть своего сына счастливым.

— У большинства мужчин так и есть, — последовал ответ, — но у меня свои причины желать совершенно иного.

— Что вы имеете в виду? — не удержался я.

— Если бы я только мог сам это объяснить. Скажу только, что лучше Аллену не продолжать наш род. Возможно я чересчур одержим этой идеей, и конечно же мне не под силу остановить свадьбу, но я обеспокоен очень многими серьезными вещами.

— Я бы очень хотел вам помочь, — порывисто сказал я. — Если есть хоть что-то, что я могу для вас сделать, знайте, что вам стоит только попросить меня об этом.

— Спасибо, Белл, я знаю. Но я не могу тебе всего рассказать. Может быть когда-нибудь и смогу, но сейчас — сожалею, ужасно сожалею.

Его снова охватила дрожь; он закрыл глаза руками, словно ограждая себя от какого-то ужасного зрелища.

— Никому ни слова о нашем разговоре, особенно это касается Аллена, — внезапно сказал он. Возможно, что однажды я попрошу тебя о помощи. И помни, Белл, что я тебе доверяю.

Он протянул мне руку, которую я тут же пожал. Через мгновение зашел дворецкий с лампами, и я воспользовался этим удобным случаем, чтобы удалиться в гостиную.

На следующий день прибыли Керзоны. Одного взгляда на Филлис хватило, чтобы понять, что она очаровательна. Высокая, хрупкая, с прямой и грациозной осанкой и красивым, несколько надменным, лицом. В спокойном состоянии она выглядела высокомерной, но когда начинала говорить, все лицо ее оживало, а доброта и харизма переливались через край. У нее был задорный смех, милая улыбка и тонкая, сочувственная душа. Я был уверен, что у этой девушки добрейшее сердце, и что выбор Аллена достоин восхищения.

Прошло несколько дней, наступил последний вечер перед моим отъездом обратно в Лондон. Мать Филлис недавно ушла спать, пожаловавшись на головную боль, и Аллен внезапно предложил нам втроем прогуляться под луной: ночь была великолепна.

Филлис радостно захохотала и мигом побежала в холл, чтобы накинуть на себя шаль.

— Аллен, — сказала она возлюбленному, поспешившему за ней, — мы с тобой пойдем впереди.

— Нет, юная леди, в таком случае я воспользуюсь привилегией пойти с вами первым, — сказал сэр Герни. Он тоже спустился в холл и ко всеобщему удивлению озвучил свое намерение прогуляться вместе с нами.

Филлис одарила пожилого человека немного удивленным взглядом, но тут же легонько взяла его под руку, кивнула с улыбкой стоящему позади возлюбленному, и они с сэром Генри стремительно ушли вперед. Мы с Алленом пошли сзади.

— И что же удумал мой отец? — сказал мне Аллен. — Он никогда не выходит на улицу ночью. Хотя в последнее время с ним не все в порядке. Порой мне кажется, что он изо дня в день становится все более странным.

— Уверен, с ним далеко не все в порядке, — ответил я.

Гуляли мы около получаса, а в дом вернулись по тропинке, ведущей к боковому входу. Филлис ждала нас в холле.

— Где мой отец? — подходя к ней, спросил Аллен.

— Он очень устал и ушел спать, — ответила она. — Доброй ночи, Аллен.

— Ты не пойдешь с нами в гостиную? — немного опешив спросил он.

— Нет, я тоже устала.

Она кивнула ему, не коснувшись его руки. Трудно было не заметить странное выражение ее глаз. Она убежала наверх.

Аллен был крайне удивлен ее поведением, но не стал ничего говорить. Смолчал и я.

На следующее утро во время завтрака мне сказали, что Керзоны уже уехали. Аллен был просто изумлен этим фактом, и как я заметил, сильно раздражен. Мы с ним завтракали вдвоем в старой библиотеке. Его отцу было слишком плохо, так что он к нам не спустился.

Через час я уже был на пути в Лондон. Многие вещи крутились у меня в голове, я переключался с мысли на мысль: Аллен и его помолвка, сэр Генри и старое родовое проклятие — все они потихоньку тонули в глубинах моего сознания.

Три месяца спустя, 7 января, меня глубоко опечалило объявление в «Таймс» о смерти сэра Генри Клинтона.

В течение этого периода я временами слышал от его сына, что отец быстро угасает. Он также упоминал дату своей свадьбы — 21 января, которая, в связи со сложившимися обстоятельствами, несомненно должна быть отложена. Мне было действительно очень жаль Аллена, и я сразу же написал ему длинное письмо с соболезнованиями.

На следующий день я получил от Аллена телеграмму, в которой он очень просил меня приехать к нему в Аббатство как можно скорее, потому что у него большие проблемы.

Я наскоро собрал немного вещей и в шесть вечера уже был в Аббатстве Клинтон. Атмосфера в доме стояла тихая и подавленная — похороны должны были состояться на следующий день. Клинтон вошел в холл и тепло взял меня под руку. Я сразу заметил, каким изнуренным и озабоченным выглядел мой товарищ.

— Очень здорово с твоей стороны, Белл, — сказал он. — Я выразить не могу как я благодарен тебе за то, что ты приехал. Ты единственный человек, который может мне помочь. Я знаю, что у тебя есть опыт в подобных делах. Пошли в библиотеку, я все тебе расскажу. Мы поужинаем одни, моя мама и девочки сегодня остались в своих квартирах.

Как только мы уселись, он сразу же приступил к своему рассказу.

— Сначала я должен рассказать тебе предысторию этого происшествия, — начал Аллен. — Помнишь как Филлис с матерью внезапно собрались и уехали когда ты здесь был в последний раз?

Я кивнул. Я очень хорошо это помнил.

— На следующее утро после твоего отъезда я получил длинное письмо от Филлис, — продолжил он. — В нем она рассказала мне о чрезвычайной просьбе к ней моего отца, которую он озвучил во время прогулки под луной — ни много ни мало он настойчиво попросил ее расторгнуть нашу помолвку. Филлис писала достаточно откровенно, как и всегда, убеждая меня в своей неизменной и вечной любви и преданности, но сказала также, что под гнетом сложившихся обстоятельств ей совершенно необходимо объясниться и проститься со мной. Переполненный практически неуправляемой яростью, я пошел к своему отцу в кабинет, положил письмо Филлис прямо перед ним и спросил, что все это значит. Он посмотрел на меня с неописуемым выражением из смеси усталости и пафоса.

— Да, мой мальчик, я сделал это, — сказал отец. — Филлис совершенно права. Я взял с нее слово что она расторгнет помолвку так настойчиво, как только может позволить себе старик.

— Но почему? — спросил я. — Зачем?

— Вот этого я не могу тебе сказать, — последовал ответ.

Я вышел из себя и сказал ему несколько слов, о которых сейчас очень жалею. Он мне даже не ответил. Когда я закончил говорить, он медленно произнес:

— Я прекрасно понимаю твои эмоции и не виню тебя, Аллен. Это естественная реакция нормального человека.

— Ты нанес мне тяжелую травму, — парировал я. — Что Филлис думает по этому поводу? Она уже никогда не станет прежней. Я должен увидеться с ней сегодня же.

Он не произнес больше ни слова, и я ушел. Меня не было дома около недели. Почти все это время ушло на то, чтобы убедить Филлис пересмотреть странную просьбу моего отца и расставить все по своим местам в точности, как было раньше.

После того, как я твердо убедился в восстановлении нашей помолвки и мы назначили дату свадьбы, я вернулся домой. По приезду я рассказал обо всем этом отцу.

— Твое право, — сказал он мне, сильно помрачнев. С того момента, хотя я смотрел за ним день и ночь не смыкая глаз и делал все, что только могут сделать любовь и нежность, его здоровье резко пошло на убыль, и с каждым днем все больше казалось, что он уже не придет в себя. Отец очень мало говорил, и каждый раз, когда мы оказывались наедине, кивал мне с выражением глубокой скорби на лице. А неделю назад он лег в кровать и больше не поднялся.

На этом моменте Аллен остановился.

— Теперь я перейду непосредственно к сегодняшним событиям, — сказал он. — Как ты можешь предположить, я был с отцом до самого конца. За несколько часов до своего ухода он позвал меня к себе и к моему глубочайшему удивлению снова завел разговор о моей помолвке. Даже сейчас, на последнем часу жизни, отец со всей серьезностью просил меня расторгнуть ее. Он сказал, что еще не поздно, и что ничто так не облегчит его душу перед смертью, как мое обещание на всю жизнь остаться одному. Конечно я попытался поднять ему настроение. Он взял меня за руку, посмотрел прямо в глаза с выражением, которое я никогда не забуду, и произнес: «Аллен, дай мне торжественную клятву, что ты никогда не женишься».

Конечно я не смог этого сделать, и отец сказал мне, что не сомневался в моей упертости и написал мне письмо. Я должен был найти его в сейфе и прочесть только после отцовской смерти. Я прочел его этим утром. Белл, это самое неожиданное развитие событий. И либо это целиком и полностью плод отцовского воображения (потому что ближе к концу рассудок его почти полностью иссяк), либо это есть на самом деле и это самое ужасное, о чем мне когда-либо доводилось слышать. Вот письмо, почитай сам.

Я взял лист бумаги из его рук и прочитал его содержимое, написанное дрожащей рукой практически неразборчивым почерком:

Мой дорогой сынок,

Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Последние шесть месяцев моей жизни были сущим адом. Весь ужас начался так. Ты прекрасно знаешь, насколько сильно я всегда интересовался семейной историей нашего дома. Последние годы своей жизни я провел, исследуя каждую деталь, каждый факт, связанные с этой темой. Я намеревался, только бы здоровье не подвело, опубликовать свои труды в солидном томе.

В тот самый вечер, к которому я подвожу разговор, я засиделся в своем кабинете с книгой, которую ты недавно показывал Беллу. В особенности мое внимание привлекло страшное проклятие, которое старый аббат наложил на нашу семью в конце XIV века. Я снова и снова перечитывал эти ужасные слова. Я знаю, что все описанное там было обнаружено, кроме того самого подвала с гробом. В какой-то момент я почувствовал сильную усталость и должно быть уснул. Я видел сон: кто-то зашел в мой кабинет, тронул меня за плечо и сказал: «Пойдем». Я посмотрел наверх: меня звала высокая фигура. Ее голос и внешность принадлежали моему покойному отцу. Во сне я тут же встал, хотя совсем не понимал, куда и зачем иду. Фигура шла впереди и повернула в холл. Я взял со стола свечку и ключи от часовни, отпер дверь, и мы вышли на улицу. Голос все продолжал повторять «Идем, идем», отец все шел впереди. Я прошел через весь двор, открыл дверь часовни и вошел в нее.

Вокруг стояла гробовая тишина. Я прошел через неф к северному проходу; фигура все еще шла впереди меня. Она прошла через большие церковные скамьи (поговаривают, что в этом месте обитают привидения) прямо к статуе старого аббата, который когда-то произнес проклятие. Наклонившись вперед, фигура нажала на глаза старого монаха, и тут же часть каменной стены начала отодвигаться в сторону, открывая лестницу позади. Должно быть я очень торопился, потому как почувствовал, что во что-то врезался. Меня пронзило чувство боли, и вдруг я проснулся. Каково было мое изумление, когда я обнаружил себя стоящим среди церковных скамей в часовне! Конечно, нигде не было никакой фигуры, только холодный лунный свет простирался вокруг. Я был в замешательстве и под большим впечатлением от произошедшего и уже направился в сторону дома, как вдруг меня осенила мысль, что часть моего странного сна сбылась на самом деле. Я оглянулся назад. Казалось, что старый монах улыбается мне своей мраморной улыбкой, а прямо за ним я увидел открытое пространство. Я поспешил в его сторону: перед моими глазами предстала узкая лестница. Не могу описать захватившие меня в тот момент эмоции; единственное, с чем можно их хоть как-то сравнить, — сильное, раздирающее, жуткое любопытство. Я спустился по этой лестнице со свечей в руке. Ступеньки кончились при входе в длинный коридор, который я сразу же пересек и в конце концов оказался перед железной дверью. Она не была заперта, однако открыть ее оказалось не самым простым делом. Если быть честным, мне пришлось приложить все свои силы, но в итоге она поддалась и открылась в мою сторону. За ней пряталась та самая комната с гробом, о котором говорилось в проклятии. Я смотрел на все это с диким ужасом и не осмеливался войти. Гроб был клиновидный, шипованный, с торчащими отовсюду огромными гвоздями. И тут я увидел то, что заставило застыть кровь в моих жилах: медленно, очень медленно, будто движимая чей-то рукой, огромная тяжелая дверь начала закрываться, постепенно набирая скорость, и вскоре с грохотом захлопнулась, оставив за собой долгое и пронзительное эхо.

Переполненный страхом и ужасом, я ринулся прочь от зловещего погреба и сам не заметил, как снова оказался в своем кабинете.

Теперь я знаю, что старое проклятие не выдумка; что дух моего отца стережет эту самую дверь, потому что видел все своими глазами, и пока ты читаешь это, знай, что я сейчас именно там. Я заклинаю тебя потому: никогда не женись! Не приноси в этот мир ребенка, чтобы положить конец этому ужасному проклятию. Дай нашему роду вымереть, если тебе хватит смелости. Я знаю, что многого прошу. Но послушаешь ты меня или нет, приходи ко мне, и если смогу, я дам о себе знать. Держи все это в секрете. Приди ко мне до того, как мое тело упокоится в земле: пока душа с ним не сильно разделилась. Прощай.

Твой любящий отец,

Генри Клинтон.

Я внимательно перечитал это странное письмо дважды и только потом отложил. Первые несколько мгновений я вообще не знал, что сказать. Это определенно была самая жуткая и сверхъестественная история, с которой я когда-либо сталкивался.

— Что ты обо всем этом думаешь? — наконец спросил Аллен.

— Ладно, тут существует по крайней мере два возможных объяснения, — ответил я. — Первое: твой отец выдумал не только начало этой истории, как он и сам допускал, но и вообще всю целиком.

— А второе? — спросил Аллен, заметив, что я остановился.

— А второе, — продолжил я, — если честно я даже еще не уверен, что именно сказать. Ясно одно: мы точно исследуем все это дело, чтобы прийти к определенному выводу. Просто безрассудно оставлять вещи так, как они есть сейчас. Лучше начать сегодня же вечером.

Клинтон вздрогнул и замешкался.

— Конечно, нужно что-то с этим делать, — ответил он, — но самое ужасное, что Филлис с матерью приезжают сюда завтра утром на похороны, и я не смогу ее встретить — нет, не смогу, бедная девочка! — пока я в таком состоянии.

— Мы пойдем в этот подвал сегодня, — сказал я.

Клинтон поднялся со своего стула и посмотрел на меня.

— Мне это совсем не по душе, Белл, — продолжил он. — Я ни в коем случае не суеверный человек, но я откровенно говорю тебе, что ничто не заставит меня пойти одному в часовню сегодня ночью. Но я готов, если ты пойдешь со мной. Я хорошо знаю место с церковными лавками, о которых говорит в письме отец: оно под витражным окном с изображением святого Себастьяна.

Вскоре после нашего разговора я отправился в свою комнату переодеться. Мы с Алленом ужинали тет-а-тет в большой столовой. Старый дворецкий обслуживал нас с мрачной похоронной торжественностью, а я делал все, что было в моих силах, чтобы направить мысли Клинтона в более радостное и здравое русло.

Не могу сказать, что мне это удалось. Кроме того, я заметил, что он почти ничего не ел, и, казалось, находился в состоянии нервного, болезненного напряжения из-за предстоящего дела.

После ужина мы пошли в курительную комнату, а в одиннадцать вечера я высказал мысль о том, что нам пора бы уже приступить к действиям.

Клинтон взял себя в руки, и мы вышли на улицу. Он взял ключи от часовни, потом зашел в конюшню за фонарем, и через несколько мгновений мы уже были в священном месте. Было полнолуние; бледный свет лился через южное окно, слабо освещая интерьер. Центральный неф еще можно было разглядеть: готические арки с их причудливыми столбами, каждый из которых украшен резным изображением одного из святых; но, углубляясь дальше во мрак алтаря, можно было только по очертаниям догадываться о находящихся в нем предметах: хор ангелов и алтарный стол с мраморным запрестольным образом.

Мы тихо закрыли дверь, Клинтон шел впереди с фонарем, направляясь прямо к центральному входу, буквально вымощенному латунными подсвечниками в честь его усопших предков. Мы шли осторожно, на цыпочках, как любой человек инстинктивно делает ночью. Повернув к маленькой церковной кафедре, мы дошли до северного трансепта. На этом месте Клинтон остановился и обернулся ко мне. Он был очень бледен, а голос его тих.

— Это те самые церковные лавки, — прошептал он. — Это место всегда называлось «обитаемые призраками церковные лавки сэра Хью Клинтона».