Умру вместе с тобой

– И каков результат?

– Посмертное изъятие.

Катя старалась не упустить ни слова. Солнечногорск дачный, ты полон сюрпризов.

– Но труп поступил в морг в нормальном состоянии, – констатировал Миронов.

– Да, там же все документы оформлялись. Все описано, в том числе и состояние тела при поступлении. Причина смерти – цирроз печени. Умерший страдал алкоголизмом. Его тело оказалось безхозным. За ним никто не обращался для организации похорон.

– Он лежал у вас в хранилище морга… сколько?

– Три месяца, – сухо отчеканила патологоанатом.

– И что вы установили по время исследования?

– Посмертное изъятие кожных покровов. У него удалены… срезаны мягкие ткани на обеих стопах – на подушечках больших пальцев и пятках.

– И когда это могло произойти?

– После поступления в морг. Конкретное время хирургического вмешательства вам никто не скажет.

– А это хирургическое вмешательство?

– Ну, я это так называю. Хотя такие действия с трупом мог совершить и не медик-профессионал.

– И какова реакция руководства больницы?

– Мы написали заявление в полицию – что вы спрашиваете, вам же это отлично известно? Здесь мы провели внутреннее расследование.

– И какой результат?

– Все сотрудники морга написали объяснительные. Эксперты-патологоанатомы тоже. И я писала, и мой помощник. И из ординатуры. Но у нас тут еще занятия проводились – студенты двух медицинских колледжей и института. Это большая группа. И они все посещали и морг, и прозекторскую.

– Судя по вашему лицу, это не все, – проницательно заметил старлей Миронов.

Катя, которая слушала и помалкивала, тоже отметила, что надменное лицо дамы-патологоанатома даже под слоем тонального крема покрылось красными пятнами от досады и уязвленной профессиональной гордости.

– Мы обнаружили еще один бесхозный труп с посмертными повреждениями.

– Второй?

– Тоже мужчина, моложе того, первого – двадцатилетний. Причина смерти – передозировка наркотиков. Он бомж.

– И у него тоже повреждены ступни?

– Ухо. У него удалено левое ухо.

– А когда он к вам поступил? Когда он умер?

– Примерно в то же самое время, что и первый. Три месяца назад – разница примерно неделя.

– Что за некрофил у вас завелся, коллега? – спросил Миронов.

– Это не некрофил. Это что-то другое.

– Если бы почку изъяли, сердце… можно еще говорить о посмертной торговле органами, хотя это как-то фантастично. Их же не так изымают. А тут ухо и… пятки?

– Это не изъятие органов, не посмертное донорство. И не некрофилия. Я же говорю вам – это что-то иное. С чем мы никогда не сталкивались.

– Напишите новое заявление, – сказал Миронов. – Теперь уж точно мы возбудим по этим фактам уголовное дело.

Патологоанатом кивнула. И вернулась в прозекторскую.

– Володя, а это что еще такое? – недоуменно спросила Катя.

– Это здешний кошмарик. Пока не понятно. К Полозовой это, конечно, никого отношения не имеет. Но у меня проверочный материал на руках, заявление главврача больницы. Поэтому я и спросил. А тут, оказывается, еще одного покойника нашли, у которого не все части тела на месте.

– Оба тела принадлежат мужчинам. И оба тела никто из родственников не забирал долгое время, как я поняла. Да, и это не посмертное изъятие органов.

– Хулиганство в морге. – Миронов скривился. – Может, кто-то решил таким способом поразвлечься. У медиков порой странные причуды и свой особый взгляд на мир мертвых.

Глава 6

Пятнадцать часов

Вернувшись из Солнечногорска, Катя поняла, что из увиденного, каким бы необычным оно ни казалось, шубы, в смысле репортажа для СМИ, не сошьешь. И что ей, в общем-то, в понедельник нечем отчитываться и перед шефом пресс-службы. Инцидент на станции – самоубийство, так, по крайней мере, заявлено официально. А показания машиниста Коркина вряд ли кто, кроме Миронова, вообще воспримет. Да и сам машинист явно не в себе. Вполне понятно, что он всеми силами ищет для себя оправданий, раз убил человека, пусть и неумышленно. Память и разум предлагают ему для этого некие фантастические рецепты.

Нечто… Чего я не видел… Это ее толкнуло…

Это посттравматический шок. Психика машиниста нуждается в коррекции.

Происшествие в морге с телами, у которых изъяты некоторые части, – зловещее, но пока ему нет объяснений. А когда они появятся, возможно, окажется, что это какой-то медик-практикант решил злобно пошутить, оттачивая хирургические навыки. Хулиганство…

Однако что-то все же Катю крайне беспокоило в увиденном и услышанном. Солнечногорск прежде представлялся ей сонным дачным подмосковным городком, где все такое банальное, привычное, даже криминальные происшествия. В субботу, когда она отдыхала дома, совершала утреннюю традиционную пробежку в Нескучном саду, пила кофе в маленьком кафе на Фрунзенской набережной у своего дома, лениво решала, кому из подруг позвонить и, может, посидеть где-нибудь в воскресенье, поболтать, а то ведь не виделись опять сто лет… И пока она дома занималась домашними делами – разобрала, наконец, летние вещи, спрятала их, достала все, что потеплее – осень ведь уже, октябрь. Пока загружала стиральную машину, протирала пыль, выбирала, какую бы книжку почитать на сон грядущий, напившись горячего шоколада, она…

И при этом она думала, что все это лишь начало какой-то истории – то, чему она стала свидетелем и чего так пока и не поняла. И что отчет ее шефу пресс-центра или вообще не родится на свет, или же включит в себя некие события, которые не за горами. Мрачные события…

Она не могла объяснить себе, откуда у нее такая уверенность. Но она привыкла прислушиваться к своему шестому чувству, не так уж и часто дававшему о себе знать. А тут вдруг оно настойчиво зазвонило, словно в невидимый колокольчик.

Нечто… Чего я не видел…

И я тоже…

Катя, подчиняясь этому внутреннему назойливому колокольчику, что все трезвонил так тревожно, не стала сама звонить кому-то из подружек, договариваться на воскресенье о встрече. Более того, она собрала свою сумку загодя. И поставила ее в прихожей у двери. Ночью пошел дождь. Нудный, нескончаемый, осенний. Катя слушала его в темноте в спальне, лежа в постели. Под шум дождя она и заснула. Ее разбудил звонок на мобильный. Электронные часы в спальне показывали девять утра.

– Привет, это снова я. – Катя услышала взволнованный голос Владимира Миронова. – Приезжайте. Если еще не потеряли интерес к нашей карусели. У нас убийство.

– Убийство?!

– Женщину убили в дачном поселке научных работников «Меридиан» – это семидесятый километр. Убийство без видимых причин. И она, эта жертва… в общем, сами увидите. Я уже на месте. Вас пропустят к месту происшествия, Катя.

– Я еду, Володя. Знаете, я… я как чувствовала.

– И я тоже, – ответил Миронов и дал отбой.

Катя наскоро приняла душ, оделась, махнула рукой на воскресный завтрак, схватила какую-то плюшку – пожевать в пути, пока едет туда, снова в Солнечногорск. Взяла ключи от машины, побежала на стоянку, прикидывая, хватит ли бензина в баке после пятничных поездок или надо заскочить срочно на заправку. Решила, что хватит. Села в свой «крохотун» – смарт.

И – опять скоростное шоссе до Клина. Съезд на Солнечногорск. Свобода. Полное отсутствие пробок. Навигатор вел ее на семидесятый километр к поселку «Меридиан». И вот она въехала в дачный, самый обычный с виду тихий подмосковный поселок, мокрый, ох, такой мокрый после ночного дождя. И первое, что увидела, – полицейские автомобили с мигалками, перегородившие дачную дорогу.

Она выскочила из машины, потрясая удостоверением, но местные были непоколебимы: мы вас не пустим. Назад! Мало ли что ведомственная пресса! Еще прессы тут не хватало!

– А где это? Где место происшествия? – не сдавалась Катя.

Но хмурые патрульные отворачивались, не вступали в разговоры. Тогда она позвонила Миронову.

– Я уже здесь.

– Мы все здесь. Сейчас я за вами приду.

– Меня не пропускают ваши. Это какой дом, что за улица?

– Это на берегу озера. Ее дом почти рядом.

Миронов пришел через пять минут – в старой куртке, кроссовках и джинсах, перепачканных бурой глиной. Он махнул патрульным, что-то сказал, и они с Катей двинулись в сторону хвойного леса. Дачи усеяли этот лес, как грибы. Было так тихо… Дачная жизнь в поселке замерла. В ненастье мало кто из дачников приехал провести выходные на вольном воздухе.

– Везде так в дачных поселках: как только отключают подачу воды на участки, так сразу тишь да глушь. Но она приехала. На свою погибель.

– Когда произошло убийство? – спросила Катя, скользя на мокрой хвое под ногами.

– Патологоанатом сказал – около пятнадцати часов назад. Ее убили вчера вечером где-то между восемью и девятью часами. И тело так и лежало там, на берегу озера. Убитую обнаружила утром ее знакомая. Она сегодня приехала на дачу. Пошла к ней, увидела, что калитка открыта. Она дошла до озера, там у них скамейка врыта. Место очень красивое. И нашла ее на берегу. Мертвой.

Миронов указал вперед. Забор. Крыша двухэтажной маленькой старой дачи. Они обошли ее. Там тоже стояла полицейская машина и сновали сотрудники уголовного розыска и эксперты. Прошли еще метров сто, открылось лесное озеро. Такое чудесное – темная вода, обрамленная хвойным бором. Глинистый берег. Скамейка, потемневшая от дождей, – два чурбачка и доска. С нее открывался великолепный вид на озеро. Среди деревьев виднелись крыши дачных домов.

А у скамейки – полно сотрудников полиции. Только нет желтой полицейской ленты, потому что место – простор и воля. Такое не огородишь.

Миронов провел Катю прямо к экспертам. И она увидела тело. Женщина лежала ничком. Она была одета просто, по-дачному: куртка, вытертые серые джинсы, старые кроссовки Nike. Катя еще не видела ее лица. Но ее поразили волосы женщины – густые, черные как смоль, блестящие. Одежда и волосы перепачканы глиной.

И вот эксперт осторожно повернул ее на бок.

– Афия Кофи Бадьянова-Асанте, – сказал Владимир Миронов. – Это ее имя. Ее вещи нашли в доме, сумку. Там права. Она приехала на своей машине.

Афия Кофи Бадьянова-Асанте…

Женщина была темнокожей. Ее лицо с тонкими точеными чертами поражало породистой красотой. Такой неповторимой особенной красотой обладают только женщины Африки.

– Она иностранка? – спросила Катя.

– Нет. Она не иностранка. Она гражданка России, хозяйка дачи. Ее знакомая, которая обнаружила тело, сказала нам, что ее отец был из Ганы, учился у нас здесь. А мать русская. Она давно построила эту дачу здесь, в научном кооперативе.

Афия Кофи выглядела лет на тридцать восемь. Катя не заметила крови ни на ее одежде, ни на лице.

– Дождь всю ночь лил. Дождь все смыл. – Миронов словно угадал ее мысли. – И кровь, и следы. Если таковые были. У нее черепно-мозговая травма. Ее ударили по голове чем-то тяжелым.

– И удар нанесли, когда тело было в положении лежа, – откликнулся эксперт, который надевал на кисти трупа пластиковые пакеты. – Очень сильный удар. Второго не потребовалось. Ей раскололи череп.

Катя тоже смотрела на руки убитой – темные тонкие пальцы и ногти, покрытые розовым прозрачным лаком. Идеальный маникюр. Но под ногтями – глина. Женщина царапала землю в агонии.

– Других повреждений вроде нет, – констатировал патологоанатом. – Но она же одета. Конкретно скажем уже при вскрытии. Ну все, мы забираем тело. Увозим.

Это он сказал не Миронову, а следователю. Катя, чье внимание было целиком поглощено ужасным зрелищем, лишь сейчас отвлеклась и увидела всех: и того же следователя, и сотрудников Солнечногорского УВД, и местное начальство. Миронов как раз подошел к начальнику УВД, тот что-то тихо ему приказывал. Миронов кивнул. Затем он повернул назад, оглянулся и кивнул незаметно Кате.

Тело Афии Кофи Бадьяновой-Асанте осторожно подняли, положили сначала на брезент, потом начали паковать в черный пластиковый мешок. Понесли от берега на руках – «Скорая» не могла сюда проехать, не увязнув в глине.

– Вы сейчас куда? – тихо спросила Катя, нагоняя Миронова, который явно звал ее с собой.

– Допрошу детально нашу единственную свидетельницу, ту, что тело нашла. Она ее приятельница давняя. Некая Журавлева Полина. С ней была истерика, когда мы приехали. Она так кричала. Все порывалась куда-то бежать, сводить с кем-то какие-то счеты.

– Какие счеты?

– Она утверждает, что знает, кто убил Афию. – Миронов повернул к даче за высоким синим забором.

Глава 7

Обвинение

Полина Журавлева поразила Катю своим видом. Ровесница Афии, она сейчас выглядела постаревшей лет на десять, нет… на тысячу лет. Растрепанные темные волосы, опухшее от слез лицо. Воплощение безграничного отчаяния и боли.

Она стояла в проеме калитки, распахнутой настежь, и словно ждала их. И этот проем калитки маленькой старой уютной подмосковной дачи, скрывающейся среди золотых кленов, яблонь и пламенеющих рябин, зиял, словно открытая рана.

– Я к нему ходила. Его нет. След простыл. Все заперто, – известила она их громко. – Но он был здесь вчера.

– Я же просил вас этого не делать, Полина, – сказал Владимир Миронов.

– Я не могу сидеть сложа руки, когда ее убили. Чего вы опять явились ко мне? Почему вы не ищете его? Не объявите его в розыск?

– Мне нужны от вас дополнительные сведения о вашей близкой подруге. – Миронов подошел к ней вплотную.

Катя держалась позади и пока не вмешивалась. Облик Журавлевой, внешне самой обычной молодой женщины, слегка полноватой, явно интеллигентной, ухоженной, не чурающейся моды (об этом говорила ее стильная спортивная одежда хороших марок), сейчас внушал тревогу. Угрозу. В мягких чертах ее округлого лица, женственного и миловидного, вместе с безысходностью, отчаянием и великой, почти физической болью читалась маниакальная решимость. На какие поступки?

– Пожалуйста, вам надо успокоиться. Ваши показания для нас чрезвычайно важны. Мы без них не можем двигаться дальше. А нам это необходимо. Вы понимаете?

– Да.

– Может, мы пройдем на участок и присядем?

– Нет. Разговаривайте здесь. Я должна оставаться тут.

Катя оглянулась – лесное озеро отсюда, от дачи Журавлевой, не разглядеть. Но зато видна проселочная дорога среди сосен. И поворот.

Она в своей калитке, как часовой. Чего она ждет?