Умру вместе с тобой

– Ну, какие-то новости есть.

– Отпустили этого мерзавца, да?

– Нет. Прохорова не отпустили. Я по другому вопросу к вам. Полина, нам стало известно, что вы помогали Афие искать переводчика среди студентов и аспирантов университета, которые говорят на местных наречиях Ганы. Афие это надо было для музейной выставки.

– Она просила меня, но это было давно. Месяцев пять назад.

– И вы нашли переводчиков в университете для нее?

– Нет. Она сама говорила на языке ашанти. Но ей нужны были те, кто говорит и на ашанти, и на языке эве, и на языке дагомба – это небольшие группы племен. Лесные и горные племена. Среди студентов не оказалось таких полиглотов. У нас вообще не так много студентов из Ганы. Она потом сказала мне, что все же нашла переводчиков, точнее, переводчицу – через «Авеню».

– Это какое-то агентство?

– Это кафе здесь у нас на Миклухо-Маклая, – ответила Полина Журавлева. – Недалеко от кампуса. Эфиопское кафе, но это своеобразный клуб, где собираются все выходцы из Африки, живущие в Москве и Подмосковье. Не только наши из университета, а все. Кто еще где-то учится или работает.

– Она назвала фамилию?

– Нет. Сказала лишь, что все в порядке. Я и не спрашивала больше – это же музейные дела. А при чем тут это все? Зачем вам?

– Мы все проверяем, Полина. Это обязанность полиции. Проверять все.

– Ну, тогда попробуйте узнать через это самое «Авеню».

Катя поблагодарила ее. И спрятала мобильный в сумку. Подошла к Мещерскому. Тот стоял у витрины с «первопредком» в виде насекомого.

– Дама в шелках намекнула нам на причастность Серафимы Крыжовниковой к убийству Афии, – понизив голос, заметила Катя. – Вот так прямо сразу – в лоб. И это здесь, в музее. Значит, тут все не так, как кажется на первый взгляд. Подводные камни. А ты что на это скажешь, Сережа?

– Я Крыжовникову видел всего дважды и плохо ее знаю. Меня пригласил фонд Романова, и я в основном с ним имел дело. И с Афией. Может, они соперничали и враждовали, но перед нами, приглашенными и всеми этими благотворителями, они не выносили сор из своей музейной избы.

– Нам вчера с Мироновым показали видео с открытия выставки. Вы там все есть. А с кем ты конкретно общался в фонде?

– С Женей Хохловской. Она вела все дела от фонда. Очень деловая.

– Она какая-то родственница Романова?

– Она двоюродная сестра его приемного сына Феликса. Его кузина. Ну, того, которого он усыновил после трагедии в школе на Николиной Горе.

– Очень красивый парень. Просто картинка. – Катя вспомнила парня в байкерской куртке. – И там еще на открытии с ним была девочка-инвалид.

– Это родная дочка Романова. Она больна от рождения. – Мещерский дотронулся до головы. – Но они молодцы. Они ее не прячут. Она все время с ними. Вот и на открытие выставки ее взяли с собой. Феликс так трогательно за ней ухаживает. Ничего показушного – вполне искренне. Он ее считает родной сестрой.

– А где же жена Романова?

– Насколько я слышал, она их бросила почти сразу. Сплетни старые живучи – вроде она его бросила после того, как он вышел из больницы и у них родилась эта дочка умственно-отсталая, а он заявил, что еще хочет взять приемного сына. Мол, жена не выдержала всего этого. И ушла. Они о ней никогда не говорят. Словно ее вычеркнули из жизни. Но так они – семья – всегда вместе.

– А эта Евгения Хохловская?

– Опять же слухи – у нее в детстве с родной матерью-алкоголичкой были проблемы. И Романов и в ее воспитании принял самое деятельное участие. Она намного старше Феликса. И знаешь, что мне показалось тогда? Она влюблена в Романова. Она пыталась это скрыть, но это было так пылко, что она не справлялась. Это выплескивалось наружу. Конечно, с точки зрения семейственной они никакие не родственники. Она просто его воспитанница. Но он… как бы это сказать… он всегда выглядел крайне смущенным, когда она проявляла чувства так открыто. Но по-моему, ее надежды тщетны, потому что тогда он не отвечал ей взаимностью. Старался как-то все это сгладить. Убрать от посторонних глаз.

– Не хочет пересудов, – заметила Катя. – У него такая блестящая политическая карьера, он умно распорядился своей славой победителя террористов.

– Может, он этого и не хотел сам. Обстоятельства так сложились. Жизнь позвала. В глазах общества он все эти годы настоящий герой после спасения детей в той школе. Был ранен, усыновил сироту, вырастил его. Политика сама взяла его в оборот. И за эти годы он стал тем, кем стал. На него возлагают определенные надежды и в будущем. Слышала, наверное, что о нем говорят и что ему прочат? Правда, неясно, насколько это возможно сейчас. Однако перемены все равно наступят. И возможно, именно он, Романов, будет востребован как никто. Ну а сейчас он только готовится к большому старту, как ракета. Использует все возможности, благотворительность в том числе. И международные связи. Его тоже разглядывают со всех сторон и там, и здесь. Эта история с выставкой, с подаренными музею его фондом экспонатами – она ведь тоже не случайна. Это его расчет, и весьма тонкий. Теперь вот интеллигенция, креативщики, пресса об этом говорят, пишут. Все в плюс, все пиар в копилку политического капитала.

– Сережа, а по какому артефакту тебя его фонд пригласил экспертом? – спросила Катя, хотя… ей показалось, что она уже знает… знает ответ.

– Эта скульптура.

Мещерский указал на голову, вырезанную из черного дерева, в прошлый раз так поразившую Катю.

– Знаешь, я так и думала. Он жуткий.

– Эта вещь прекрасна. – Мещерский подошел к витрине.

– У него человеческие зубы! Это не дерево. Это… это отвратительно.

– Человеческие зубы, да. – Мещерский все смотрел на артефакт. – Языческое искусство, Катя, надо принимать таким, какое оно есть. Каким оно было века, тысячелетия назад. Этот экспонат уникален. Не многие музеи мира могут похвастаться таким редким образчиком африканского искусства.

– Где вы его откопали?

– В Брюсселе. Он принадлежал антикварному дому Мерсье, они купили его в шестидесятых и с тех пор не продавали никому. Включили в свою коллекцию. Но у них сейчас дела пошли под откос, и они распродают коллекцию дома. Так что фонд Романова и несколько очень богатых нефтяных тузов из Габона подсуетились и купили это. Ну, фактически фонд Романова это сделал, выплатил львиную долю стоимости.

– А твоя роль какая во всем этом?

– Я помог не довести дело до аукциона, где ставки бы еще взлетели. Я также покопался в истории, в семейных архивах.

– И что? – Катя смотрела на артефакт. – Что ты нашел?

– А почему это тебя так беспокоит?

– Афия ведь тоже имела дела с этой вещью. Я поняла, что она в коллекции, наверное, самая ценная и…

– Что? – Мещерский усмехнулся.

– Самая страшная, Сережа. Она, эта… черная голова – страшная!

– Как ты ее назвала? Ее так мой дальний родственник называл в письме матери.

– Что насчет твоего дальнего родственника?

– Мещерский Сергей. – Мещерский помолчал секунду. – Мой тезка, только он Сергей Сергеевич. Его мать Вера Николаевна – ну, она моя прапрабабка по одной из наших многочисленных родственных линий, увезла его ребенком из России после революции. В эмиграции она пошла работать переводчицей в Красный Крест, и они с сыном в начале двадцатых были в Месопотамии в большом полевом госпитале. Он там подростком помогал врачам и нашел свое призвание в жизни. Красный Крест дал ему рекомендации, и по возвращении он поступил в Брюсселе на медицинский факультет. Денег, чтобы платить за обучение, у них с матерью не было, поэтому он выбрал направление, где студентам давали льготные субсидии – венерические болезни и инфекционные. Он проходил ординатуру в Бельгии в госпитале, где лечили и чуму, и проказу, и сифилис. А потом старый знакомый его матери – знаменитый русский врач Владимир Унковский – известная фигура в русской эмиграции, друг Ремизова и Саши Черного, пригласил его работать в Африке, где сам практиковал с двадцатых годов. Мещерского взяла на службу администрация английских колоний в Западной Африке – это Золотой Берег, нынешняя Гана. Он приехал туда в тридцатом году. Он там был колониальным врачом – ездил по плантациям, организовывал кампании по прививанию местного населения от оспы вместе с Унковским. Потом он лечил людей от лихорадки в полевом госпитале на лесозаготовках в отдаленных районах, фактически в джунглях. Подружился там с одним крутым англичанином по имени Бенни Фитцрой. Они стали очень дороги друг другу и вместе нашли в лесу Вилли Сибрука, представляешь?

– А кто такой этот Вилли Сибрук?

– Ну, это не менее колоритная фигура, чем доктор Унковский, которого Саша Черный описал в своих стихах. Вилли Сибрук был американским журналистом и этнографом. Но главным его призванием был оккультизм, черная магия. Фактически он был открытым сатанистом. Путешествовал по Гаити, писал книги, даже стал автором сценария одного немого фильма ужасов в тридцатом году. А затем поехал в Западную Африку. И там пропал без вести. В Америке его считали погибшим, но Мещерский со своим другом Бенни Фитцроем однажды ночью нашли его вблизи лагеря – его принесло к просеке какое-то неизвестное лесное племя, у которого он жил много месяцев. Сибрук был тяжело болен, и Мещерский его вылечил. И в благодарность Сибрук подарил ему эту вещь, которая у него хранилась. Где он взял этот артефакт – загадка, возможно, ограбил какое-то лесное святилище другого племени. И то племя, которое удерживало его, испытывало к этому артефакту благоговение и страх. Поэтому они не убили Сибрука. А он, когда вернулся из Западной Африки, написал о своем путешествии весьма шокирующую книгу, назвал ее «Путями джунглей». Она вызвала скандал и в Америке, и в Европе. Впоследствии он попал в дом умалишенных, а потом вообще покончил с собой.

Катя подумала – как странно он говорит, отрешенно – Мещерский… Мещерский вылечил, Мещерский подружился… Это его предок, но как же странно это слышать от Сережки… словно о себе и не о себе, о другом…

– Артефакт Сибрук подарил моему родственнику Сергею Сергеевичу Мещерскому, – повторил Сережа. – Но у того была короткая жизнь. И потом эту вещь забрал доктор Унковский. Все, что я тебе рассказал про Мещерского, Бенни и Сибрука, известно из письма, которое Мещерский послал матери Вере Николаевне в мае 1932 года. Я получил это письмо из нашего семейного архива, от родственников в Париже. А 30 июня 1932 года доктор Владимир Унковский вернулся из Африки в Европу. На похороны. Он привез артефакт с собой. И показал его Саше Черному, на того произвела впечатление Черная голова, ему понравилось ее название, созвучное с его собственным псевдонимом. И Унковский подарил артефакт ему. Это было в конце июля, когда они встретились. А 5 августа Саша Черный скоропостижно умер от сердечного приступа. Он помогал тушить пожар. Проявил себя геройски, на многое пошел ради спасения людей. Но сердце его не выдержало. И после его смерти Унковский снова забрал артефакт и положил его в банковский сейф. Он вернулся в Африку, где практиковал до начала шестидесятых. Уже будучи стариком он вернулся в Париж. Умер в шестьдесят четвертом. Но перед смертью продал артефакт брюссельским антикварам. Потому что мать Мещерского просила его избавиться от этой вещи. Вера Николаевна Мещерская пережила их всех и умерла в весьма преклонном возрасте в семидесятых. Но она сохранила архив. Письма сына и Унковского. И по этим письмам, в сущности, я и отыскал следы этой Черной головы для фонда Романова.

– Я так понимаю, Сережа, эта вещь приносит несчастья, – сказала Катя, глядя на скульптуру. – Знаешь, однажды у нас уже было дело, когда целая коллекция слыла проклятой[2] и…

– Нет, нет, ты не поняла. Не несчастья. Что бы ни происходило тогда, в тридцать втором году, там всегда был выбор, как поступить. Выбор мужчины. Совершать или не совершать какие-то поступки. Жертвовать чем-то или нет. Даже в случае с Сашей Черным и его отвагой на пожаре.

– Афия умерла, Сережа. Она имела дело с этой штукой.

– Афия имела с ней дело так же, как и остальные музейщики. Как Серафима Крыжовникова, как Меер. Как и я. Опосредованно. Этот артефакт приобрел Романов и его фонд. Фактически артефакт и сейчас их собственность, пока юридически не оформлены все дарственные документы музею.

– Но эту скульптуру пытались уничтожить! Ты что, не видишь шрам на этом деревянном лице? Это след от топора. Черную голову пытались разрубить пополам. Почему? Кто это сделал?

– Я не знаю, Катя. К Унковскому артефакт попал уже в таком виде. И я не понимаю, почему ты так встревожена сейчас.

– Я не встревожена. – Катя повернулась спиной к скульптуре, что улыбалась ей… нет, щерилась открытой пастью с человеческими зубами и пугала своим взглядом и этой раной на деревянном лице. – Просто долго смотреть на эту штуку тяжко.

– Африканское искусство – оно вообще такое, оно волнует. Вызывает сильные эмоции. Взывает к нашей прапамяти. К чему-то такому, что мы помним лишь во сне. Или в забытьи.

– Ладно, с этим пока ясно. Не все, но хоть какая-то часть. – Катя вздохнула. – А как Афия общалась с фондом Романова?

– Напрямую. И очень активно. Через Хохловскую.

– А при тебе они не приглашали переводчика со стороны? Африканца или африканку, которые говорили бы на местных языках Ганы?

– При мне – нет. Со стороны посольств имелись свои переводчики, но только на открытии выставки. И со стороны МИД. Но это официальные дипломатические каналы.

– Как бы нам разыскать эту Хохловскую, а? Вообще нам и с сотрудниками фонда надо пообщаться. Миронов наверняка захочет их допросить.

– У меня сохранились контактные телефоны фонда. Но они в моем ноутбуке. Подожди, давай здесь, в музее спросим.

– Хохловская? – удивленно откликнулась Надежда Меер, когда они отыскали ее через охрану музея и она снова предстала перед ними уже в вестибюле. – Она здесь сегодня. Работает в фондах. Музей дал ей разрешение, пусть она и не имеет никакого отношения к науке. Но мы благодарны родственнице самого Романова, как же… Такой щедрый дар. И на похороны Афии она собиралась, насколько я знаю. Я ей позвоню сейчас.

Шурша своим атласным китайским платьем, куратор Меер извлекла мобильный и набрала номер. Она защебетала, как пташка, высоким и восторженным голосом, в котором звенело язвительное подобострастие.

– Она отошла перекусить – в кондитерскую напротив музея, на бульваре, – сообщила Меер. – Сказала, что, если у полиции к ней вопросы, она все еще там. Это французская кондитерская на противоположной стороне. Вы не ошибетесь.

Глава 13

Влюбленная женщина

От старой доброй французской кондитерской – бывшего «места силы» на бульваре – остались только витрины, но в кафешке пахло хорошим свежим кофе. В зале было практически пусто. Только один столик – самый дальний – оказался занят. Катя узнала молодую женщину по имени Евгения Хохловская, которую видела в записи. Та сидела за чашкой кофе и тарелкой с надкушенным круассаном и… кажется, кипела от ярости как чайник.

На видео она выглядела куда лучше, скажем даже – счастливее, сейчас она была нервной, то и дело поглядывала на часики на запястье и грызла, как ребенок, ноготь большого пальца.

– Женя, здравствуйте, – окликнул ее Мещерский.

Серые глаза загорелись. И сразу погасли. Во взгляде Хохловской сквозило разочарование и досада. Небрежно подколотые сзади густые пепельные волосы. Анемичное безбровое лицо без косметики. Угловатая, очень худая фигура.

– Здравствуйте, по нашей просьбе вам звонила только что Надежда Меер, – сказала Катя, подходя к столику и официально представляясь. – Я по поводу убийства Афии Бадьяновой-Асанте. Идет расследование, и я бы хотела переговорить с вами, Евгения.

– Сергей, и вас тоже допрашивали? – Евгения указала на свободные стулья. – Садитесь.

– Со мной беседовали. Полиция запросила консультации по поводу экспонатов выставки.

– Я когда узнала в музее… в общем, это ужасно. Афия! Бедная! Это такой удар. Это несправедливо. Это… – Евгения поднесла руку к глазам. – Я, наверное, выплакалась уже. Сейчас как-то пусто все внутри. Кто ее убил?

– Мы пытаемся это установить. – Катя ответила дежурной фразой, но вложила в нее искренние чувства.

– Ее все любили. Мы ее все любили. Она была замечательной и такой непохожей на других. – Евгения Хохловская отодвинула чашку с кофе. – Я до сих пор не могу прийти в себя. Вся моя семья скорбит об Афие. Она столько сделала для фонда. Если бы не она, выставки в Музее Востока вообще могло бы не быть.

– Мне сказали в музее, что вы подружились с Афией, – осторожно заметила Катя.

– Мы очень хорошо общались, помогали друг другу вести дела. Дружба ли это? Нет, наверное. Афия была самодостаточным человеком, очень умным, тонким. Найдите ее убийцу!

– Мы постараемся, Евгения. А вы помогите нам, пожалуйста.

– Конечно, конечно. – Хохловская украдкой глянула на часики на хрупком запястье.

– Вы кого-то ждете?

– Нет… то есть ждала, но, наверное, это уже лишнее. Когда человек так безбожно опаздывает и даже не дает себе труда перезвонить, чтобы предупредить… Я в полном вашем распоряжении. Спрашивайте.

– Афия искала среди выходцев из Африки переводчика с местных языков Ганы. Вам что-нибудь известно об этом? Нашла она его или нет?

– Нашла. Афия всегда умела находить нужных людей. Очень умная девушка, немного такая… дреды, масса фенечек… одевалась всегда экстравагантно. Но она говорила на языках малых племен Золотого Берега и даже давала советы по поводу ритуальных назначений некоторых фигурок.

– А кто она? Где нам ее найти?

– Ее имя Изи. Фамилию мне Афия говорила, но я позабыла. Я не такой знаток Африки, как она. Изи из Ганы.

Катя замерла на секунду – такая удача. И так сразу!

– Она студентка Университета дружбы народов?

– Нет, кажется, нет. Она где-то училась, да… что-то связанное с сельским хозяйством. И еще она работала.

– Где? Кем?

– Где-то подрабатывала. Она вся такая, как ртуть. Как фейерверк. Живая. Прекрасно танцует. Кажется, она подрабатывала инструктором в школе танцев.

– А у вас, у фонда, нет ее контактов, телефона?

– Нет. Это все вела Афия.

– А вы сами как давно с ней виделись?

– Ой, давно. Я все хотела встретиться. Хотела, чтобы и Феликс приехал. Но у Афии все находились какие-то срочные дела, и она отказывалась. Но мы разговаривали по телефону.

– Феликс?

– Мой брат.

– Он тоже знал Афию?