Нарисуем

— Ну и кого вы там делали, в этих войсках? — Я решил отвлечь его разговором (в сценарий это вряд ли войдет).

— Всех!

Все-таки целеустремленность его разгоняет уныние.

— Закидывали нас в тыл…

— В чей?

Работа летописца предполагает терпение.

— По-разному, — небрежно ответил он. — И надо выжить. А документов ноль! Или наоборот — выдадут фальшивые, чтобы ломали нас!

Программа эта явно его влечет… но меня не устраивает.

— И нипочем нельзя выдать, что ты свой.

Что свой — я бы выдал.

— Так вас и к нам закидывали? — уточнил я.

— А то! В самые горячие точки. Но с документами, сам понимаешь, липовыми. Нигде так не ломают, как у нас! — гордо он произнес.

Такая “проверка” уже как-то превышает мое понимание!

— А зачем закидывали-то? — вырвалось у меня.

— Спецзадание.

— А.

У меня даже мелькнула страшная мысль: не в спецзадании ли мы и сейчас участвуем?

— Не нравится — можешь отвалить!

— Боюсь, это вряд ли выполнимо.

— Ну хочешь — договорюсь?

Прямо хозяином здесь себя чувствовал.

— Я, пожалуй, останусь. Мне нравится.

Не на такого напал! Мое дело — все озарять. И это озарю.

— Так значит — со мной? — Пека впился пытливым взглядом. — Тогда держись!

И это, я чувствовал, только начало!

Потом, лихо подмигнув, он прочел стих… или это, возможно, марш их воинской части?

Мы имали — не пропали, И имем — не пропадем! Мы в милицию попали. И милицию имем!

— А ты не боишься, — пробормотал я, — что они твоими золотыми зубами заинтересуются всерьез?

И реакция слушателей не промедлила. Загремел засов. Ребята, видно, передохнули.

— Выходи!

Видимо, Пекины речи не остались неуслышанными. И слова его про фальшивые документы пришлись по душе — к прежним истязателям еще добавился человек в штатском. Да-а, корочки ВГИКа не повредили бы тут. В кутузку мы явно поторопились — надо было зайти в деканат, документами обзавестись… на худой конец хотя бы настоящими. Тогда все можно было бы списать на игру художественного воображения. А так… сурово получается. Пека буквально играл удалью! Даже мелькнула у меня мысль: “А нужна ли такая близость писателя и героя?”

— Смотри, какие интеллигентные лица! — шепнул я ему. Дежурный, смутясь, даже снял фуражку и пригладил волосы. Ай плохо это — делать хорошо? Такова моя доля: все озарять!

— Хоть одно человеческое лицо покажи! Не вижу! — Он был неумолим.

— Так о чем это вы там гутарили-то? — ласково спросил штатский.

— Понимаете, — забежал вперед я. — Вымысел. Сценарий. Из ВГИКа мы!

Напарник мой люто глянул на меня: “Это какой еще вымысел?” В тяжелых условиях приходится работать.

Ребята засучили рукава.

— Ладно, ты иди, — сжалился штатский, глянув на меня. Или хотел убрать лишнего свидетеля?

Я пошел. Пека даже не посмотрел на меня. Но он плохо меня знал!

Ежов, с еще более измученным лицом, чем прежде, в той же самой аудитории поздравлял принятых. Жалкая, в сущности, компания! Мы с Пекой, несомненно, украсили бы ее, однако мы блистали своим отсутствием. Но вот появился я! Ежов показал: “Садись”. Я замотал головой: “Ни за что”. В сонных глазках Ежова наконец-то появилось определенное выражение: ужас. “Что? — мелькнуло в его взгляде. — Уже?” Я сурово кивнул. Ежов тут же спустился с кафедры. Кто бы еще из преподавателей, да и вообще кто, поступил бы так? Вот потому он и гений! Сдернул со стула свой знаменитый грязно-белый пиджак, сверкнувший звездой Героя труда, и, взяв его в охапку (будет жарко), пошел, промакивая платком пот. Видимо, не ожидал, что так скоро придет проверка на прочность. Но держался нормально. Людей такой доблести я редко встречал. По дороге я только про Пеку и говорил — какое это бесценное дарование! О себе скромно молчал.

— Ну че, сявки? — куражилось “дарование”. — Слабо — всем на одного?

— Напишите все как было. Садитесь! — уже устало обращался дежурный к Пеке, забыв, видимо, что окровавленный Пека уже повязан на стуле.

— Зоя, а давай стоя? — дерзко тот отвечал.

Дежурный увидал нас с Ежовым — и с облегчением вздохнул. Ежов, все увидев, не вздрогнул. “Наш человек!” — я подумал. Я и себя уже чувствовал в спецвойсках.

— Лейтенант, — Ежов, как в любое свое творение, всю душу вложил, — ты пойми! Вуз творческий у нас. — Он почему-то показал на изваяние Рабочего и Колхозницы за зарешеченным окном. — Ребятки в фильмах своих живут. Вживаются, так сказать, в роли.

— Так, стало быть, он тут туфту гнал? — дежурный презрительно глянул на Пеку.

Пека напрягся. Чревато! Сейчас начнет показывать. Если уж он за мои вирши кровь пролил… в том числе и мою, то за свое боевое прошлое жизни не пожалеет… в том числе и моей.

Но не зря у нас был такой мастер — Ежов! Композицию чувствовал.

— Ну, это я уже буду глядеть, — Ежов закрыл нас своей широкой грудью, — что они там в сценарии накалякают — туфту или правду! То мой вопрос.

— Ладно. Разбирайтесь, — проговорил дежурный. Видимо, рад был, что такую ношу скинул с плеч. — И не забудьте на премьеру пригласить.

Есть же такие культурные люди!

— Непременно, — буркнул Ежов и повернулся к нам. — Пошли.

— Спасибо, спасибо! Все было замечательно, — горячо благодарил я работников милиции. Я, как обычно, все чудно преобразил!

— Ну что, соколы? Залетели? — усмехнулся Ежов.

— А! — Пека был полон презрения. — Разве ж так ломают? Да им втроем мой … не согнуть! — явно страдал от художественной незавершенности.

— Ну ладно, ты… несгибаемый. Дуйте в деканат, пока чего больше не натворили — и сразу в общагу! — скомандовал мастер. — Да, кадр. — Это он сообщил мне свое отношение к Пеке. Пека опять хотел что-то вякнуть… но закрыл пасть. Понял, видимо, что и кроме него люди есть. Вот так! “Учиться, учиться и учиться!” Ежов, обмахивая пот, убыл. Пека мечтательно смотрел в сторону милиции… взгляд его потеплел.

— Нет… наши люди. Ломают нормально, — вдруг смягчился он.

— Я рад, что тебе понравилось. Пошли. У тебя вещи где?

— Все мои вещи — … да клещи!

Фольклор.

Из камеры хранения, к моему изумлению, он вышел с “сидором” за плечами и огромными связками книг в обеих руках. Вот уж не ожидал. Вот оно — то светлое, что спасет нас! Помогу донести. Друг я или портянка? Вот такой у нас теперь лексикон. Надменная Сысоева, что пыталась нас загубить, пренебрежительно оформила наши с Пекой документы, и мы вышли со студбилетами в руках.

— Но если через две недели не представите ничего вразумительного — отчислим! — свое слово все же сказала.

— А цаца эта своего дождется: пол-Федора я ей засажу! — пообещал Пека, когда вышли.

Комендантша общежития прелестная оказалась женщина. Люблю “изможденок”. Таких только и люблю! Холеная, но слегка подмученная, что придавало ей особую прелесть в моих глазах. Но только в моих. Пека не реагировал. Взгляд ее метнулся ко мне. “Мы с вами, интеллигентные люди, вынуждены переносить все это!” Да. Вынуждены переносить. “Все это” имело сейчас обличие Пеки, успевшего к узбекской хирсе добавить крымского “Аромата степи”. Только и требовалось от нас в тот момент — оценить ее кинематографическое прошлое, узнать, горестно изумиться: “Вы — и здесь?” Разве это трудно? Узнать я ее, конечно, не узнал — вряд ли она играла крупные роли, но изобразил, как она хотела: “Вы — и здесь?” Разве трудно сделать приятное человеку? Легко понять, чего он больше всего жаждет, — и это дать. От тебя не убудет.

— Что я могу сделать для вас? — спросила она меня страстно. Вот такие коменданты у нас! Но Пека — “косая сажень в глазах” — разве мог ее оценить?

— Я с ним! — вздохнув, указал я на Пеку. Мое изделие мне дороже всего!

— Ну что же, — сухо проговорила она.

Теперь и эта замечательная женщина — наш враг, и, надо полагать, не последний. В результате мы получили ключ от темной клетушки без единого окна под деревянной скрипучей лестницей.

— Ну прям кабинетик мой, восьмисот метров под землей! — умилился Пека. — Нишка такая, столик, стулья… Как тут.

Всю дорогу мы попадаем в его кабинетики! Развел их!

— А вылазишь потом — не разогнуться.

Теперь не разогнуться будет нам двоим.

Прежде всего он заботливо книжки свои распаковал. Расставил их на просушку. Да-а, книги серьезные. Афанасий Коптелов — “Точка опоры”. Вилис Лацис — “К новому берегу”, “В бурю”. Владимир Дягилев — “Солдаты без оружия”. Владимир Попов — “Сталь и шлак”. Иван Шемякин — “Сердце на ладони”. Михаил Бубеннов — “Белая береза”. Конечно, в пионерском детстве я их читал — куда денешься? Но сейчас, как все мои друзья, боготворил Набокова. Или не боготворил? Впервые такая мысль в голову пришла.

“Ну? На сегодня, может, хватит? — думал я. — День трудовой, мне кажется, удался?.. Нет! — Я сам по своей лени ударил кулаком. — Работаем!” У меня тоже трудовой энтузиазм.

— Давай!

— Об чем?

— Ладно… как отдыхаете давай.

Все же дал некую слабину. Надеялся — про отдых полегче будет.

— Ну… кино. Театры приезжают…

Тема отдыха у него туго шла.

— Дальше.

— Ну а если проблемы пола надо решить... — неожиданно выдал научный оборот.

— А разве они решаемы? — вырвалось у меня.

— Так а чего такого? Идешь на Гнилой Конец…

На это не всякий решится.

— Почему на Гнилой? В смысле — почему называется?

— Так за водоемом сброса! Дома от испарений гниют… Но бабы отличные! Условно освобожденные.

Освобожденные от условностей.

— Ходил там к одной…

— Ну? — проговорил я. Хотя все уже было ясно: идем не туда.

Пека вдруг надолго умолк. Да, если с такой скоростью ходил — не дождешься.

— А скорее нельзя?

— Скорее только гонорея.

Достойный ответ.

— Правда, предупреждали меня: к этой не ходи. Но гонор!