Фабий Байл: Повелитель клонов

Мерикс кивнул.

— В те дни у него сложилась репутация человека, противящегося неминуемому. Он мог изучать нас дни напролет, выискивая любые признаки несовершенства, заметные ему одному. Уже позже мы узнали о пагубе, и все в одночасье прояснилось. Но, думаю, он никогда не переставал видеть изъяны даже там, где их отродясь не было.

Савона закатила глаза.

— Зато не нужно быть апотекарием, чтобы различить недостатки в тебе, Мерикс. Ты ведь одно большое скопление болячек, которому не дает распасться лишь твое необъятное эго.

— А откуда у меня столько болячек, тебе напомнить, Савона?

— Ну что ты, не благодари, — игриво отмахнулась она и обернулась посмотреть на Двенадцатый и его утехи. — Похоже, никто особо не тревожится.

— А с чего бы нам беспокоиться?

Ищейка взглянула на него, обдумывая его слова. Она пришла узнать, на чьей стороне Мерикс — старшего апотекария или легиона. Первый вариант означал, что он еще сохраняет какую-никакую ценность. Второй — что его полезность как номинального руководителя подошла к неизбежному концу. Мерикса почитали, даже любили некоторые члены роты. Если сравнивать с Фалопсидом, то последнего боялись, и мало кто горевал, когда его убили.

— Наша судьба неразрывно связана с Живодером, — наконец ответила она.

— В данный момент.

— Да, но этот момент затягивается, и, соответственно, мы по-прежнему прикованы к нему. Мы заключенные на этом корабле.

— А раньше будто не были? — Мерикс посмотрел ей в глаза. — Мы его рабы, в точности как до этого у Каспероса Тельмара. Мне понадобились столетия, чтобы смириться с этим, — впрочем, как и остальным. Лучше идти за сильным лидером, чем быть вообще без него.

— Тогда почему так много братьев восстало, когда я… когда Фалопсид начал свой переворот?

— По той же причине, что и ты, полагаю, — от скуки, от злости. Он игнорировал нас, а мы заставили его обратить на себя внимание, и в результате у всех выдался занятный вечер. — Мерикс замялся. — Правда, у Фалопсида вечер как-то не задался.

Он вздохнул:

— Так из-за чего ты по-настоящему переживаешь?

— Они говорят, что мы направляемся к Гармонии.

— Это правда. Там находится кладбище Третьего, где средь пепла гордыни Фабия усохла последняя капля нашей истинной силы.

— Миленько. Каково там? Что нас там ждет?

Быстрее нерожденных в Оке распространялись только сплетни. Поэтому, конечно, она слышала о том инциденте — о Поющем мире и о том, как его вечный гимн был прерван умирающим кораблем, сбитым по воле чернокнижника. Слышала об отголосках предсмертного вопля планеты, который сместил меньшие миры с орбиты и расколол луны. А также о том, как легион отверг магистра войны — и впоследствии умер.

— Нас? Нас, подозреваю, ничего. Мы ведь всего-навсего инструменты, пригодные только выполнять свое предназначение. А вот Фабия Байла… — Мерикс провел золой линию на полотне и отступил на шаг. — Что бы его там ни ждало, это, полагаю, поистине ужасно.

Глава 8: Суд Феникса

Фабий плюхнулся в противоперегрузочное кресло на борту личного космолета Алкеникса «Клинок Фениксийца» и принялся разглядывать гололитическую проекцию пункта назначения в режиме реального времени. В центре неторопливо вращалось мерцающее изображение демонического мира, в то время как по бокам прокручивались строки абсурдных данных. Прошло более десяти тысяч лет с тех пор, как он последний раз бывал здесь, — и время нисколько не улучшило это место. Они вышли на орбиту Гармонии на двенадцать терранских часов раньше, препровожденные через грубую сеть орбитальных оборонительных комплексов флотилией собранных из утиля боевых кораблей и штурмовых истребителей.

«Везалий» дожидался на внутренней окружности сети, где его корпус периодически омывали сенсорные волны, когда безмозглые дроны, контролировавшие орбитальные батареи, сканировали корабль на предмет каких-либо признаков опасности. С собой Фабию не разрешили взять никого: ни телохранителей, ни даже ассистента. На данный момент его корабль все еще принадлежал Алкениксу — или, точнее, Эйдолону. И казалось маловероятным, что ситуация изменится в обозримом будущем.

Он отвлекся от дурных мыслей, проведя диагностику жизненно важных органов. Как только информация поступила на дисплей его визора, хирургеон немного обиженно зашипел, не обнаружив никаких отклонений. Дегенерация еще не началась, но он уже ощущал ее — сродни фантомной боли в отсутствующей конечности. Гнилое зерно ожидало подходящего момента, чтобы прорасти и захватить нынешнее тело, как и все предыдущие.

В некотором смысле ожидание неминуемой боли было нестерпимее ее самой. Даже здоровый и невредимый, он предугадывал каждое движение, каждое трепетание сердца или незнакомые ощущения в организме. Из многолетнего опыта он знал, что если стремиться к пределу своих возможностей, то вырождение будет протекать гораздо быстрее. Потому-то умеренность была его единственным союзником — ему следовало беречь, беречь и еще раз беречь себя. Копить силы, как скупой, дабы протянуть хоть несколько веков.

Соответственно, постепенно уменьшалась его самоотдача в работе. С каждым новым клоном вырождение начиналось все раньше. Вскоре его нынешнее тело начнет разрушаться, как и предыдущие. Ему понадобятся стимуляторы и смеси опиатов, чтобы поддерживать равновесие, пока не придет момент искать новую плоть. Но не сейчас. Может, через несколько десятилетий, а то и столетие. У него еще оставалось немного времени в запасе, чтобы завершить свой труд и, возможно, найти лекарство.

Он полагал — вернее, надеялся — что оно отыщется у альдари. Хотя за века этот древний народ деградировал, когда-то они владели обширной базой знаний, намного превышающей его собственную. Он собирал кости их потухшей империи, но пока безрезультатно. До сих пор ничего не работало. Его эксперименты с культивированием психокости могли выявить что-то полезное, но он не питал особых надежд. Лучшее, что он мог сделать, это выиграть время — еще несколько столетий, чтобы усовершенствовать своих новых людей. Чтобы дать им лучший шанс на выживание.

А теперь, вдобавок ко всему, еще и это вмешательство. Так некстати. За свою жизнь он не боялся, но это было потерей времени.

Фабий отбросил дурные мысли в сторону и снова сосредоточился на гололитической проекции. Космолет слегка качнуло при прохождении стратосферы, и он лег на суборбитальный курс.

Гармонии больше не было — от нее осталась лишь тень адского рая, каким она когда-то была. Проекция показывала, что пласты земной коры отделились от ядра, из-за чего планета содрогалась от мощных прерывистых толчков, словно раненое животное, истекающее пламенем в пустоту. Борозды шрамов уродовали ее сферу — зараженные радиацией останки некогда могучих городов-государств Механикум. Однако внимание Фабия приковали к себе вовсе не они, а самая большая рана на поверхности мира.

— Град Песнопений, — пробормотал он.

— Теперь он не столь красив, — лениво бросил Алкеникс, развалившийся напротив Фабия с мечом на коленях. По обе стороны от него сидели его воины, не спускавшие глаз с апотекария. Фабий задавался вопросом, что, по их мнению, он мог сделать, будучи в ловушке на борту их судна, раз они так пристально следят за ним.

— Он никогда и не был красивым. Даже в лучшие времена его внешний вид можно было назвать не более чем сносным. — Фабий смотрел, как руины города увеличиваются на проекции по мере того, как корабль спускался все ниже в суровой атмосфере. Время от времени включалась сигнализация опасного сближения и раздавался слабый грохот автопушек. Также порой он слышал звук, похожий на скрежет когтей по фюзеляжу. В небесах Гармонии, очевидно, летала не только пыль.

Датчики мишеней загорались по всей проекции, предупреждая пассажиров боевого космолета о том, что их спуск не прошел незамеченным.

— Контакт, — произнес сервитор, встроенный в кабину пилота. — Передаю проверочные коды.

Его безжизненный голос эхом пронесся по вокс-каналу, сопровождаемый короткой трелью бинарной тарабарщины.

— Неужели мы проделали весь этот путь только для того, чтобы нас сбили в воздухе?

Фабий крепче стиснул жезл пыток. Сердцебиение участилось, вызвав некоторое напряжение. Он запустил считывание биоданных и принялся бесстрастно изучать показания жизненно важных органов, выводимые на ретинальный дисплей. Все было по-прежнему в норме — никаких заметных отклонений. Но те появятся, и довольно скоро. Однако на данный момент он был достаточно силен, чтобы пережить аварийную посадку.

— Тихо-мирно из жизни ты не уйдешь, Паук, в этом можешь быть уверен, — сказал Алкеникс. — Но не сейчас, Эйдолон просто соблюдает осторожность. В конце концов, у нас есть враги. Благодаря тебе.

Фабий фыркнул:

— В этом мне кое-кто помог.

Алкеникс откинулся в кресле и ничего не ответил. Даже когда они приземлились, префект хранил молчание — лишь жестом приказал Фабию подняться. Сев на расчищенной площади, окруженной едва функционирующими часовыми орудиями, которые, щелкая, водили дулами по сторонам, отслеживая каждое движение, пассажиры выскочили из десантного отсека и погрузились в невесомый прах мертвого мира. Все вокруг было красным. Не цвета ржавчины или крови, а тускловатого, болезненного оттенка воспаленной кожи. Даже спустя несколько тысячелетий после нападения Абаддона в воздухе висела пыль и бушевала буря.

Кругом простирался Град Песнопений — беспорядочная россыпь разрушенных сооружений, словно бы отшатнувшихся от громады военного корабля. Развалины, где гулял солнечный ветер, обесцветивший их и отнявший у них силы, накрывала колоссальная тень от остова «Тлалока» — могучего звездолета, выкованного в пламени Великого крестового похода. Сейчас он высился над городом и, казалось, доставал до неба.

Вблизи он уже не был похож на прежний корабль — выглядел просто как широкий и высокий шпиль из искореженного металла и выгнутых пластин, возвышающийся над зданиями, которые повалил при появлении. Целые строения были выкорчеваны и отброшены во всех направлениях или же полностью уничтожены. Опрокинутые башни и смятые оборонительные точки напоминали лежачие надгробия. Возле корабля собирались облака пыли и водяного пара, скрывая целые его участки. С верхних ярусов струилась нестройная песня гнездившихся там стай существ, которые были не совсем птицами.

Из кратера, созданного ударом, расползался лачужный городок, перетекавший за его края. Несмотря на все усилия Абаддона, жизнь все же сохранялась в остатках некогда гордых полисов механикум. Техножрецы покинули Гармонию вскоре после Детей Императора, оставив ее заброшенной и мертвой.

Как и пронзившее его копье, город прежде походил на произведение искусства. Минареты из бронзы и золота, башни из черной яшмы и лазурита, увешанные позолоченными вокс-вещателями в форме поющих демонов, поднимались над крышами соборов. Он вспомнил гомон паломников, тысячами стекавшихся к громадным южным воротам; как их голоса сливались в гимнах, славящих злобных богов. Вспомнил вездесущий гул летательных аппаратов Механикум, совершающих рейсы по проторенным маршрутам между городами своих хозяев и их хозяев.

Сейчас здесь был слышен только треск статики — резкий шорох импульсно-скремблированных частот в вокс-сети. Копье Абаддона нанесло не просто материальный урон — оно прорвало сам эфир. Обрывки древних сигналов и панических сообщений, передававшихся в день атаки, вторгались в радиопространство, делая внутреннюю связь практически невозможной.

Несмотря на это, Алкеникс и его воины уверенно двигались в тишине, образовав вокруг Фабия фалангу и тем самым заперев его в керамитовую клетку. Они шли по прямой улице в самое сердце руин. Через определенные промежутки им встречались разлагающиеся боевые Сервиторы: покачиваясь, те выступали из разбитых дверных проемов, кое-как сканировали отряд с помощью издающих шипение датчиков, а затем снова скрывались во тьме. И это были не единственные охранники — лишь самые заметные. Усовершенствованный ауспик, встроенный в броню Фабия, засек дюжину энергетических сигнатур силовых доспехов, перемещающихся поблизости вне поля зрения. Фабий решил ничего не говорить. Пусть думают, что он слепой и глухой, если хотят. Рано или поздно ему может понадобиться это преимущество.

Чем дальше они углублялись в развалины, тем более сюрреалистичным все становилось. Ползучие лианы из бледно-розовой плоти льнули к строениям, на стенах которых громоздились печальные кричащие лица со слепо вращающимися глазными яблоками в глубоких глазницах. Недосформированные нерожденные скреблись и царапались, пытаясь высвободиться, и их старания лишь удвоились, когда мимо проходили Фабий и его сопровождающие. Меж зданий стелился мускусный туман, в клубах которого танцевали неясные силуэты, умоляющие космических десантников присоединиться к ним.

— Энтропия, — как ругательство процедил Фабий.

— Совершенство, — парировал Алкеникс. Он протянул руку и отодрал от арки розовый стебель, из которого на землю тут же потекла субстанция, похожая на кровь. — Ты посеял семена этого сада, плотерез. Казалось бы, ты должен оценить его как никто другой. — Алкеникс бросил извивающийся стебель Фабию, и тот поймал его.

Краткое сканирование показало знакомую подпись на генетической структуре.

— Оно из моих чанов с плотью, — сказал он. — Любопытно.

— Твои создания легко не умирают, Паук. Великое множество их по-прежнему воет где-то там во тьме. Возможно, мы забросим тебя к ним еще до конца дня.

Фабий промолчал. Лиана цепко боролась за жизнь, извиваясь в его руке, словно змея. Крошечные круглые рты усеивали ее обратную поверхность, отвратительно открываясь и закрываясь. Как только хирургеон взял образец, на что его и запрограммировали, апотекарий отшвырнул корчащийся кусок мяса. Теперь, когда он узнал о своей причастности, он заметил больше свидетельств, рассеянных по руинам. Странные наросты волокнистого мяса, протискивающиеся сквозь трещины мостовой; уродливые и примитивные обезьяноподобные существа, выглядывающие сверху; биологические сенсорные узлы, наблюдающие и регистрирующие всех и вся, что проходило под ними, хотя хранилище для этих записей уже давно было уничтожено.

Комплекс его исследовательских станций на Гармонии был даже обширнее, чем на Уруме: под конец почти две трети городской инфраструктуры были переданы под его нужды. Более того, в его отсутствие некоторые из них, очевидно, работали так, как он задумал, — упорно продолжали существовать. Фабий почувствовал необычную гордость: его наследие сохранилось вопреки усилиям врагов.

— Там, — показал Алкеникс, и Байл поднял глаза на строение (или, точнее, то, что от него осталось), которое выглядело знакомым даже спустя несколько столетий. Оно располагалось рядом с кратером и, по всей видимости, было практически разрушено прибытием «Тлалока». Тот факт, что оно до сих пор не рухнуло, говорил о прочности его конструкции.

Фабия вели через лабиринт рухнувших арок и частично сохранившихся стен, открытых красному небу. В тени ютились мутанты: грелись у костров, разожженных в нефтяных бочках, и поглядывали на пришельцев тусклыми глазами. Пленник мог расслышать гул множества аугментированных голосов, эхом отдающихся в руинах.

— Мне казалось, я прибыл увидеться с Эйдолоном, — произнес Фабий, пока они петляли в лабиринте.

— Это Эйдолон хочет видеть тебя, — поправил Флавий.

— А есть разница?

— Огромная. — Алкеникс остановился и повернулся к нему. — Держи язык за зубами, лейтенант-командующий. Не смей говорить, пока тебе не разрешат.

Фабий хотел ответить, но передумал и просто кивнул. Не столько из-за угрозы, сколько из любопытства — все напоминало начало какого-то представления. Датчики его доспеха обнаружили несколько шифрованных пикт-передач, подаваемых с оптических сканеров сервиторов. Кто-то наблюдал за каждым их шагом, притом с тех пор, как они прибыли. Фабий практически ощущал повисшее в воздухе ожидание.

Звуки, доносящиеся из центра лабиринта, стали громче. Рев голосов: будто гончие, почуявшие кровь. Алкеникс увеличил темп, и Фабий был вынужден спешить, чтобы поспевать за ним. Солдаты префекта также прибавили шаг: они двигались стремительно, смеялись, напевали, а один даже пыхтел, как собака.

Наконец они добрались до сводчатого прохода обширнее прочих. Большие стальные двери украшала непристойная резьба, выполненная руками ремесленников, одержимых демонами, и когда двое рабов-зверолюдей, сидевших у входа, бросились открывать створы, орнамент на них стал как будто корчиться и переплетаться.

Старые петли протестующе завизжали, и двери распахнулись внутрь. За ними снова простирались развалины и красное небо — центр лабиринта оказался таким же пустым, как выпотрошенный труп. Флавий вошел первым; по обе стороны от дверного проема раздался гул голосов, напоминавший приветствие. Следом зашагали воины Алкеникса, подталкивая Фабия, словно вели его на эшафот.

— Смотри! Я привел тебе царя с золотой головой, — проревел Алкеникс. — Вот блудный брат, вернувшийся в объятия родных и добрых.

Он слегка развернулся и распростер руки. Фабий между тем щурился от резкого сияния шипящих люменов, свисающих с потрескавшегося потолка импровизированного амфитеатра.

Внезапно почти осязаемый в своей силе вой обрушился на него, угрожая свалить с ног. Какофоны и, что страшнее, массивные скрученные создания, которые могли существовать только там, где варп вытекал в жесткие коридоры реальности, располагались над ним: сидели на обломках стен, стояли на разрушенных колоннах. Все носили белоснежные одежды, расшитые золотой тесьмой, поверх лат. Лица скрывали капюшоны, а в некоторых случаях — золотые маски плотоядно оскалившихся андрогинных демонов. Другие глядели на него открыто, не прячась, однако среди них он никого не узнал.

Только одного. На разрушенном меньше остальных участке развалин стоял грубо сработанный трон — постамент из куска фундамента и оплавленной арматуры. На нем восседал первый лорд-командующий Детей Императора — Эйдолон, мастер вечной песни, Златый Молот. Эйдолон, первородный какофон, первый визирь Фениксийца. Эйдолон Безглавый, Эйдолон Перерожденный. Он купался в титулах, как заядлый игрок — в долгах.

Он не сильно изменился за столетия, минувшие с тех пор, как Фабий видел его в последний раз. Его химически обожженные латы демонстрировали буйство красок, и их грани образовывали неприличные фигуры. Изуродованная голова была совершенно лысой, если не считать клочка бесцветных ломких волос, ниспадавших на богато украшенные вентиляционные отверстия и электронные усилители, встроенные в броню.

Глаза его напоминали два тусклых шара, а лицо выглядело так, будто кожа свободно болталась на черепе, который к тому же утратил былую прочность. От головы и шеи тянулись силовые кабели, уходящие в доспехи, они искрились и дергались, словно змеи. Эйдолон развалился на троне, а на коленях у него покоился излюбленный громовой молот.

— Приветствую, брат, — его резкий голос походил на раскатистый гул. — Добро пожаловать домой.

— Я бы сказал, что рад вернуться, но мы оба знаем, что это не так, — отозвался Фабий. Когда он заговорил, публика замолчала. Он оттолкнул Алкеникса и полностью вышел под свет софитов. — Что здесь такое? Зачем я тут?

Эйдолон поднялся на ноги. Движение, которое должно было получиться неуклюжим, учитывая его габариты и вес, таковым в действительности не было. В нем сквозила неестественная грация, свидетельствовавшая о больших переменах в его анатомии. Фабий оглядел первого лорда-командующего и задался вопросом, сколько же в его оболочке сохранилось от воина, с которым он когда-то вступил в сговор.

— Ты здесь потому, что я этого хотел. Потому что мы хотели.

— Кто это «мы»? — Старший апотекарий театрально принялся озираться на фигуры в масках и балахонах. Большинство носило силовые латы; некоторые были похожи на людей одновременно и больше, и меньше, чем стоявшие рядом космодесантники Хаоса. Среди руин были установлены глушители датчиков, не позволяющие ему идентифицировать кого-либо по сигналам, идущим от доспехов.

— Бедный Касперос, конечно, говорил тебе о нас до того, как ты столь жестоко предал его, отдав на растерзание эльдарам, — произнес Эйдолон. Учитывая состояние его лица, было трудно сказать, улыбается он или нет, но Фабий подозревал, что, скорее всего, улыбается. — Касперос Тельмар был настоящим верным братом, в отличие от тебя, Фабий. И он заплатил непомерную цену за доверие к тебе — цену, которую большинство из нас заплатило в тот или иной момент.

— Так вот оно что. Это сборище обиженных и оскорбленных? Если так, то я крайне удивлен, что вас так мало, ведь наши братья всегда спешили обидеться на малейшее пренебрежение.

По рядам прокатилось бормотание, и Фабий задумался, скольким из присутствующих было известно, что он прибудет сюда. Многие не убирали рук с оружия, и он знал, что только авторитет Эйдолона мешает некоторым из них напасть на него.

Первый лорд-командующий усмехнулся, и воздух загудел от статики.

— Нет, членство в нашем обществе эксклюзивнее. Мы — остатки некогда гордого легиона. Магистры и командующие уникальной армии, разбившейся о рифы твоей спеси. Мы — конклав Феникса, и мы восстали из пепла после пожара, который ты разжег, лейтенант-командующий Фабий.

Снова послышался недовольный гомон толпы, низкий и равномерный гул. Байл нахмурился. Все взгляды были прикованы к нему одному, и он чувствовал, как они буквально пышут жаром презрения.

— Это всего-навсего очередное звание в шаткой пирамиде титулов и прозвищ. Оно ничего не значит для меня.

— А должно бы, — ответил Эйдолон. — И скоро так оно и будет. Мы поднимаемся, как Феникс, и расправляем крылья над Оком и всем, что в нем есть. Мы видим и понимаем наше место в этой Галактике с полной ясностью.

— Да неужели? Я вот не наблюдаю тут никакой ясности. Только спутанность сознания, как у детей малых, и ритуальность. — Фабий взмахнул Пыткой, обводя таинственные фигуры вокруг себя. — Просвети меня, Эйдолон. Скажи мне, зачем я здесь. Не присоединиться же вы меня позвали, в самом деле.

Лорд-командующий положил свой молот на землю.

— Истинно так. Наш отец Фулгрим спит, и во сне он отправил ко мне посланницу. Милое создание, в прелестном танце передавшее мне письмо от нашего примарха.

Фабий напрягся.

— Как ее звали? — спросил он, думая о том, что Игори рассказала ему ранее о своих снах. Неужто это была еще одна игра Мелюзины? Или нечто куда более зловещее?

Эйдолон улыбнулся и опустился на корточки на краю постамента, опираясь на рукоятку молота.

— Не знаю. Но она сказала мне собрать тех, кто по-прежнему тверд в своих убеждениях. Тех, в ком до сих пор горит огонь, в ком кипит страсть. Тех, кто продолжает поиски совершенства.

— И это все, кого ты смог найти? Несколько десятков старых друзей? — Старший апотекарий делано рассмеялся. Эйдолон врал. Но зачем и о чем? На время Фабий заставил себя забыть об этих вопросах. — Неудивительно, что притащить меня ты послал Флавия, раз уж у тебя так негусто.

— Однажды Фулгрим покорил мир всего с шестерыми из нас, — вмешался Алкеникс. — Представь, на что способна целая сотня. Даже если сотый в ней — ты.

— С семерыми. — Фабий метнул на него взгляд. — И тут я готов поспорить. Эйдолон не Фулгрим, да и я не горю желанием быть солдатом.

Он огляделся вокруг.

— Совершенство. Ты говоришь это слово так, слово оно значит для тебя что-то кроме ублажения пороков. — Фабий посмотрел на Эйдолона. — Какого рода совершенства ты ищешь?

— Единственно важного. Энтропия — естественное состояние Вселенной, и мы едины с ней, мы следуем за ней к ее высочайшему выражению. Каждым излишеством мы ломаем оковы, не дающие тому, что есть, стать тем, что может быть, преграды между несовершенным и совершенным. Каждым восхитительным ощущением мы бросаем дрова в костер воскрешения феникса. Рождение, смерть и перерождение — такова природа Вселенной. — Эйдолон окинул взглядом собравшихся, и его вульгарное лицо скривилось в кривой усмешке. — Мы — искры очищающего огня времени, братья, мы — всепоглощающее пламя. И лишь в этом огне можно найти совершенство.

Из толпы декадентов раздались хриплые одобрительные крики, ведь даже среди них вера считалась злейшим пороком. Потребность быть частью чего-то большего была вредной привычкой, столь же коварной, как и любая другая, но избавиться от нее куда труднее, чем от большинства прочих. При виде того, как братья восхваляют самоуничтожение, Фабий сплюнул на землю. Воцарилась тишина. Казалось, что это развеселило одного Эйдолона: он внимательно осмотрел апотекария, словно желая запечатлеть его для будущих поколений. А затем лорд-командующий расхохотался.