Заступа

Федя рыпнулся, воротник затрещал, он обмяк, подкашиваясь на тряпичных ногах. В глазах появилась осмысленность.

— Сбежишь, как котеночка удавлю, — пообещал Бучила и разжал хватку. Федя едва не упал, залепетал неразборчиво и спрятался у упыря за спиной.

До ободранного мужика остался десяток саженей, Бучила почувствовал тошнотворный запах тухлятины, мокрой псины и стоялой воды.

— Помалкивай, — погрозил Рух напарнику. — Выкинешь чего — тут тебе и конец. Усек?

— Усек. — Федя утробно сглотнул. — Там… там… о-ё-ёй…

— Он не опасный, наверное, — Рух, не сводя глаз с ковыляющего страшилища, вытянул руку. — Эй мужик, а ну осади, боимси тебя!

Мужик послушно замер, весь перекосившись на правую сторону. Остатки одёжи висели лохмотьями, вместо лица маска из сукровицы и грязи. Борода и шевелюра свалялись в колтуны, набитые листьями, веточками и сосновой хвоей. Незнакомец закрутил головой на манер прислушивающейся собаки. Корка на щеке лопнула, сочась отвратительной зеленцой. Почерневшие губы с трудом разлепились и мужик неуверенно прохрипел:

— П-п-п… — он задумался, силясь вспомнить нужное слово. — П-помогите…

— Только не подходи, помощь близка, — Рух сделал успокоительный жест. — Звать тебя как?

— Э-э, мум… — страховидло задумалось. — Э-э, п-п… П-памяти нет, отшибло…

— Пить надо меньше, — посоветовал Рух. — Давай вспоминай. Имя, коим при крещении нарекли. Ну или при обрезании, хер тебя разбери.

— П-п…

— Да понял, что пы.

На лице мужика проявилась улыбка, похожая на пнутую в бочину сгнившую тыкву. Он шумно замотал головой.

— П-пантелей я. П-помогите…

— Ну вот, а то заладил, не знаю, не помню. А сам ишь, башковитый какой. Ты откуда?

— П-п-пу…

— Не помнишь?

Пантелей обрадованно закивал.

— Здесь чего забыл? Гуляешь?

— П-п-пр…

— Ясненько, — Рух подошел ближе. От запаха слезились глаза. Федя держался молодцом и о побеге больше не помышлял. А может сознание с открытыми глазами потерял. Страх дело единоличное: кто портки дерьмом ляпает, кто обмирает, кто дурнем орет. Федя вон, похоже, все стадии испытал. — Ты, Пантелеюшка, замри, я гляну чего у тебя на уме.

— У-ур, — Пантелей послушно подставил башку.

Бучила осторожно вытянул руку, готовый отпрыгнуть и сигануть в кусты при малейшей опасности. Досталось мужику здорово: тело исполосовано, в прорехи остатков одежды виднелись кровоподтеки и засохшие струпья, на лице ссадины и порезы, кожа на темени сорвана, чуть ниже набухла шишка размером с кулак. Когда так изгвоздают, не только памяти лишишься… Ладонь коснулась лба, Пантелей задрожал осинным листом.

— Тихо, ти-хо, — Рух закрыл глаза. Вот она, одна из немногих приятных сторон упыриной жизни — при удаче можно воспоминанья прочесть. Умение бесполезное, но иногда пригождается. Пальцы покалывали мелкие иглы, по предплечью побежал холодок, чужие воспоминания пришли яркой вспышкой: запах свежего хлеба и парного молока, домашний, умиротворяющий, грызущий мертвую душу. Баба в платке камнем кидается на грудь, Рух почувствовал жар молодого, упругого тела. Рядом вились ребятишки — мальчик и девочка. Похоже на прощание. Женщина всхлипывает, что-то сбивчиво говорит, но слов не слыхать. Вспышка, темнота.

Рух отшатнулся, руку свело до плеча. Понятней не стало: ни кто этот Пантелей, ни откуда, ни какого хрена сюда угодил.

— Так, Пантелей, поступаешь в мою банду, — Бучила многозначительно воздел палец к небу. — Слушаешь атамана, дурацких вопросов не задаешь, имеешь долю добычи: золотишко, рухлядь и всяческих баб. Ясно?

Пантелей закивал, издав утробное, звериное рычание.

— Все за мной, — Бучила двинулся прочь от вскрытых могил.

— Заступа-батюшка, — Федор догнал и деликатно потрогал за рукав, кося ошалевшие глаза на бодро ковыляющего Пантелея. — Он… он…

— Да ладно тебе, хороший мужик, — отмахнулся Бучила. — Горюшка вдоволь хлебнул, одичал, говнищем обмазался, с башкой нелады, а может и отродясь такой был. Ты с ним поласковей. Доброе слово и кошке приятно, а тут человек.

Федор сдавлено заматерился в ответ, и поспешил к телеге, подальше от «хорошего мужика», увязавшегося за Рухом навроде верного пса. Лес вокруг потемнел и насупился, хотя солнышко пригревало сильней и сильней. Вершины корявых сосен качались вразнобой, внушая зыбкое беспокойство. Кроме заложных, чувствовалось присутствие кого-то куда более опасного и злобного, смердящего падалью, ужасом и жаждой убийства. Совсем рядом и одновременно далеко.

Каблук мерзко чавкнул, погрузившись в вязкую жижу. Бучила недовольно поморщился, разглядывая испачканные сапоги. Низина не успела просохнуть, от земли тянуло сырым холодком. Возле дороги раскорячилась брошенная телега. Такая же как у Федора. Подозрительно. Рух усмехнулся собственной шутке. Ага, подозрительно, тут все телеги на тысячу верст вокруг одинаковые. Вот он, груз пропавших возчиков. Откуда-то наносило гнильем. Пантелей весь сжался, стал меньше ростом и наступил Руху на пятку.

— Ты чего?

— П-плохое м-место, — выдавил Пантелей.

— Серьезно? Надо же, а я и подумать не мог, — Бучила любопытно сунулся под грубую, набухшую от влаги холстину, укрывающую повозку. Пальцы коснулись металла, очень тонкого и ажурного, чуть задержались и нащупали гладкое дерево. Странный предмет легко сдвинулся с места и Рух вытащил на свет божий икону. Святой, сложивший руки в молитве, смотрел сурово и осуждающе. Хламида отлетела в сторону. Повозка была забита иконами на любой, самый взыскательный вкус: для истово верующих с Богоматерью, для любителей запретного, с чертями, волокущими распутных баб прямо в ад.

Заскрипели раздолбанные оси, подъехал Федор, кубарем скатился с облучка и похозяйски полез в брошенную телегу. Даже скромно стоящего в сторонке Пантелея бояться перестал. Версия с разбойниками рушилась на глазах.

— Вот ты, Федор, чужое бы взял? — спросил Бучила.

— Я? — оскорбился такому повороту Федор. — Да ни в жисть! Я чуж…

— А за пазухой чё у тебя?

— Ой, ёптель! — Федя искренне удивился, заметив за отворотом зипуна край небольшой иконы в серебряном окладе. — Причепилась, кады в телегу полез!

— Бывает, — согласился Бучила. — Я не в претензии. Как в писании сказано: не суди и не судим будешь!

— Золотые слова! — Федор вернул икону на место.

— Еще раз такое выкинешь, убью, тут уж не обессудь, — Рух задумался. — О чем это я? Ах да, чужое добро. Если тати возчиков порешили, то почему к ним иконы не причепилися, как к тебе? Зачем душегубством руки марать, если грабить не стали? За доски деньгу можно великую взять.

— Знать не разбойники то, — поддакнул Федя.

— Выходит нет.

— Странностей не замечаешь, Заступа-батюшка? — Федор поводил острым носом, словно принюхиваясь.

— Вроде нет, — признался Рух. — Люди пропали, кругом шастают ожившие мертвяки, кто-то раскапывает могилы. А так нет, никаких странностей, расстройство одно.

— Лошади нет! — Федя победно хихикнул. Вроде ого, умный какой, подметил важную вещь.

Лошади действительно не было. Оглобли сломаны, упряжь оборвана, окровавленный хомут валялся в грязи. Ну нет и нет, может сбежала, пасется теперь, шалая от свободы, где-то в лугах. Бучила напрягся в нехорошем предчувствие. Тянуло гнильем. Федина кобылка испуганно всхрапнула и запряла ушами. Позади, в кустах, кто-то был.

— Не оглядывайтесь, — вполголоса посоветовал Рух. Лучше б молчал…

— Чего? — Федя резко обернулся и издал странный, шипящий стон. Будто в кузнечный мех ткнули ножом. Говорили тебе…

С другой стороны дороги, на просвет, вывалилось колченогое, грязнущее, растрепанное обрыдище о двух ногах, двух руках и голове. Воскресший мертвец во всей красоте. Лицо жутко раскромсано, половина щеки и нижней челюсти выдраны. В дыре мерзко хлюпало, среди лохмотьев отмершей плоти клацали хищно удлинившиеся, острые зубы. Руки скрючены сухими ломкими ветками, на кончиках пальцев начали отрастать черные когти. Из развороченной бочины торчали осколки ребер и вихлялись ошметки гнилых, поеденных зверьем потрохов.

— Башку ему секи, Заступа-батюшка, — взвизгнул Федя.

Бучила замешкался имея на заложного несколько иные виды.

— Дай сюды! — Федя попытался вырвать тесак.

— Руки убрал! — вызверился Рух. — Живьем мертвяка брать. Хватайте с двух сторон, жмите к земле.

— Заступа, — простонал Федор.

— Быстро! — крикнул Бучила. Пантелей, парень исполнительный и десятка не робкого, шагнул навстречу заложному.

— Ой горюшко, — Федька прыгнул с другой стороны.

Мертвец глухо завыл и на мгновение растерялся, не зная кого уцепить.

— Кусаться не дайте, иначе конец, враз загниешь, — напутствовал войско Рух, как полагается воеводе, оставаясь в безопасности, позади.

Пантелей, вот исключительной полезности человек, ловко ухватил заложного за волосы, и оттянул назад башку с щелкающими челюстями, одновременно выворачивая правую руку. Федя, взбодрившись боевым кличем, похожим на козлиное блеяние, заломил мертвяку левую руку. Заложный дернулся, зарычал, послышался треск, Федор обескуражено ойкнул и едва не упал, не понимая куда девать оторвавшуюся руку. Рука крючила пальцы, часто — часто сжимаясь в кулак.

— Держи, мать твою! — рявкнул Бучила, выбирая с какой стороны подступить.

Федя отшвырнул лапищу и вцепился в брызгающее гноем плечо. Рух обежал компанию со спины и в три сильных удара подрубил заложному обе ноги. Лопнули подколенные жилы, воющий мертвяк подломился и шумно осел. Помощнички прижали комок дергающегося, вонючего мяса к траве. Ничего, отмоются, река близко, а апрельская водичка дивно бодрит.

— Не отпускать! — Рух саданул заложного сапогом по лицу. Под каблуком мерзко хрястнуло, мертвяк закашлялся, подавившись зубами. Теперь не укусит, падла, разве деснами иссосет.

Бучила, не снимая ноги с мерзкого рыла, быстро присел и коснулся головы с отслоившейся кожей. Вспышка. Видение…

Перед глазами покачивался гнедой лошадиный круп. Холеная лошадка бежала бодро, потрясывая хвостом и взлягивая копытами. Молодая, резвая, сытая. Под лоснящейся кожей играли тугие жгуты скрученных мышц.

— … и забеременела, а от кого хрен разберешь, — звук появился внезапно. — Бегает по деревне, виновника ищет, а мужики морды отворачивают и глазенки паскудные прячут.

Конец фразы у тонул во взрыве звучного хохота. В руки возницы сунули глиняный кувшин. Забулькало. Возница напился, крякнул и вытер усы.

— Ух хорошо браты! С доброй компанией, да чаркой хмельной, к ночи будем на перевозе. Отгрузимся, покимарим, и по утру я обратно к жене.

— Припрешься, а у ней под боком Сенька косой храпит, за сиську держится, — добродушно хмыкнул невидимый собеседник.

— Да ты чего, Ермолай? — всполошился возница. — Чтоб Нюрка моя, да с Сенькой косым?

— Косые по мужицкой части дюже сильны, — поддакнул третий, едущий на телеге. — Знамое дело, Господь если где не додал, то в другом месте прибавит.

— Скажете тоже, — пренебрежительно фыркнул возница, но в голосе проскользнуло волнение. Видать представил супругу с противным Сенькой косым. — Не могёт это го… — и осекся.

Впереди, на изломе дороги, густой темный лес породил жуткую, костлявую тень …

Рух рывком пришел в себя, едва не упав от нахлынувшей слабости. В ушах стояли дикие предсмертные вопли, к губам лип тошнотворный привкус крови и желчи. Дело чуть прояснилось. Мужиков убила какая-то тварь, а потом, брошенные без погребенья тела поднялись. Опознать гадину Бучила не смог, видение оказалось короткое и сумбурное. В конце он почти ослеп, хлебнув через край жуткой боли, доставшейся несчастному возчику.

Заложный заелозил, задергал перебитыми ножками. Рух примерился и одним ударом снес гнилую башку. Тесак ушел в землю на целую пядь.

— Все, отпускайте, — Рух пошатнулся. Его мутило. Мысли плясали дьявольский хоровод. Кажущееся простым дело приняло совсем иной оборот. Сходи, Заступа-батюшка, угомони мертвяков. Плевая работенка. Ага, теперь ноги бы унести. И желательно не в руках. Одна надежда — тварь насытилась и ушла. Сильная, злобная, живучая мразь. Столкнуться с такой, удовольствие малое.

— Узрел, Заступа-батюшка? — благоговейным шепотом спросил Федор.

— Угу, — кивнул Рух. — Ничего интересного. Рука где?

— Кака рука?

— Кака рука, — передразнил Рух. — Которую оторвал.

— Выбросил, — растерялся Федор. — Тебе какой с нее прок?

— Надо найти, — глухо сказал Бучила.

— Я в-видал, — Пантелей сорвался с места, прыгнул в овражек у дороги и затих, словно пропал.

— Пантелюша? — напрягся Бучила.

— Л-лошадь, — сообщил Пантелей.

— Значит с голоду не помрем, — не уместно пошутил Бучила и застыл на краю заросшей сухой крапивой промоины. На дне, усеянном исторгнутыми землей валунами, Пантелей баюкал у груди оторванную руку. Рука пыталась царапаться, судорожно перебирая пальцами, но Пантелей не обращал на нее никакого внимания. У ног лежала пропавшая лошадь. То что осталось: куски гнилой туши выложенные затейливой, извилистой змейкой. Голова, ноги, копыта, мысо со шкурой, кучки заветренных потрохов. На лицо потраченное время и больная фантазия. Руху окончательно поплохело. Давным-давно он видел подобное. Предпочел забыть, вродь удалось, ан нет, нахлынуло вновь. Да так, что ноги подкосились и по спине противная дрожь. Случилось это во времена царя Юрия, принявшего жуткую смерть от неизвестной болезни, супротив которой лучшие лекари оказались бессильны: государь истек гноем и по Руси поползли зловещие слухи о колдовстве. Для Руха тот год выдался дивно спокойным и только на Пасху выкликали его в деревеньку в двух верстах от Нелюдова. Неизвестное чудище влезло ночью в избу и убило всех, спаслась только малолетняя хозяйская дочь. Девка на помощь и позвала. Тварь отыскалась в опочивальне, рядом с окровавленной люлькой. Не шибко большая, человеку по пояс, приземистая, тощая образина, свитая из прогнившего мяса и жил. На Бучилу не обратила внимания, сидя на полу и сосредоточенно выкладывая на полу змейку из разорванного на части мальца. На память о той жаркой встрече Руху остались восемь сломанных ребер, разбитое в крошку колено и исполосованная когтями спина. Отлеживался несколько месяцев, скулил жалобно, пока не срослось, даже свадьбу пришлось пропустить. Пока болел, книжки старые полистал, с умными людьми и нелюдьми посоветовался, вызнал про странную тварь. Оказалась паскуда по-ненашенски — рескером, а по нашему воздягой. Водзяга не рождался из умерших, некрещеных детей и не вылуплялся на дне черного торфяного болота, среди утопленников и склизких корней. Воздягу мог создать только колдун, владеющий искусством страшным и темным, казалось бы безвозвратно утерянным во времена, когда обратились в пепел последние капища старых богов. Особый род нечисти, беспрекословно выполняющий волю хозяина. Известно о нем крайне мало, а то что известно не внушало доверия. Так, бабкины пересуды. Все сходились в одном — первый признак появления рескера — цепочки из кусков растерзанных тел. У жертв рескер высасывал кровь, разрывал тела и впадал в оцепение, увлекаясь страшной забавой.

Бучила утробно сглотнул. Ну здрасти, снова увиделись. Тот рескер совсем махонький был, слабенький, застатый врасплох, и то чуть в могилу не свел, а в видении погибшего возчика мелькнула большущая, откормленная кровью и страданием тварь. Успокаивало одно — присутствие водзяги ощущалось слабенько. Прикончил мужиков, поиграл с лошадью и убрался хрен знает куда по своим блядским делам.

— Пантелеюшка, вылезай, — ласково позвал Рух.

Пантелей оторвался от созерцания конских останков и неуклюже вскарабкался вверх.

— По сторонам приглядывайте, мало ли что, — нагнал туману Бучила, забрал руку и вернулся к обезглавленному телу. Происходящее нравилось меньше и меньше. Оторвать руку трехнедельному мертвецу задача не легкая. А тут раз и отлетела к херам. В пылу баталии Рух не обратил внимания на весьма значительную деталь. Теперь, по уму, нужно было наплевать на заложных, хватать мужиков, прыгать в телегу и нахлестывать жалкое подобие арабского скакуна аж до Нелюдова. В селе цапать старейшин за куцые бороды и засылать гонца в Бежецк, пускай губернатор прекращает пиво хлестать, да девок дворовых тискать, собирает сотню с бердышами, самострелами и пищалями, да в придачу с десяток попов посильней и сюда, Птичий брод прочесывать с полным усердием. Если воздяга поблизости, брать его в оборот, загонять всей оравой, и лупить смертным боем до полного удовлетворения. Потому что биться с тварью один на один Руху совершенно не улыбалось, а от Пантелея с Федором, в случае чего, будет не помощь, а смех. Сквозь кровавые слезы.

— Заступа-батюшка, — не выдержал Федя.

— Отвяжись, думаю я, — шикнул Бучила. Федор обиженно засопел и притих.

Рух стоял, рассматривая обрывки тонкой, набухшей от крови и гноя веревки, торчащие из оторванной руки и плеча мертвеца. Нет, ну что за день-то сегодня такой? Кто-то заботливо и умело пришил заложному руку, пока неугомонный Федя ее снова не оторвал. Причем рука прекрасно прижилась на прежнее место. Кроме руки, грубыми стежками были зашиты раны в животе мертвеца, и длинный, безобразного вида порез, тянущийся от паха, через правое бедро до колена. Мужика сначала основательно изодрали, и зная, что мертвец непременно поднимется, кропотливо заштопали, чтобы ни дай божечки не развалился на части. Мысль пришла кристально ясная: «Если удариться в бега прямо сейчас, то все еще может и обойтись.» Скинуть паскудное дело на губернатора, забиться поглубже в подземелье и переждать. Храбрость и тяга к самоубийству, никогда не были Руховыми сильными сторонами. Съездил, сука, поохотиться на живых мертвецов. К поганым сюрпризам Птичьего брода добавился очередной и видать не последний: кто-то, совсем умом тронутый, додумался сшить разорванные воздягой тела. Благодетель, ети его в дышло. Мертвячий лекарь. Рукоблуд-рукодельник. Тут не прочесывать надо — огнем выжигать.

Очередного заложного Бучила почуял прежде чем разглядел, уловив легкое изменение в воздухе. Мертвец был поблизости, но нападать не спешил. Знамое дело — Рух его чувствовал, а мертвяк Руха. Кумекал гнилыми мозгами, человечьего в нем осталось малясь, не понимал— почему упырь рядом с живым. Опасается, прячется, ждет. А скорее всего глазами заложного смотрел новый хозяин, хренопутало, которое вместо куколок детям, мертвяков нитками шьет.

— Федор, — нарушил молчание Рух.

— Ну, — рыжий, бесцельно подпрыгивающий на краю овражка, застыл.

— Рядышком будь, от меня ни на шаг, — Бучила взвесил тесак на руке. Заговоренная сталь вселила уверенность. — Пантелей, а ну проверь тот лесок.