Истерзанные души: легенда Примордия

Клайв Баркер

ИСТЕРЗАННЫЕ ДУШИ: ЛЕГЕНДА ПРИМОРДИЯ

Книга первая

Тайное лицо бытия

I

Он — инженер человеческой плоти, создатель чудовищ. Если Просители взывают к нему в нужде, желая трансформаций, зная, какую боль придется претерпеть — он примет их. В его руках они обретут извращенную красоту, их тела невообразимо изменятся.

За долгие годы, даже столетия у него накопилось много имен, но мы станем звать его самым первым: АГОНИСТ.

Где найдет его Проситель? В «пылающих местах»: пустынях, например. Иногда он появляется в бреду наших воспаленных городов — там, где любовь, надежда и вера выжжены отчаяньем.

Он ступает легко и тихо, сопровождаемый только слухами. Ждет, пока те, кто взывал к нему, отыщут его.

Проситель является, но не становится жертвой. Нет никакого насилия — до тех пор, пока человек не откажется от собственной плоти. После — с началом работы, наступает пора сожалений. Правда в том, что часто Просители молят Агониста убить их, а не продолжать трансформацию. Слишком больно, говорят они, когда его скальпели и горелки вгрызаются в плоть в хирургическом кошмаре. Однако за все время своих странствий он лишь раз даровал смерть тому, кто передумал — человеку по имени Иуда Искариот: тот так скулил, что Агонист повесил его на дереве. Над остальными он работает, невзирая на жалобы, день за днем, ночь за ночью. Возвращается к трудам, когда их плоть заживает — для нового этапа операции.

Иногда Агонист проявляет милосердие и облегчает боль. Например, поет Просителям. Говорят, ему известны все колыбельные — на всех земных языках — песни зыбки и груди, чтобы утешить мужчин и женщин, которых он превращает в образы из кошмаров. Если по какой-то причине Проситель особенно ему нравится, Агонист может причастить его — кусочком нежной плоти, срезанным одним из острейших скальпелей, лоскутком с внутренней стороны своей губы или бедра.

Согласно легенде, на свете нет лакомства приятней или изысканней. Кусочек этой плоти на языке поможет Просителю забыть все творящиеся с ним ужасы и дарует ему неземное блаженство.

Он успокаивается, а Агонист продолжает работу: режет, скрепляет раны металлом, прижигает, клеймит, растягивает, искажает, трансформирует.

Иногда он приносит созданию зеркало, чтобы показать, чего они достигли. Иногда говорит, что хочет поразить его, и Просителю в мареве боли остается гадать, во что же Агонист его превращает.

II

Агонист создает шедевры.

Сотворение новой плоти — Первое Искусство, утверждает он. Деяние Бога, вдохнувшего жизнь в материю. Агонист верит в Творца, молится Ему утром и вечером, благодарит за мир, в котором столько отчаянья и жажды мести, что люди находят его и просят наделить их чудовищным совершенством.

Очевидно, Богу по нраву дела Агониста — за две с половиной тысячи лет под луной — время, что он занимается священным искусством, ему не причинили вреда. На самом деле, он процветал.

Некоторые люди, побывавшие под его ножом, как, например, Понтий Пилат, оставили след в нашей истории. Другие — нам неизвестны. Он преображал королей и гангстеров, архитекторов и актеров-неудачников, женщин, которых обманывали мужья — эти желали нового облика, чтобы поприветствовать изменников на брачном ложе, учительниц, парфюмеров, угольщиков и дрессировщиков собак. Он внимал могущественным и ничтожным, аристократам и простолюдинам, пока их намерения были чисты, а молитвы искренни.

Кто же он, Агонист-художник, странник, инженер человеческой плоти и костей?

В действительности, никто этого не знает. В Ватиканской библиотеке хранится богомерзкая книга, «Трактат о Божьем безумии», написанная кардиналом Гаиллемой в середине семнадцатого столетия. В ней говорится, что в описание Творения в Книге Бытия закралось несколько ошибок, одна из которых важна для нашей истории: на седьмой день, утверждал кардинал, Господь не отдыхал. Вместо этого он продолжил творить, погрузившись в фугу — в экстазе от минувших трудов. Но существа, порожденные его усталостью, не были зверями, что населили Эдем. За один день и одну ночь, блуждая среди красот нового мира, он создал формы, не обладавшие прелестью его прежних творений. В них, разрушителях и демонах, не было гармонии, присущей созданиям первых шести дней.

Одним из этих существ, утверждает кардинал, и был Агонист. Вот почему он может молиться своему небесному отцу и ожидать, что тот услышит его. Он, по словам Гаиллемы, дитя божье.

Нет сомнения, что Агонист служит господу, пусть и извращенным образом. Годы и столетия он отвечал на бесчисленные молитвы слабых — просьбы избавить их от бессилия.

Слова могут меняться, от случая к случаю, но значение остается прежним:

О Агонист, темный спаситель, найди мне образ в кошмарах моих врагов. Да будет плоть моя глиной, из которой ты изваяешь их ужас, да превратится мой череп в колокол, чтобы услышали они похоронный звон. Даруй мне песню, которая станет их плачем, чтобы проснулись они, когда я запою у подножия их кровати.

Низвергни, уничтожь, измени меня.

А если не можешь, Агонист, оставь в грязи, смешай с прахом и пылью.

Ибо я хочу стать их ужасом или забыться.

Выбор за тобой, господин.

Книга вторая

Ассасин измененный

I

Примордий возник задолго до любого великого города, исторического или легендарного. Действительно, согласно многим источникам, он старше их всех. До Трои, до Рима, до Иерусалима был лишь Примордий.

До недавних времен им управляла династия императоров, чье долгое пребывание у власти привило им жестокость, перед которой меркли худшие пороки римских цезарей. Например, император Перфетто XI, в чьих руках Примордий находился шестнадцать лет — до Великого Мятежа — соединил в себе все болезни ума и духа. Он жил в несказанной роскоши, во дворце, который полагал неприступным, не заботясь о двух с половиной миллионах своих подданных.

В конце, это привело его к гибели.

Но ни к чему забегать вперед.

II

Сначала я расскажу вам о Зарлзе Крайгере из городских трущоб. Ребенком, он часто ел в вомитории, где, как и в древнем Риме, лучшие блюда, извергнутые устами богатых и пресыщенных, за гроши покупали бедняки, дабы употребить — во второй раз. На счастье Крайгера, эта нищая жизнь его не убила. Странно, но испытания, которые превращали других людей в собственные тени, закалили Зарлза. В тринадцать лет он был крупнее своих старших братьев. Он отличался не только силой, но и кое-чем еще: ему было любопытно, как работал механизм огромного растленного города — его дома. Зарлз знал, что, не изучив яму, в которую угодил, не сможет из нее выбраться.

В четырнадцать он стал посыльным гангстера Дурафа Каскареллиана из Восточного Округа, и быстро вырос до наемника, ибо делал все, что от него требовали. В свою очередь Каскареллиан обращался с ним, как с сыном и защищал от тюрьмы, посылая людей — прибрать за ним после убийств. Крайгер был мясником. Не мог ограничиться перерезанным горлом. Ему нравились косы. Сперва он расчленял жертв, затем душил — их же внутренностями.

Такое не могло остаться незамеченным, даже в порочном Примордие. Вскоре он стал известен, ведь жертвы, которых выбирал Каскареллиан, были влиятельными людьми. Судьи, конгрессмены, журналисты, критиковавшие императора, гибли от рук Крайгера. На самом деле, его не волновали их взгляды. Он просто любил свое дело. Кровь оставалась кровью, не важно, текла ли она из жил республиканца или роялиста.

Потом он встретил женщину по имени Люсидик, и все изменилось.

III

Она была дочерью сенатора, недавно сожалевшего на открытом форуме, что город погружается в пучину упадка. Налоги шли на увеселения правящей династии. Сенатор заявил: это должно прекратиться.

Приказ императора последовал незамедлительно: избавьте меня от него. Каскареллиан, не интересовавшийся вопросами морали, но готовый услужить императору, велел Крайгеру убить смутьяна.

Крайгер явился в поместье сенатора, нашел его в саду среди роз, выпотрошил и занес в дом. Он раскладывал тело на обеденном столе, когда вошла Люсидик. Обнаженная, только что из ванны, она, тем не менее, была готова к битве. В руках блестели ножи.

Она обошла вокруг Крайгера, стоявшего в крови, среди внутренностей ее отца.

— Пошевелишься, убью, — сказала она.

— Двумя столовыми ножами? — уточнил Крайгер, разрезая воздух косами: — Возвращайся в ванную и забудь, что ты видела.

— Ты убил моего отца!

— Да. Вы и правда похожи.

— Мне казалось, человек, вроде тебя, подумает дважды, прежде, чем перерезать ему горло. Он хотел разрушить империю, чтобы ты и такие, как ты, не страдали.

— Такие, как я? Ты ничего обо мне не знаешь.

— Могу предположить, — сказала Люсидик. — Ты родился в грязи и жил в ней так долго, что не видишь, что происходит у тебя под носом.

Крайгер изменился в лице.

— Возможно, кое-что ты знаешь, — мрачно сказал он. Уверенность женщины его нервировала.

— Я уйду, чтобы ты могла оплакать отца, — сказал он, отступая от стола.

— Стой! — сказала женщина: — Не так быстро.

— Что значит: стой? Я мог бы убить тебя в мгновение ока, если бы захотел.

— Ты не хочешь, иначе давно бы это сделал.

— Как тебя зовут?

— Люсидик.

— Зачем я тебе?

— Я хочу увидеть мрачнейшие трущобы Примордия.

— Не стоит, поверь. Я знаю, о чем говорю.

— Значит, ты мне их покажешь.

IV

Это была самая странная прогулка из тех, что когда-либо совершали мужчина и женщина. Хотя Крайгер умылся, от рук еще несло кровью. Он шел рядом с дочерью человека, которого только что убил — тенью, закутанной в темное полотно.

Вместе они узрели кошмары Примордия: болезни, насилие, неизбывную, грызущую нищету, и всякий раз Люсидик указывала на стены и башни императорского зимнего дворца, сокровищ в любой из комнат которого хватило бы, чтобы очистить трущобы и накормить голодающих детей.

Впервые за долгое время сердце Крайгера заныло. Он вспомнил детство — то, как сидел в стоках Примордия, пока мать продавала свое напоенное ядом тело одному из имперских стражников. С каждым шагом в нем разгорался гнев — поднимался, как волна.

— Чего ты от меня хочешь? — в смятении спросил он, угнетенный собственным бессилием: — Мне никогда не добраться до императора.

— Не говори так.

— Что это значит?

— Ты прав: династию не свергнуть простому человеку, грязному ассасину, убийце обрюзгших сенаторов. Но что если ты изменишься? Ты ее уничтожишь.

— Как?

Люсидик искоса посмотрела на Крайгера.

— Здесь я тебе ничего не скажу. Кроме того, мне нужно похоронить отца. Если хочешь узнать больше, встретимся завтра ночью у западных ворот. Приходи один.

— Если это ловушка, — сказал Крайгер: — …месть за отца… то прежде, чем меня схватят я вырежу тебе глаза.

Люсидик улыбнулась:

— Ты умеешь произвести впечатление на девушку, — сказала она.

— Ты меня поняла.

— Да. И я не дура, чтобы злоумышлять против тебя. Наоборот. Думаю, нас свела судьба. Я вошла в комнату — к убийце моего отца, и ты меня не тронул. Мы связаны. Ты ведь это чувствуешь?

Крайгер смотрел на простиравшуюся между ними грязную улицу. Эта ночь наполнила его душу нежданными чувствами — и вот к ним добавилось ощущение странной близости, симпатии к дочери его жертвы.

— Да, — сказал он, и, после долгого молчания, добавил: — Завтра ночью — во сколько?

— После часа, — ответила Люсидик: — Я буду за воротами.

V

На следующий день улицы Примордия гудели от слухов и домыслов: со смертью отца Люсидик они потекли рекой. Было ли убийство знаком, что император не потерпит демократических реформ? Верившие в это сенаторы в спешке покидали Примордий, опасаясь, что их имена окажутся в черном списке. Повсюду царила тревога.

Крайгера переполняли предчувствия.

Он почти не спал, размышляя о том, что случилось ночью. Нет, не только этой ночью. Крайгер думал о своей жизни: кем он стал и кем, если девушка не лгала, окажется вскоре.

Он то и дело смотрел на дворец, вокруг которого, как и вчера, выставили двойной караул, и гадал, что имела в виду Люсидик, говоря о возможности низвергнуть династию в одиночку.

VI

Крайгер сидел на камне и ждал — в час ночи — в миле от западных ворот Примордия. В девять минут второго он увидел пару лошадей. Они мчались не со стороны города — откуда, как он полагал, прибудет Люсидик, но из пустыни, огромной и неизведанной, лежавшей к юго-западу.

Всадники приблизились и спешились.

— Крайгер…

— Да?

— Я хочу представить тебя Агонисту.

Крайгер о нем слышал. Убийцы рассказывали друг другу его историю: страшную сказку, а не быль.

Но он стоял перед Крайгером. Такой же реальный, как и женщина, что его привела.

— Значит, ты хочешь сделать Примордий республикой, — сказал Агонист: — Собственноручно.

— Она говорила, что это возможно, — ответил Крайгер: — Но я так не думаю.

— Больше веры, Крайгер. Я могу превратить тебя в кошмар императоров, если ты действительно желаешь этого. Выбор — за тобой. Решайся, ибо у меня найдутся другие дела этой ночью. Я слышу сотни молитв, извергаемых Примордием — прямо сейчас. Люди жаждут моей помощи, чтобы изменить мир.

Люсидик коснулась ладонью щеки Крайгера.

— Теперь, когда миг настал, я вижу, ты не готов, — сказала она: — Ты боишься.

— Нет! — оборвал ее Крайгер. Он вспомнил мать, умершую от сифилиса, маленьких братьев, затоптанных на улице лошадьми аристократов, сестру в лечебнице для душевнобольных, из которой она уже никогда не выберется.