Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ

Система не застойна и не статична. Она не бюрократическая пирамида, увы, а представляет собой неформальный поток делегируемых полномочий свыше, вне должных процедур и контроля. Это «суверенное делегирование» и есть собственно то, что выглядит «государством», им не являясь. Проблема делегируемого суверенитета в том, что делегированное почти невозможно вернуть назад. Там, где был один Путин, появляется десять, сто и более самоуправных «путиных». Здесь же, в следующих параграфах, рассматриваются такие центральные для Системы виды ее поведения, как способность радикализировать проблему, которую необходимо решать (воля к эскалациям). А также существование России в глобальной среде: не будучи национальным субъектом, эта высокоглобализированная структура, питающаяся из мировых сред, глубоко в них вторгается.

Четвертая глава «Кто все это делает» описывает известных читателю акторов Системы, как то: население и «населенцы» РФ, элиты, путинский «Двор». Здесь представлен мой взгляд на причины ее высокопрочности в моментальной молчаливой массовой сделке власти с населенцами (что надо отличать от всех форм общественного договора!). Рассмотрен институт путинского «ближнего круга» или Двора – порочный и коррумпированный, но функциональный модуль, делегирующий услуги Путина населению. Рассмотрен и «институт президентских выборов», породивший большинство известных технологий власти, ее клонов и имитаций.

Пятая глава «Русская принципиальность» о базовых принципах эффективности. Система РФ по-своему весьма эффективна. Глубоко пронизывает жизнь населенцев и так называемых элит принцип выживания. Я показываю, как он сформировался и как превратился в фундаментальный пафос российской политики. Принцип сдерживания, яростно отвергаемый кремлевскими руководителями, – неявный принцип работы российской власти. Оттого и западный режим так называемых антироссийских санкций стал допингом и наркотиком для Системы. Санкции – мировая стратегическая игра на живые деньги, власть упоенно играет и будет играть в нее до конца, несмотря на любые потери. Да и неясно, кто здесь кого сдерживает – и кто выиграет в конце концов.

Шестая глава «Империя иронизирует» представляет признаки, из-за которых книга о Системе РФ и названа «Ироническая империя». Ироническое не означает комичное, смешное и менее всего, увы, – веселое. Ироническое – это способ существования, отчужденный от всего, чем действительно занят, – включая факты, идеи и принципы. Параграф об ироническом Путине в Системе РФ попал сюда потому, что президент – ироническое лицо Системы. Путиным она загораживается от нас, а не себя раскрывает. Параграф повествует о том, как Система РФ использует Путина. Параграфы об иронических медиа, иронических фактах и иронических идеологиях касаются уже известных эксцессов российской государственности. Я не вторгаюсь в пустую полемику вокруг «постфактов» и «кремлевской пропаганды», лишь намечая места включения этих явлений в Систему РФ и то, к чему это привело. Например, кремлевская пропаганда сегодня действует как токсичная мозговая имплозия для самих кремлевских вождей. Она парализует их видение реальной России и мира. Речь уже просто о театре одного зрителя, утопающего в дорогостоящих телефантомах. Ироничность идеологий в Системе превратила пугало «государственной идеологии» в бумажного тигра – Система является единственной идеологией сама для себя и остается таковой до конца. Ее верткость не потерпит конкурентов в виде ортодоксии, церковной, левой или традиционалистской.

А вот «Ироническое зарубежье» – отчасти спорный для меня самого параграф. Речь о том, как Система РФ разыгрывает Евровосток, или так называемое ближнее зарубежье. Этот выездной театр их ужасов, переживаний и фантазий, возможно, более кровный для Кремля, чем Россия. Судьба Украины – ужасный пример сценариста, потерявшегося в своем сценарии.

Седьмая глава «Отдельные недостатки» – о разных формах насилия, подавления и, в конце концов, общей варваризации Системы. Об РФ словами Зорькина, «свирепом государстве». Что тут делают с законом? Во что превратился контроль? И насилие – насилие, составляющее самую сладкую косточку Системы, пароль ее желаний, услад и даже эстетики. Не забудем, что за эффективность Система расплачивается варварством во всех слоях общества – от мала до велика – неостановимой экспансией «института» мести и пытки. Естественен здесь параграф о собственности, которая в Системе признана, если отнята у законных владельцев и постоянно пребывает под угрозой отъема. Глава завершается параграфом о политике времени в Системе. Усилия по устранению фактора времени из внутренней жизни страны – попытка создать обособленное внутреннее время Системы. Такие часы, где стрелки можно переводить в любую сторону по желанию.

Книга заключается главой «Руинирование» Системы РФ. Болезненная для меня, но открытая постановка вопроса о возможности (или невозможности) движения Системы к финалу. Здесь три параграфа. Первый посвящен Путину, изношенному тем, как Система его использует. Путину как телесным часам Системы, выходящему на его «последнюю милю» – милю транзита власти. В параграфе «Финал inside» незачем искать образов апокалипсиса и очередной «великой геополитической катастрофы». Ожидание финала и игра с ним, то приближающая его, то отсрочивающая, включена в операционную программу РФ. Третий параграф – «Фальсификация Системы Системой» описывает маловероятную, но грозно заметную деятельность саморазрушения Системы.

Эта деятельность исходит не от выдуманных мировых врагов (я их называю «призраками по вызову»). И не от российской оппозиции, стойкой и мужественной, но интеллектуально беспомощной, а от правящих верхов Системы РФ. Увлеченный ее аномальными качествами и магией верткости, Кремль утрирует их до степени, когда его побеги из ловушек выглядят спектаклями саморазоблачения, приобретая Системе врагов, а не друзей.

Система РФ – трикстер, имитатор и лжец по природе. Ей зато дана невероятная, немыслимая большинству наций юркость. Злоупотребляя ею, кремлевский Двор коррумпирует дееспособные механизмы Системы. Таким образом, Москва может сделать то, на что неспособны ни весь вместе Запад, ни исламский терроризм, ни тем более протестующая интеллигенция. Катастрофа корабля «Союз», обязанная байконурской кувалде, и авианосец «Адмирал Кузнецов», торпедированный портовым краном, – абсурдные символы дурацкого конца игры нашей азартной Системы РФ.

Глава 2 

Три предрассудка о Системе РФ

§ 1. «Это замаскированный СССР» 

Большой транзит СССР–РФ: революция выживания

Система РФ возникла внутри Большого транзита – советско-постсоветского перехода конца 1980-х – начала 1990-х годов, и без этого не могла возникнуть. Но Система не продолжала советскую. Это не ответ на Советский Союз, а глубинная реакция на его либерализацию в горбачевское пятилетие. СССР был искусственным обществом с поддельными статусами, не отвечавшими фактической структуре. Это создавало невыносимую ситуацию для внутреннего развития. Но на неумелую либерализацию советская система ответила извержением аномальных возможностей русско-советского человека, искушенного новым опытом выживания при угрожающих переменах. Вопреки утверждениям, отрыв общества постсоветского транзита от советского прошлого не был поверхностным или слабым. Эта радикальная реакция извлекла de profundis заново переработанный опыт: никаких великих идей! Никакой сильной империи! Никакого политического просвещения, и вообще – никакой политики!

Партнером населения неожиданно стало начальство. При том что имущественная и формальная дистанция между простым населенцем и начальником в Системе РФ глубже, чем в СССР, экзистенциальный разрыв снизился в силу императива выживания. На переходе из СССР в РФ начальнику пришлось выживать, как рядовому советскому человеку. Зато он приобрел власть, какой не имел и не получил бы в СССР, – власть над собственностью и жизнью человека. Населенец РФ и этим доволен. Власть олицетворена, и он верит, что он с ней общается по-человечески «как мужики, и Путин такой же мужик».

Советская конструкция государства была искусственной, и в РФ решили, что можно искусственно выстроить новую Россию. Обеспечив все нужное для жизни на остающейся территории или в международных обменах.

• Проектирование субститутов государства в роли средств территориального выживания стало принципом Системы РФ

Система РФ – дитя случайности

Российская Федерация по сей день не имеет критической истории ее тридцатилетия. Не описаны стечения обстоятельств ее генезиса – включая случайность, позволившую ей вообще возникнуть. Зато у немногих «чемпионов выживания» во власти случайность успеха вошла в правило и азартную уверенность в победе.

Важен вопрос образца, в соответствии с которым выстраивали Систему РФ, – был ли он? Кажется, что нет. Ряд случайных статей (а то и мемов – «Ворюги мне милей, чем кровопийцы») приняты были за политический проект в конце СССР. Дискурсивный пунктир оказывал больше влияния на решения, чем рациональные планы. Конституцию РФ сочиняли наскоро, как устав гуманитарной автократии Бориса Ельцина.

• Новая Россия не имеет великого текста в ее политическом основании

Не исключено, что Система РФ – то немногое, что вообще можно было выстроить на землях РСФСР в логике централизованной государственности. После переворота 1993 года, отбросив первоидею России как договорной Федерации, «страны стран», антиконфедералистский проект Ельцина привел к антигосударству, развившемуся в современную форму.

От аномальности к фиктивности

Российская Федерация строилась и жила в болезнетворном горизонте упраздненной страны, «правопреемницей» которой хотели быть при невозможности этого в реальности. Она расположена в случайных пределах советской Северной Евразии – руинах недостроенной Сталиным утопии русской городской цивилизации. На чем вообще основана вера, что Республику удалось бы построить здесь без опоры и согласия граждан? Следовало серьезнее отнестись к обстоятельству, что здешнее население – наследники или даже участники неслыханного насилия над социальными институтами и человеческой природой. Это насилие никогда не было вполне признано и искуплено – ему не дали себя искупить.

Страна не раз подходила к радикальной десталинизации и отступала перед этой задачей, дав себя отговорить или остановленная властями. Хрущевско-брежневский период мог стать периодом глубокой десталинизации, тогда еще мирной и солидарной: этого не допустили. Вообразимо ли, что аномальные зверства таких масштабов с участием людей, тогда еще живых, могут быть амнистированы и забыты, задвинуты в сторону как нечто не­важное?

• Сталинизм был зверской диктатурой развития. Система РФ не диктатура. Это ироничная тирания – театральная реконструкция «державы». Страну, остающуюся лишь сценой, властям незачем развивать

Задача построить государство Россия вне исторического опыта, но с учетом хорошо известных слабостей советских людей породила индустрию фикций – фикций могучих, правдоподобных и временно эффективных. Этим делом занята Система РФ и сейчас.

Переходность эпохи как алиби аномальной власти

Система РФ – это сборка советского с постсоветским внутри «транзита искусственности» обоих. Советский режим репрезентовал себя как государство, созданное революцией, трансфер к коммунизму. Его пафос легальной искусственности переняли постсоветские режимы – заявлениями о «переходности» они поныне отводят любую гуманитарную критику. Приняв в 1990-х слоган «процесс реформ» (термин, не предполагающий ни завершения, ни аудита), кремлевская транзитология стала апологетикой. Придворные Путина твердят, что, пока Россия в пути, тестировать правовые и гуманитарные качества ее государственности преждевременно. Но модель Системы РФ никогда не была переходной и независимо от отведенных ей сроков не трансформируется в гражданскую нацию.

• Система предлагает креативную технику использования всего, от сталинизма до демократии, для быстрейшего достижения мелких выгод

От Системы СССР к Системе РФ. Общность поведенческих истоков

Советская система в проекте Сталина строилась как искусственная цивилизация с искусственными «классами», прежде не существовавшими. Так в 1930–1950-е годы создали интеллигенцию с ее подгруппами – советские журналисты, советские инженеры, советские писатели, советские разведчики. Встроенные во власть, все они долго оставались поведенчески бессильными. Говоря об «истоках советского поведения», Кеннан подразумевает поведение Кремля и только, справедливо игнорируя поведение остальных.

Еще в советском самиздате я предсказывал, что новый правящий класс придет из редакций журнала «Мурзилка» и «Огонек», из задних комнат продмагов, из райкомовских инструкторов и столичных мажоров – бесхребетной публики, периферийно функциональной для режима. Тех, кто был верткими советскими маргиналами.

РФ возникла при отказе ее руководителей нести ответственность за прошлые сталинские и советские преступления. Это случилось на пике попыток гуманизации Советского Союза и готовности союзного руководства нести ответственность за прошлое. Процесс был прерван Беловежскими соглашениями и не возобновлялся. Новая государственность сняла с себя ответственность за Союз, сохранив зато регалии, активы и инструменты искусственного общества, которым была учреждена.

О включении РФ в униполярный мир

Взглянем на возникновение РФ как на сумму требований извне к тому, что возникало на месте бывшего СССР.

Искусственное советское государство при попытке стать человечески нормальным моральным и европейским впало в коллапс и было упразднено собственным руководством. Это породило развилку – упразднять ли СССР и как именно? Идеология ликвидации могла быть различной, от реставрационной до неосоветской – все модели обсуждались. Выбрана была модель, основанная на идее соответствия западному эталону как «безальтернативному».

Этот выбор проскакивают, а он важен. Он закреплял догму о либерально-рыночном мейнстриме как единственном мировом эталоне. Однако в центре русской доктрины «единственности Запада» скрыто смешение – меланж консьюмеристски понятых черт азиатского капитализма с теологией провиденциальной правоты США. Объединяла их сталинская идея «железной исторической необходимости», которой должно следовать для успеха прорыва в будущее. Западный эталон пришел к советским людям в единственно известной им форме реванша – возвращения стране потерянной «авангардной мировой роли».

Описав Запад как мир-эталон, Россия обязалась в него «включиться», но только на собственных условиях. Неудачи интеграции отвергали как тотальную катастрофу с возвращением в «мрачное советское прошлое». Все, кто сопротивлялся новому утопическому рывку, – враги демократического народа, агенты коммунистического сатаны.

• Включение в Запад диктует стране экстремальную норму существования. Вернуть авангардную роль надо любой ценой, хотят этого граждане РФ или не хотят

Первым развивают аппаратуру включения – способность страны к нему, то есть власть. Власть понимают как шефство над интеграцией РФ в мейнстрим – нечто великое мировое, чему «нет альтернативы». Иного не дано, если мы хотим вернуть России «мировую роль». Это диктует мандат на чрезвычайную власть.

Эталон либеральной западной демократии в РФ обслуживал силовой нажим власти в борьбе за возвращение «мировой роли». Для этого демократам потребовалось свое модернизированное ГПУ.

Модель демодиктатуры Виктора Орбана опровергла догму авторства силовиков в режимах путинского типа. Венгерская тайная полиция не играла никакой роли в становлении антилиберального режима в Будапеште. Зато сам Орбан с удовольствием уличает либеральных врагов в «посткоммунизме» и связях с тайной полицией. (Феномен венгерского режима, возможно, предвещает ту будущую модель постпутинской Системы, которая установится в РФ после ухода «эпонима».)

В РФ номенклатурные и кагэбэшные связи сыграли лишь роль первичной кадровой арматуры, использованной в 2000-е командой Кремля при бетонировании режима. Старые кадры сработали как сети доверия, но не более того. То же касается первого круга друзей («питерских»). Поучаствовав в сборке и консолидации нового Двора, они стали необязательны для его дальнейшего существования. Впрочем, все они уже там и легко не уйдут.

Режим Путина создан не «силовиками и чекистами». В его идейной основе – либеральное двоемыслие политических схем 1990-х: непопулярные реформы, плюс популярная власть как прикрытие, плюс «технологи-внедренцы». Здесь мало идейного либерализма, но таким было мышление либералов ельцинского периода. Изолированной группы, страшащейся быть раздавленной «кровавой революцией» и «красно-коричневыми националистами» (мемы либерального сознания 1990-х). Демократическая элита потребовала политического комфорта – чтобы реформы не требовалось защищать никогда и ни от кого. Рай плюрализма при молчании населения и иммунитете от расследований.

Вокруг этого сложился путинский консенсус десятилетия «нулевых», где со временем управляемая демократия преобразовалась в идеологему «враждебности либералов» государству.

Превращение систем поддержки демократических институтов в блокирующие их системы

Интересно проследить, как протезы ассистирования слабых демократических институтов перерождались в их блокаторы. Хорошо это видно на примере Думы.

Болью демократов 1990-х годов была неспособность провести через Думу «программу радикальных реформ». Ситуация виделась простой: тексты нужных законопроектов готовы, вот они – а «коммунистическая Дума» их блокирует! Сложилась мечта о форсирующем инструменте, который, ломая сопротивление, проведет через Думу радикальные законопроекты. Проект «думского карбюратора» вынашивался в ельцинской администрации все 1990-е годы, с ним команда Путина пришла к власти. Их первые законы в Думе шли затрудненно, требуя изощренной техники нажима и переговоров. Но далее все стало проще, а затем совсем просто.

Не было красной черты, за которой лоббирование нужных АП законов перешло в думскую полицейщину и захват парламентских прерогатив, – это фазы последовательного развития одного инструмента. Но важно оценить и то, что Дума в конфликтах с властью ни разу не получала должной поддержки общества. Полицейский редизайн Федерального Собрания шел своим чередом, марши несогласных – своим.

• Теряя свою законодательную власть, общество не пыталось этому воспрепятствовать

Киевская «оранжевая революция» 2004 года окончательно обнулила российский парламентаризм: в глазах оппозиции ее интерес с борьбы за Думу перекинулся к массовым уличным жестам. От уличных акций ждали чудес – идея работы с представительной властью ушла. Возник популистский миф о «миллионе людей на улице», который сметет власть и принесет свободу. Складываются две непересекающиеся повестки – «кремлевская» и «протестная». Парламент перестал интересовать публику в любом качестве, кроме шарманки абсурдных запретов, запускаемой из Кремля.

• Понятие власти Кремля поглотило понятие представительной власти раньше, чем Кремль действительно ею вполне завладел

Изображаемый народ как заставка субъекта в Системе

Все годы Российская Федерация, отбросив анализ советского опыта, комбинирует и переиначивает его элементы. В эстетический канон Системы РФ входит карикатурное представление в ней изображаемого народа. Народ – заставка пустого места, покинутого советской наглядной агитацией с ее досками почета, уличными перетяжками и плакатами «Вперед!». Изображаемый народ РФ – живые картины, выстроенные по фантазийной матрице советских воспоминаний, нечетких и неуверенных. Народ представлен призраками советских идеологических классов, давно рассеявшихся. Например, рабочими Горьковского автозавода (в реальности – бесправной дворней Дерипаски). Из советского плакатного бессознательного достают «человека труда»: нефтяника с рожей, вымазанной углеводородами, сталевара Холманских и учительницу с указкой.

Изображаемый народ замещает реальное население РФ в периодически организуемых тайной полицией массовых истериях.

СМИ в постсоветской России как высококоммуникативная зона проникновения и обгона

Государственность в России ранних 1990-х представляла собой хаос непредсказуемых перегородок и блокировок, труднопроницаемых и опасных зон. Влиятельные выгодные сектора были распределены. Статусные интеллигенты вокруг Ельцина оберегали свой гонор властителей дум Кремля. (Пример Собчака тут весьма характерен.) И только медиасреда оставалась открытой для проникновения в нее с тайными намерениями – коммерческими, политическими, властными.

«Посткоммунистическая естественность»

Новая Россия возникла при коллапсе советского коммунизма сравнительно мягким путем. Сама эта мягкость победы должна была насторожить. Но псевдоальтернатива поначалу выглядела так естественно на фоне искусственного режима СССР. Важный скрытый параметр Системы – ее кажущаяся спонтанность. Призрак естественности по сей день заменяет ей легитимность.

Дмитрий Быков поделился наблюдением, с формулой которого я не вполне согласен, хоть он там ссылается и на меня. «Путин ненавязчиво разрешил людям быть плохими»[6]. Это отчасти верно, но кому мешал злодействовать Ельцин? В то же время им нечто схвачено.

В «Детстве» Максима Горького его жестокий дед Пешков звал добрую бабку «потатчица». Мне, ребенку, это ласкало слух, и моя бабка Феодосья тоже была потатчица. Всем в СССР недоставало прощения, благоволения, милости – демобилизации! И при конце советской игры все вдруг всё это получили. Горбачев, Ельцин и Путин принадлежат к ряду демобилизаторов, и каждый из них попуститель. Каждый потакал человеческим слабостям и русской тяге к сказочной «увольнительной» из истории. В Путине это достигло максимума, но объединилось с его личным скепсисом насчет честности русских. Скепсисом, опасно близким к нигилизму, чего нет у аппаратного идеалиста Горбачева. «Каков народ, такие и песенки» – это Путин о гимне РФ, который сам утвердил. Всем это поначалу нравилось. Первые сполохи-симптомы грядущих бедствий не казались страшны. В победном шествии шансона в девяностые годы кто бы распознал возвращение угрозы тюрьмой и пыткой? Капитуляция общественности РФ перед криминальной культурой была без сопротивления, с восторгом воспринята культурной элитой и журналистами.

Вызовы прошлого в генеалогии Системы

Крах Советского Союза реанимировал шрамы сталинского триумфализма. Сталинизм вышел из войны не просто победителем, а всемирным триумфатором 1945 года. Именно этот триумф, казалось, навсегда отнят Беловежскими соглашениями. Позднепутинский реваншизм – не столько порыв восстановить Советский Союз, сколько порыв к любованию сталинским «триумфом воли», тоска по мировой славе 1945 года.

Всякий относительный успех теперь трактуется как триумф и превращается в лицензию на все большее. Исчезновение внутренних сдержек Кремля – не пустое поле действия. Российское «пространство отсутствия» по Гефтеру/Герцену – это политически диктующее пространство. (Это можно сравнить с «конститутивным отсутствием» Лакана.) Любой проект в нем масштабируется, приобретая глобальный замах. Упоение глобальностью препятствует рассудительности действий Кремля тем сильнее, чем виднее попытки «заземлить» Систему РФ.

• Заметный фактор послекрымской политики – растущее непонимание ее целей собственным аппаратом

Не столько незнание «секретных планов Кремля», сколько не­определенность их вероятного масштаба.

Система как стиль и как мнимость

Как политического тела, вроде «корпоративного государства», Системы РФ не существует, и ее элементы – не элементы «системы» в обычном смысле слова. Это ситуативные полезности разного происхождения, вовлеченные игроком в игру как его ресурсы. Система РФ, действуя, как алгоритм поведения, соединяет эти разнородные фрагменты в стратегическое целое, обнаруживающееся постфактум. Навык, развитый необходимостью использовать реликты и подсказки советского прошлого в опасных постсоветских ситуациях. Это устойчивый стиль, принимаемый массовыми аудиториями, которые легко создаются и бесследно растворяются в Системе­.

Система РФ – болтун, рассказчица историй про себя. Рассказывая странные вещи, Система затягивает в магию сюжета и не отпускает. Для этого сюжет масштабируется и форсируется (что неточно зовут пропагандой). Государство в России кажется сильным только самому себе. Задача же в том, чтобы в это верили внутри и вне страны. Слабая российская власть находится в ловушке рассказов о своей силе другим. Это толкает ее к рискованным эскалациям, проецирующим вовне не силу ее, а ее фантазии о мире. Рассказ о насилии легко переходит в само насилие и пытается, по А. Ф. Филиппову, «навязать порядок».

• Система РФ – сетевой регистр образцов властного поведения, авторам кажущийся прекрасной вещью – оттиском советских представлений о «красивом»

Порядок – это красиво, как Зимний дворец в глазах ленинградского мальчика Путина: колонны, портьеры, смотрители… Трон!

Ландшафт выживания

Мир, где сложилась Система РФ, был разрушенным и продолжавшим распадаться ландшафтом. Среди единовременных фэнтези с ним сопоставим мир романа Стивена Кинга «Лангольеры» (1990) – мир прошлого времени, где предметы лишены причины далее существовать и ждут уничтожения, потеряв вкус и запах. Но, как и в романе Кинга, живые люди уходящего советского мира не хотели исчезнуть. Главный конфликт Большого транзита 1987–1993 годов был в столкновении погибавшего государства с живыми, намеренными выжить.

• Советское начало становится постсоветским внутри перестройки Горбачева, за пять лет до крушения СССР

Рассмотрев последние годы СССР и первые годы РФ (примерно 1987–1993 годы) как единый период Большого транзита, мы увидим мир, где рождались современные девиации. Система РФ – не аномальный выброс из архаичных русских глубин, а понятный ответ на тектонику Большого транзита.

Два состояния одновременно вошли в жизнь людей, нераздельные и неслиянные: новый дефицит всего, что дает возможность человеку выжить, – и новое изобилие средств жизни. Товары, появившиеся в ларьках и рекламой на телеэкране, одни могли достать, другие – категорически нет. Новое изобилие пришло в формах нового дефицита, взрывом страстей в обессмысленных декорациях мертвого СССР.

Новое изобилие не упростило, а обострило задачу населенца – в него теперь надо было прорваться, чтоб выжить. Скромная порядочная бедность исключалась. Перед ним обрисовался императив выживания.

§ 2. «Это предатели демократии» 

Эталон имитаций как боевая технология Системы РФ

В описаниях Системы преобладают ее живописный абсурд и эксцентрика. Мы постоянно упускаем из виду обстоятельство (можно равно признать его достоинством или угрозой), что речь о глобальном предмете. Интеллектуальная и культурная атмосфера Москвы провинциальна, но сама Россия – ничуть нет. Это опасная вещь мирового класса, и только такой она поддерживает свое существо­вание.

Сравнение с благоустроенными европейскими нациями мало что тут подскажет. Как возникла Система? Как отвоевала место среди успешных посткоммунистических наций, присоединившихся к Евросоюзу и НАТО? Великий Советский Союз был бы неплохим объяснением этому, если б не погиб. Россия уцелела в метеоритном поясе обломков СССР и Варшавского блока, но что сделало ее глобальной?

В этом параграфе я позволил себе опереться на тезис Ивана Крастева об «эпохе имитаций»[7], не вполне соглашаясь с ним насчет места и роли России в этот период. Крастев применяет понятие Эпохи имитаций к европейскому тридцатилетию – от падения Берлинской стены до настоящего времени. Это царапает слух, но в идею стоит вслушаться. Это рефлексия провальной модели выхода из противостояния Запада и Востока.

Увы, никто не позаботился заранее обдумать сценарии выхода из холодной войны и соблазнов, которые пойдут в ход. Крастев говорит лишь об одном – соблазне имитации. Образ победы Запада подсказывал путь подражания победителю – имитировать западный образ жизни, либеральные ценности и институты. Альтернативу вычеркнули из представлений о мире – что встало на ее место для тех, кто спешил войти в состав победителей?

Подражать! Подражание утвердилось императиву посткоммунистического мира. Конец холодной войны образовал на Востоке клуб стран – имитаторов либерализма.

Директивный мимесис

Имитационная либерализация Восточной Европы рассмотрена в статье Крастева (и его коллеги Стива Холмса) «Понимание Восточной Европы: имитация и ее противоречия»: «Чтобы понять истоки сегодняшней центрально- и восточноевропейской нелиберальной революции, надо смотреть не на идеологию и не на экономику, а на сдерживаемую враждебность, порожденную центральной ролью мимесиса в процессах реформ на Востоке после 1989 года. После падения Берлинской стены Европа уже не была разделена между коммунистами и демократами – она была разделена между имитаторами и имитируемыми. Нелиберальный поворот региона не может быть понят отдельно от ожиданий «нормальности», созданных революцией 1989 года, и политики имитации, которую он узаконил»[8].

Мимесис Евровостока прошел полный цикл – от восторга «бархатных революций» и «падения Стены» через ряд государственных и экономических успехов к итоговому чувству вторичности и обмана. Хозяином и контролером игры был Евросоюз золотого брюссельского двадцатилетия. Объявив себя «нормой», Европа взялась ее контролировать. Но императив нормальности скрывал сегрегацию имитаторов и эталона. Крастев и Холмс отмечают «дисциплинарную» стилистику правительств и обществ западных стран по отношению к догоняющим нациям, неловко пытающимся им подражать, «изображая Запад».

Императив имитации в душе Восточной Европы спорил с переживанием возвращенного суверенитета. Авторы замечают, что антизападная идеология современных неопопулистов сама по себе фиктивна и идейно ничтожна. Их истинный мотив – «отвращение к принудительному подражанию». Либеральный мимесис был недоброволен и привел к «отказу быть судимыми иностранцами в соответствии с иностранными стандартами»[9].

Сегодня венгерская власть отводит брюссельскую критику, указывая, что каждая ее антилиберальная уловка скопирована из законодательства государств – членов Евросоюза. Определяя венгерский режим как «государство Франкенштейна», авторы пишут: «Нелиберальный мутант из гениально сшитых элементов западных демократий… Премьер-министру Виктору Орбану удалось уничтожить либеральную демократию, реализовав умную политику поэтапного подражания. Он поженил концепцию политики Карла Шмитта с ее мелодрамами отпора врагам и фасадные институты либеральной демократии»[10]. Так похоже на Россию, только все же не Россия.

Монетизация имитаций

Система РФ при возникновении оказалась среди двух трофейных полей, а не одного советского, как думают. Не менее важны трофеи поля имитаций. Объявленный в Беловежье конец СССР «как геополитической реальности» распахнул перед Москвой вторую геополитическую реальность – поле выгодной двойственности, манипулирующей разными ликами России. Вопреки жалобам Кремля, Россия – не пассивная жертва униполярного мира. Конечно, Запад на примере русских охотно демонстрировал свою безальтернативность. Сознавая двусмысленность роли, Россия ее просто использовала. Не возражая против «имитационного императива», здесь внимательно разбирали его устройство – так развинчивают вражеский истребитель, случайно попавший в руки.

В отличие от любой из стран посткоммунизма, РФ не обещали присоединения к Западу. Зато предоставили бонус советских трофеев, с округлением частью трофеев антисоветских. Двусмысленно было уже понятие ближнего зарубежья РФ (термин министра-демократа Андрея Козырева). Право на вмешательство в СНГ Москве формально не дали, зато и уровень присутствия РФ на Евровостоке не уточнялся. Доктрина «ближнего зарубежья» РФ опиралась на встречные недомолвки.

• Запад уходил от обсуждения российских интересов – Москва принимала западные недомолвки за их молчаливое признание

Яркий момент – знаменитое выступление-троллинг министра иностранных дел РФ Козырева на Стокгольмской конференции СБСЕ в декабре 1992 года, где тот известил мировых лидеров о том, что Россия меняет политический курс, отказывается от дружбы с Западом и перенацеливается на старое имперское пространство. «Пространство бывшего Советского Союза не может рассматриваться как зона полного применения норм СБСЕ. Это, по сути, постимперское пространство, где России предстоит отстаивать свои интересы с использованием всех доступных средств, включая военные и экономические. Мы будем твердо настаивать, чтобы бывшие республики СССР незамедлительно вступили в новую федерацию или конфедерацию, и об этом пойдет жесткий разговор».

В зале воцарилась необыкновенно глубокая тишина, госсекретарь США Иглбергер кинулся прочь из зала… Через час министр Козырев заявил, что пошутил: так он сымитировал планы российских реваншистов. Вслед этому Москва получила миллиард долларов американской помощи на развитие демократии – троллинг монетизировали. Здесь видна вся схема – мы согласны притворяться, что побеждены, лишь пока известно, что мы притворяемся и за это хорошо платят.

• Россия делала вид, что подражает Западу, – на Западе делали вид, что не видят грубой показухи

Век имитаций стал для РФ веком лицемерия – веком Системы РФ. А это заставляет иначе взглянуть на российский участок его траектории.

Дефект имитационной политики – нехватка нормальности

Подход Крастева и Холмса (следует подождать их книги, которая основательнее развернет метафору Века Имитаций)[11] позволяет поставить Систему РФ в глобальный контекст слома порядков конца XX – начала XXI века. Это не абсурд и не чума аномальности, свалившаяся на Россию с небес­.

• Система РФ сложилась в ответ на глобальный вызов окончания холодной войны, породивший миф о победе Запада и утопию невозможной нормальности

Здесь намечается развилка путей из коммунизма. Страны ЦВЕ обретали «норму», идеализируя досоветский суверенитет. У них появился контролер нормы в Брюсселе, куда они стали в очередь. Не оспаривая западный эталон, Россия не имела контролера – в ней не видели кандидата на вступление в Евросоюз. Регалии, которыми ельцинскую Москву награждали в 1990-е годы, – членство в Совете Европы и в G-8 – утешительные заменители членства в клубе. Выражение «американское лидерство» и в 1990-е годы вызывало в Кремле смех, Брюссель же вовсе не был значимым авторитетом. Внутри непонятной многим русско-европейской полемики о суверенитете Иван Крастев верно заметил сопротивление «императиву имитаций». Западное раздражение скрывало защиту монополии нормы, отвергавшуюся Москвой.

Возникает надрыв эталона развития. Досоветская царская норма не могла быть положена в основу – западный эталон не имел директивной силы.