Преследование

— Заходите, заходите! Разберемся в тепле.

— Идем, идем… — Глаза дяди Ивана искрились лаской при взгляде на любимицу.

Мы прошли в дом, сняли пальто, которые почти приросли к мам. Оружие, патроны и гранаты мы с Васей еще в тугаях попрятали в вещевые мешки, так что теперь выглядели вполне цивильными — гуртоправом и бухгалтером. Едва мы вошли, как самая младшенькая вдруг заплакала, и за ней еще двое в голос.

Подтолкнул меня Вася локтем в бок: неспроста, мол.

Еле успокоила малышек мама Надя.

Хозяйка с дочками устроились обедать на кухне, за перегородкой.

Стол, накрытый в парадной чистой горнице, подивил нас: мясо вареное и жареное, рыба копченая, сахар, свежий хлеб. Не помнил я такого с довоенных времен. В городах очень трудно было с едой, а тут, конечно, сами добытчики.

Перехватив наш удивленный перегляд, дядя Иван пояснил, усаживаясь за стол и разглаживая пышную бороду:

— Мы ни в чем не нуждаемся. Каждый сентябрь к нам из конторы «Заготживсырье» чуть не обоз приезжает. Забирает нашу продукцию — шкуры, мясо, рыбу, а нам все заказанное привозят — муку, продукты, керосин сразу на весь год.

«Если и были здесь бандиты, то запаслись продовольствием надолго… — подумал я. — А по столу непохоже, что обобрали склад дяди Ивана начисто. И то — ведь чуть не целый обоз приходит к ним в сентябре».

— Диковато, наверное, год целый никого не видеть? — спросил Кабаргин. Небольшого роста, он совсем потерялся за столом рядом с кряжистым хозяином и мною, долговязым.

— Диковато? Нет. А по пути, бывает, чабан заглянет, охотник. Диковато вам, городским, с непривычки. А я тут с двадцать второго года живу. Сам-то сибиряк. Отца в Омске колчаковцы расстреляли. Жил в Верном, Алма-Ате, значит. Потом сюда перебрались.

— Да и мы не городские, — заметил Вася.

Говорить с дядей Иваном требовалось осторожно. Вон как он исподтишка «горожан» подсунул. Заметил Вася, молодец.

— Вот седлышко сайгака с почками, — начал потчевать хозяин, когда мы немного притомились. — С перчиком, с перчиком надо… Печенка фазанья с жареным луком — ух, хороша!

— Страшно вам, поди, — тянул свою линию Вася. — Десятеро — дочери да жена, а вы один.

— Привыкли… Вон у меня собак сколько… — Дядя Иван отложил вилку. — Волки одного лая боятся.

— А двуногие? — спросил Вася.

— А что двуногие? Оружия у нас много… И собаки… Чаю не желаете? Надя, — позвал дядя Иван жену. — Чайку бы нам…

— Где же дочери учились? — я перевел разговор на безобидную тему.

— Хотели школу такую — ан… интернат, кажись, в Гуляевке открыть. Да война… Читать там, считать я их по календарю учу. Ну писать там, имя свое они умеют…

— И не скучно вам?

— Некогда скучать-то. Сегодня неходовой день был. Дичи почти не видели. Опять же ондатровые да лисьи капканы обойти надо. Рыбные снасти. То сайгака, то кабана и притащить, и разделать, и покоптить, и посолить надо. Дел на весь день! «Заготживсырье» нам ни задаром, ни в кредит ничего не дает Сами знаете. Расценки же невысоки… Посудите… — И дядя Иван ударился в такую глубокую бухгалтерию, что Вася мой, «бухгалтер», совсем приуныл. Поддакивал я, поддакивал, сколько мог, ровным счетом ничего не понимая ни в расценках, ни в оценках. Одно становилось понятно: не разговорить нам дядю Ивана за столом. Может, в тугаях, на охоте, проговорится? В доме — один человек, на охоте — другой. Да и не обязательно бандитам сюда, на хутор, приходить. Можно и в тугаях повстречаться. Дядя Иван мог и туда им снести все, что потребовали.

Разговор не клеился, я перебил хозяина:

— А поохотиться нам можно?

— Чего ж нельзя! Это дело. Вот мужская беседа, — оживился хозяин. — Только не обижайтесь, горожане, одних я вас не пущу. Кокуйская хлябь — штука коварная. Эй, Надя! Где чай? Да, не отпущу я вас одних. Тебя, — он посмотрел на Кабаргина и, видно, вспомнив его дотошные расспросы, ухмыльнулся: — Тебя я с Зиной пошлю, бухгалтер. А вот тебя, — он хлопнул меня по плечу, — с Ниной. У нее самый большой и богатый участок. Хотя и далековато. Да, слышь, ступаешь ты на больную ногу твердо.

— На раненую, — поправил я дядю Ивана, обратив внимание и на то, как ловко старик вывернулся. Нас с дочками на прогулку, а сам куда? Уж не пошлет ли он кого нам вослед? Только, может быть, я зря напраслину на дядю Ивана клепаю? Не подозревает ли он нас в связях с бандой больше, чем мы его — отшельника, которому ничего не стоит помочь банде продуктами, оружием, огневыми припасами? Ведь кю его в этом окаянном болоте охраняет? Только сам себя. Он со всяким должен ладить.

— Где ранило-то? Слышь-ка, ранило-то где? — переспросил дядя Иван.

— На фронте…

— На фронте так на фронте… — как бы снова замыкаясь в себе, пробубнил хозяин.

— Вот перевяжу — посмотрю, можно ли без дрына обойтись.

— Можно, сынок, ты уж твердо ступаешь. А перевязать, оно, конечно, перевяжи. Бинтов у нас да лекарств там… — он запнулся. — Есть кое-что…

«Вот, вот, как заговорил про бинты, так и осекся, — подумал я. — Может, были бандиты, забрали все? Или осталось, успели спрятать?»

Чай принесла Нина, и, пока она посуду со стола собирала, старик с удовольствием поведал ей о нашей просьбе и своем распределении мужчин «по номерам», как он сказал.

Нина глянула на меня карими глазами:

— Добро, пойду с начальником.

— Какое ж я начальство?

— Не бухгалтер же у вас в начальниках ходит? — хитро ответила она.

Странен был ее намек. Само собой, вся семья присматривалась к нам. «Они давно, поди, поняли — не стакнуться с бандитами хотим, не ради этого дорогу к ним хотим узнать. Давно они поняли… — остановил я себя. — Легко мне рассуждать. А если за хутором следят, как мы следили? Если завтра дядя Иван не нас выдаст, а себя, — от бандитов пулю заработает? Потому и нас отсылает подальше. Тогда как? Если доверять ему, то полностью, без оглядки, без проверок. Иначе и его, и семью подведем, и себя выдадим. Но с Зиной и Ниной на охоте по душам поговорить необходимо. Конечно, коли удастся их разговорить. А вот кто мы для хозяев? Пусть думают о нас что угодно, словно мы ангелы небесные. Нам рисковать нельзя».

Дядя Иван, принесший откуда-то свежий бинт довоенного выпуска, судя по дате на обертке, и со тщанием осмотревший мою огнестрельную рану, остался в прежнем мнении: можно пойти без палки.

Сваи вещмешки мы поставили в головах и, понадеявшись на добрую душу хозяина, легли.

Что нам оставалось делать?

Вопросов тьма; посоветоваться бы с Васей. Но как? Не приходилось мне видеть промысловиков, которые охотятся с двух ружей. Добро бы дядя Иван так промышлял, а тут дочь-красавица…

Многое говорило за то, что контакты с какими-то чужаками у хозяина были. При виде нас, посторонних, дядя Иван никак не мог заставить себя расстаться с топором… Зина, вернувшись с охоты, не сразу вышла на поляну, пряталась за углом, пока отец не позвал ее… Нина, едва завидев нас, приготовилась к обороне, взяв ружья наизготовку… Маленькие дети заплакали взахлеб, стоило нам войти в дом…

Но мои рассуждения пока домыслы.

В чистой постели с отвычки мы спали беспокойно, тревожно. Глубокой ночью я вышел во двор по нужде. У дальнего угла псарни стоял дядя Иван с ружьем. Я было пошел к нему, но, приметив меня, он качнулся к стене и слился с тенью. Тогда я вернулся в дом.

Поднялись затемно, часов в пять. Поели плотно, чаю напились. Ружья нам с Васей дали недорогие, но хорошие, легкие, ухоженные. Сославшись, мол, перекусить захочется, взяли мы с собой вещмешки. Дядя Иван промолчал, заметив только, что последний день года обещает быть ходовым, удачливым. Помнил старик дни, хоть и не отрывал листки на календаре.

Хозяин сказал — пойдет проверить капканы на ондатр и лис, и отправился первым. За ним Зина с Васей, взяв собак. Потом мы. Все шло заведенным порядком.

День и вправду обещал быть на редкость погожим. Небо чисто и прозрачно, в нем таяли снежинки звезд. Легкий морозный туман обрядил инеем метелки и стволы тростника. Стояли синие сумерки, заря еще не просыпалась.

Нина посвистом отправила в камыш равнодушных ко мне собак. Нога моя побаливала при ходьбе, но терпимо. Наверное, больше оттого, что долго находилась на щадящем режиме.

Заросли встретили нас робкой, даже застенчивой тишиной. Мне очень хотелось затеять хоть какой-никакой разговор с Ниной. Однако понимал — рано. Она тоже ждет этого, она настороже, если отец ее не единожды обозвал нас горожанами, и готова пресечь первую же попытку любознательности с моей стороны.

Долго и осторожно шли мы по едва приметной тропе; шорох наших ступней по инею сливался в один звук. Когда признаки тропы пропали, Нина, шедшая впереди, придержала шаг. Я поравнялся с ней. Она обернулась. Изморозь от дыхания опушила ее круто загнутые ресницы; брови вырисовались силуэтом белой летящей птицы.

— Идите за мной след в след. Ни шагу в сторону — топь, — сказала Нина. — Скоро утиный фонтан будет.

— Фонтан?

— Это я так озерцо зову. Оно не замерзает. Там утки держатся.

Нина быстрым, едва уловимым движением скинула с плеч ружья, взяла каждое за цевье, взвела курки большими пальцами, а указательные положила на спусковые крючки.

Самому мне стрелять уже не слишком хотелось, а вот посмотреть, как Нина бьет с двух рук, очень. Я постарался не отставать от нее, но она обернулась и остановила мою прыть строгим взглядом. Подчинился, пошел медленнее.

«Ладно, — подумал я. — Не стану навязывать свое общество. Отдельно охотиться, так отдельно».

Посмотрел вверх и удивился. Еще совсем недавно заиндевевшие метелки выглядели синими, а теперь розовыми. И хотя цвет неба над головой совсем не изменился, даже звезды не истаяли — взошло солнце. Розовый цвет в инее накалялся, делался рдяным; тени внизу приобрели фиолетовый оттенок.

Слева залаяли собаки. Совсем неподалеку заплескало по воде, а потом защелкало крыльями сразу множество птиц. Косо мимо меня, низко над метелками проскочило несколько уток.

Я ударил с двух стволов, лишь понял — теперь дичь не упадет в воду «утиного фонтана». Следом два дуплета из отличных хлестких ружей. Не успел я перезарядить и двух стволов, как снова раскатился двойной дуплет. Моя дробь пошла стае вдогонку. Нина же снова спаренными выстрелами проводила птиц, поднявшихся последними. На моих глазах четыре пестрые кряквы, шедшие далеко не сомкнутым строем, одна за другой камнями попадали в заросли. Смолкли выстрелы, и лишь несколько пестрых в свете солнца перьев долго, как мне показалось, медленно опускались, кружась.

«Попал или не попал, собаки узнают», — подумал я.

Псы уже шумели в камышах, отыскивая дичь. В воздухе вокруг меня мерцал облетевший с метелок иней.

— А ты неплохо стреляешь, — услышал я голос бесшумно подошедшей Нины.

«Если напарник после охоты переходит на «ты», — подумалось мне, — то я ударил по уткам вполне хорошо».

— Не знаю. Я не видел.

— Две утки твои наверняка.

«Как две? — чуть было не вырвалось у меня. — Действительно, как же две, когда я сам видел — четыре мои!» Я успокоился с трудом. Пришлось напомнить себе, подполковнику, что охотница тоже проверяет выдержку «гуртоправа». Охота — штука тонкая!

Собаки с кряквами в зубах — коричневой уточкой и изумрудноголовым селезнем с белым ошейником — выскочили из камыша и положили поноску к ногам Нины. И тут же, не ожидая команды, скрылись снова. Они появлялись и уносились вновь, пока у ног охотницы не вырос солидный ворох из тринадцати утох.

— На мою долю приходится одна, — скромно заметил я.

— Я тоже могла промазать, — великодушно промолвила Нина.

— Не верю! — Это было сказано мной от всей души.

Она деловито и ловко выпотрошила дичь, отыскала бугорок и сложила на нем добычу. Потом сняла с пояса фляжку и щедро посыпала вокруг черным порохом.

— Ондатры могут растащить. Здесь много ондатр, — не ожидая вопроса, пояснила она. — Ты не устал?

— Ты охоться как обычно. Я не подведу. Постараюсь…

— Мы не для себя. Заморозим — и в Гуляевку, а оттуда в город, в госпитали. Говорят, дичь очень полезна раненым. Быстро силы восстанавливаются.

— Сама и отвозишь?

— Отец.

— А в Гуляевке кино бывает…

— Некогда, — отрезала Нина. — Как устанете, скажете.

«Ага, опять на «вы» перешла, — отметил я про себя. — Похоже, теперь поведет испытание на выносливость…»

Часа два мы шли по камышовому болоту, петляли, обходили топи и «окна». Солнце оказывалось то слева, то позади, то справа. Оно поднялось над тугаями и стало медовым. Налились оранжевым цветом опушенные инеем метелки тростника, вымахавшего в два человечьих роста. Густые синие тени под ним ударили в прозелень. А ветер продолжал спать.

Постепенно тростник мельчал. Стали попадаться кусты ивняка, тамариска, редко облепихи. Потом пошли купины и целые заросли утыканного колючками чингила, поросли молодой джанды.

Скрипуче-гортанные крики фазанов слышались в светлой тишине то близко, то вдали. Будто мы попали на куриную ферму. Стежки птичьих следов пересекали одна другую.

— Пускаем собак, — сказала Нина. — Теперь глаз с пса не спускайте…

Интересно бывалому охотнику слушать объяснение другого мастера. Я только поддакивал. Откуда гуртоправу знать тонкости охоты на фазанов? Мы разошлись метров на сто и спустили со сворок собак. Не доводилось мне ходить на фазанов со здоровыми мохнатыми дворняжками. Удивительно, как дяде Ивану с дочерьми удалось сделать псов универсалами. А вдобавок терпимыми к человеку. Собака, которую я впервые видел, оказалась очень послушной.

Тугаи, поросшие невысоким камышом, были словно набиты дичью. Не прошел я и ста шагов, как собака сделала стойку. Я послал ее вперед, и через мгновенье с сухим характерным щелканьем крыла о крыло взмыл ввысь яркий, бело-синий с красным ком. Засиял в голубом небе. В момент перехода со «свечи» в полет фазан выглядел ослепительным по игре красок. Я ударил влет Распушив крылья, птица будто наткнулась на преграду, стукнулась о нее грудью и кувырком, теряя пестрые перья, упала в кусты.

За час с небольшим я набил полдюжины отличных фазанов. А Нина — пятнадцать. Где ж мне угнаться за ней с одним-то ружьем, когда она палит из четырех стволов.

Смирился. А Нина меж тем снова выпотрошила птиц, сложила бугорком и опоясала черным порохом.

— Не устал? Может, на кабанов сходим?

— Можно и на кабанов. — покорно согласился я, хотя на ногу, пылавшую огненной болью, ступить было почти невозможно.

Миновав тугаи, мы снова вошли в густой тростник на берегу болота, такой густой, что и пробраться сквозь него немыслимо. Прошлогодняя, позапрошлогодняя и десятилетней давности тростниковая ветошь поднималась едва не на метр от мерзлого песка. Мы тихо, взяв на сворки собак, двигались вдоль опушки зарослей. Тут я увидел дыры в камышовом буреломе.

— Заячьи норы? — спросил я у Нины.

— Кабаньи лазы.

— Кабаньи? Да в нее заяц с трудом пролезет! — говорил я уже без шуток, совсем не желая играть роль гуртоправа. Не доводилось мне охотиться в камышах на кабана И пора было кончать затянувшуюся игру.

— Секачи да чушки что мыши. Лишь бы рыло с пятачком просунуть. А там и голову протиснут. Дыры же эти в тростниковом валежнике словно резиновые. Мы оставим собак здесь, а пойдем на другой край зарослей. Потом я свистну, а собаки погонят кабанов на нас. Не струсишь? — неожиданно спросила Нина. — Говорят, встреча с раненым кабаном… Я бью наповал.

— Я тоже постараюсь, — зло сказал я.

— А куда надо бить, знаешь?

— Скажешь, узнаю.

— Под лопатку, под ухо…