Что-то заставило полковника Корсакова оглянуться. Карета, запряженная парой гнедых, пробилась сквозь толпу. Люди неохотно расступались. Отдернулась занавеска, в окне бледное лицо, светлые локоны спадают из-под головного убора. Лихорадочно блестящие глаза, искусанные красные губы... Анна, зачем ты здесь? Драгунский офицер подскакал, склонился, энергично жестикулируя. Кучер разворачивает карету, последний взгляд...

Почему такая тяжесть в груди?

-- ...при Бородине и под Малоярославцем. Вместе с вами лил кровь при Темпельберге и Лейпциге! Вы помните меня, солдаты? Когда я кланялся пулям? всадник с непокрытой головой горячит коня, склоняется, заглядывая гренадерам в лица. - Покайтесь, братцы - государь милостив. Вспомните присягу...

Возмущенный голос за спиной.

-- Кто это? Остановить немедленно!

-- Генерал-губернатор Милорадович.

-- Каховский, ну, что же ты? Стреляй!

Солдаты смущенно отводят глаза, кто-то от души пускает по-матушке. Тусклые штыки колышутся над головами. Князь Оболенский, с ружьем наперевес бросается к всаднику.

-- Извольте отойти, ваше превосходительство!

-- ...против кого? Против самодержца? Против народа, товарищей ваших? Милорадович взмахнул рукой, отмахиваясь от князя, как от назойливой мухи, Братцы, оглянитесь вокруг! Россия...

Оболенский делает длинный выпад, штык бьет Милорадовича в бок. Генерал вольт-фасом разворачивает коня. Бледное худое лицо Каховского кривится, глаз зажмурен, рука с пистолетом вскинута. Выстрел. Пуля попадает Милорадовичу в спину, он недоуменно оглядывается. На лице непонимание, налетевший ветер треплет седые волосы на голове генерала. Хватаясь руками за воздух, он падает на круп коня и сползает на землю.

Корсаков резко оборачивается, хватает Каховского за отвороты сюртука.

-- Ты, гаденыш... ты в кого стрелял?

-- Пустите, полковник. Пустите немедленно!

Корсакова оттаскивают в сторону, успокаивают.

Верные царю войска расступаются, в промежутки выкатывают орудия, суетятся канониры. Залп! Крики, кровь. Пороховой дым застилает площадь. Еще залп. Корсаков чувствует удар в плечо и падает на истоптанный снег. Кто-то переворачивает его на спину. Он видит серое небо и повисшие в воздухе снежинки.

-- Этот еще жив.

-- Я живой... живой, пустите!

-- Живой, конечно живой. Ты чего, Игорек?

Корсаков с трудом открыл глаза. Голова кружилась, виски ломило нестерпимо. Застонав, он пошарил возле себя, и, опираясь на руки сел. Как сквозь туман он разглядел в полумраке лицо Шестоперова. Осторожно поворачивая голову Корсаков осмотрелся. Маленькая комната с крашенными стенами, тусклая лампочка, дверь из сваренных прутьев. На лавке возле стены похрапывали Константин и Герман, возле двери, согнувшись в три погибели, раскачивался мужик в зимнем пальто с полуоторванным воротником и галошах на босую ногу. Изредка он толкал дверь плечом и начинал нечленораздельно чего-то требовать.

-- Это где мы? - хрипло спросил Корсаков.

-- Как бы тебе объяснить... - Леня пошлепал губами, - замели нас, Игорек. Мусора замели, век свободы не видать!

-- За что?

Шестоперов помялся.

-- Видишь, дело какое... Я думал, ты еще в себе. Думал - остановишь, когда у меня уж совсем крыша поедет, а ты первым вырубился. А эти, - он кивнул в сторону спящих, - только рады подебоширить. Особенно Григорий.

-- Герман его зовут, - вспомнил Корсаков, - слушай, что мы пили? Башка разваливается.

-- Много чего, - уклончиво ответил Леня.

-- А забрали-то за что?

-- Было за что, - так же немногословно сказал Шестоперов. - Ладно, ты очнулся, и хорошо. Пора отсюда выбираться, - он подошел к двери, отодвинул мужика, и, ухватившись за прутья потряс, громыхнув засовом, - эй, сержант, поговорить бы надо.

Послышались шаркающие шаги. Сержант, дожевывая на ходу бутерброд, подошел к решетке.

-- Чего буянишь, а?

-- Я - известный...

-- Пусти, начальник, - мужик, увидев сержанта, оживился. Отпихнув Шестоперова, он припал к решетке, - не могу...

-- Я - известный художник, - в свою очередь оттерев бомжа, повысил голос Леня, - Леонид Шестоперов. Мои картины висят во многих музеях мира. У самого Михаила Сергеевича Горбачева...

-- Пусти...

-- А у Путина не висят твои картины? - спросил сержант, запивая бутерброд пепси и с сомнением оглядывая мокрую и местами грязную одежду живого классика..

-- У Владимира Владимировича пока нет, - у Лени прорезался солидный баритон, - но из администрации президента...

-- ...поимей сострадание, - ныл мужик.

-- ... и сказали, что рассматривают вопрос о приобретении нескольких полотен.

-- Вот, когда рассмотрят, тогда и поговорим.

-- ...буду ссать здесь!!! - неожиданно заорал бомж.

-- Ладно, выходи, - смилостивился сержант.

Он отпер дверь. Бомж, прискуливая, метнулся мимо него. Леня было вознамерился тоже выйти из "обезьянника", но сержант толкнул его в грудь, загоняя обратно.

-- Что за насилие!? - возмутился Шестоперов, - я бывал в Англии, в Голландии, в Германии и нигде не видел такого отношения!

-- Что, и там троллейбусы переворачивал? - усмехнулся сержант, запирая дверь.

-- Я буду жаловаться в европейский суд по правам человека, - пригрозил Леня.

-- Ага, и в ООН не забудь.

Шестоперов, отдуваясь от злости, забегал по камере.

-- Какие троллейбусы ты переворачивал? - поинтересовался Корсаков.

-- А-а... Костя сказал, что в девяносто третьем из троллейбусов баррикады строили, а он еще пацан был - мать не пустила. А мы как раз возле троллейбусного парка на Лесной были. Ну, выкатили один, дотолкали его до площади - там к Тверской под горку, хотели перевернуть. Тут нас и повязали.

-- Деньги у тебя есть?

-- Откуда?

-- Так... и у меня не больше сотни деревянных. В каком мы отделении? Корсаков, кряхтя, поднялся на ноги.

-- В десятом, вроде.

Игорь подошел к решетке, подергал ее.

-- Товарищ сержант, можно вас на минутку?

-- Мужики, вы меня достали, - сержант втолкнул в "обезьянник" бомжа и вновь запер дверь, - чего надо?

-- Вы не могли бы позвонить в пятое отделение.

-- В "пятерку"? Это на Арбате, что ли?

-- Ну да. Поговорите с капитаном Немчиновым - он меня знает. Меня зовут Игорь Корсаков.

Сержант ушел в дежурку, а Игорь присел на лавку, подвинув вольно раскинувшегося Германа. Время тянулось медленно, к горлу подступала тошнота, голова трещала немилосердно, а тут еще Леня метался по камере, как голодный лев в клетке.

-- ...о каких правах и свободах граждан можно говорить, когда честным людям крутят руки, сажают в камеру, лишая свободы? Вот, посмотри, - Леня засучил рукав куртки, - вот, видишь? Видишь? Руки крутили.

-- Леня, отстань, - страдальчески сморщился Корсаков. - Ты хотел, чтобы они тебе троллейбус помогли перевернуть? Нет, не хотел? Вечно у тебя какие-то дикие идеи: баррикады, революция. Тоже мне, Че Гевара.

-- Я этого так не оставлю!

-- Как пожелаешь. Только сержанта не зли, умоляю тебя.

Появившийся сержант отпер дверь и распахнул ее настежь.

-- Корсаков, на выход, - объявил он.

-- А мои товарищи?

-- Забирай, - согласился сержант, - хотя вот этого живописца я бы оставил. Для профилактики.

Шестоперов напыжился, но Корсаков наступил ему на ногу, предупреждая возможные протесты.

-- Спасибо, товарищ сержант. За нами не пропадет. Леня, буди своих "барбудос".

Они растолкали Константина и Германа, сержант проводил их до дверей.

На улице было холодно. Корсаков поежился, поднял воротник плаща и взглянул на часы. Было четыре часа утра.

-- Так, кто куда, а я домой, - сказал он. - Хватит приключений.

-- Игорек, ты чего? А подлечиться? Гляди-ка, - Шестоперов присел на корточки и вытащил из носка две бумажки по сто долларов каждая. - Есть мнение, что нужно посетить Ваганьковское. Вот Константин хотел поклониться Сергею Александровичу и Владимиру Семеновичу. Георгий, ты с нами?

-- А то! Только зовут меня Герман.

Корсаков прищурившись поглядел на Леню.

-- Слушай, Шест. А ведь раньше ты не имел привычки заначивать деньги от друзей.

-- Так это не от друзей...

-- За сотню нас не только выпустили бы, но и на дежурной машине отвезли бы в ближайший магазин. И еще здоровья пожелали бы.

-- Ха, сотню "зелени" ментам отстегивать, - возмутился Шестоперов.

-- Жлоб ты стал, Леня, на своем Западе, - в сердцах бросил Корсаков, развернулся и пошел в сторону площади Маяковского.

-- Игорек! Ну ладно, чего ты в самом деле? - Шестоперов пробежал несколько шагов, пытаясь задержать Корсакова, потом остановился, - ну, как знаешь. Что Константин приуныл? Сейчас помянем мастеров пера и дебоша. Ну-ка, Гвидон, лови тачку!

-- Сейчас поймаем, только я - Герман.

Добравшись до Маяковки, Корсаков купил бутылку пива и пересчитал наличность. Осталось около ста рублей. Метро было закрыто, а похмелье наступало нешуточное и он, махнув рукой, остановил первого попавшего частника.

-- До Арбата подбрось, командир, - попросил он и, сковырнув ключами пробку с бутылки "Балтики", присосался к горлышку.

Глава 3

Корсаков пересек Арбатскую площадь. Возле ресторана "Прага" наряд милиции грузил в "канарейку" компанию гостей столицы, пытавшихся прорваться в уже закрытый ресторан.

-- Только водки взять - и все! - кричал один, видимо, самый трезвый.

Пожав плечами Корсаков не оглядываясь прошел мимо. Если хотели водки, так чего проще - вон возле метро круглосуточная палатка.

Булыжная мостовая Старого Арбата была мокрая, фонари светили сквозь туманные ореолы. Арбат никогда не спит, во всяком случае теперь, когда из уютной московской улицы с малоэтажными домами с коммунальными квартирами, сделали нечто вроде музея под открытым небом. Именно нечто. Корсаков поморщился - он еще помнил действительно старый Арбат, воспетый Булатом Шалвовичем. А теперь... ну, что ж. Теперь улица кормит Корсакова и десятки, если не сотни других художников и музыкантов, поэтов и спекулянтов. Милиционеров и бандитов, проституток и нищих. Разве раньше пошел бы какой-нибудь иностранец, набитый "зеленью", прогуляться по подворотням столицы? Не пошел бы, а сейчас - успевай только за рукава хватать, рекламируя свой товар.

Игорь миновал целующуюся парочку напротив дома Александра Сергеевича и свернул в Староконюшенный переулок. Здесь было темно, но он знал здесь каждый камень - уже год, как Корсаков жил в выселенном доме. Вот и старый двор, окна пялятся в ночь пустыми рамами.

Игорь открыл скрипучую дверь, прислушался. Первый этаж давно облюбовала компания бомжей. Иной раз до утра гуляют, но сейчас было тихо: то ли упились до беспамятства, то ли просто спят, набив за день ноги хождением по дворам.

Год назад, когда Игорь и еще несколько художников собрались устроить в доме сквот - общежитие творческих личностей, старожилы решили проверить их на вшивость. Но художник нынче пошел крепкий - и выпить не дурак, и подраться, если приспичит. После нескольких баталий будущие соседи выпили мировую и с тех пор друг друга не трогали. Менты из "пятерки" - отделения милиции "Арбат", смотрели сквозь пальцы на самовольно въехавших жильцов, правда, при этом не забывая забирать свою долю от художественных промыслов. За год сквот прекратил свое существование - в доме остались только компания бомжей и Корсаков с соседом, Владиславом Лосевым - тоже считавшим себя художником.

Корсаков проверил дверь в подвал - там он хранил несколько картин, из тех, которые были ему особенно дороги, и поднялся на второй этаж. Ощупью нашел скважину замка - единственного дверного замка во всем доме, открыл дверь и облегченно вздохнул. Наконец-то дома. В короткий коридор выходили двери трех комнат, но лишь одна была более менее приличная - закрывалась и даже запиралась. Там Корсаков и жил вместе с Владиком. Рисовать Владик не умел совершенно, но по его теории нынче это и не требовалось.

-- Мое дело - изобразить что-то несусветное, а знатоки объяснят, что я хотел сказать своим полотном.

В общем-то он был прав, хотя давно миновали благословенные времена, когда любой, кто мог держать в руке кисть, имел шанс выгодно продать свои "таланты". А Владику и кисть была не нужна - он работал, в основном, шпателем и ценность его картин измерялась количеством израсходованной краски.

Игорь распахнул дверь. Комната была перегорожена облезлой китайской ширмой, на стенах висели картины в самодельных рамах. На полу горели свечи. В нос ударил плотный запах травки. За ширмой вполголоса переговаривались. На гвоздях возле двери висело кожаное женское пальто и армейская куртка Лосева. Корсаков закрыл дверь, скинул ботинки и прошел к своему лежбищу - пружинному матрацу на полу под окном, возле которого кучей были навалены законченные картины. Сбросив куртку, он повалился навзничь, совершенно обессиленный.

-- Это кто к нам пожаловал? - спросили из-за ширмы.

-- Я пожаловал, - проворчал Игорь. - Влад, выпить нету?